Держите ножки крестиком, или Русские байки английского акушера Цепов Денис
Максим Максимыч, будучи руководителем отдела рекламы и маркетинга, целыми днями сидел за своим, новейшей модели, четыреста восемьдесят шестым компьютером и играл в «Квейк».
«Крэпо-флю» в рекламе не нуждался, продажи зашкаливали, а зарплату платили по тем временам — о-го-го! С первой же зарплаты в целую тысячу долларов Максим Максимыч запланировал купить самое-самое, ну просто самое необходимое молодому менеджеру среднего, да что уж там мелочиться, высшего звена. Об этом, собственно, и рассказ, несмотря на затянувшееся вступление.
На первую половину вышеуказанной тысячи долларов в «Гостином Дворе» Максимом были приобретены: ослепительно-белый финский плащ с пуговицами из слоновой кости, коробка толстых сигар «Монте-Кристо», лаковые остроносые итальянские штиблеты с интригующим названием «Карпаччо», трость с латунным набалдашником в виде головы зайца с ушами, ящик пива «Гиннесс», две бутылки виски «Тичерс», три пакетика напитка «Зуко», два пакета пельменей «Сибирские» и бутылка «Чинзано» на случай блядства.
«„Гиннесс“ без „Тичерс“ — деньги на ветер!» — сказал Максим с видом ирландского джентльмена, которому отказали в пересадке печени. Празднику — быть! Все товары, приобретенные Максимычем, были такие аппетитные, что я жадно проглотил слюну, а печень моя, знающая о пересадке только понаслышке, тихо заурчала и приятно зашевелилась в правом подреберье. На мои настойчивые уговоры закончить грандиозный шопинг покупкой белой рубашки «Пикадор» с малиновым галстуком-бабочкой Максим Максимыч ответил, что, во-первых, за «Пикадора» я отвечу, а во-вторых, выглядеть, как официант из ресторана «Тройка», в его амбиции сегодня не входит, и, в-третьих, его старая военная рубашка, которая, я точно знаю, досталась ему от отца, а отцу — от его праотца, еще вполне даже «ничего». У моего друга оставалось еще пятьсот долларов.
Максим Максимыч, в третий раз уже за вечер, опять зачем-то пересчитал деньги, что-то пробубнил себе под нос, сам же себе что-то возразил, а потом, шевельнув левой бровью и спрятав заветные доллары в карман, многозначительно сказал: «Сейчас или никогда!» Я не придал значения его параноидальному бубнению, про себя подумал, что он опять жмет доллары на рубашку «Пикадор», и, мысленно обозвав его «жмотом бокситогорским», предложил поехать наконец уже в общагу, примерять трость, ботинки «Карпаччо» и искать женскую аудиторию на вечер, пока всех прекрасных дам общежития номер два не сняли жадные до блондинок институтские грузины. Стоять на Невском возле «Пассажа» на холодном февральском ветру было более неинтересно. Хотелось в тепло и выпить.
Предалкогольная озабоченность! Каждому знакомо это сладкое чувство. Легкая эйфория перед предстоящим общением с девушками, смешанное, но весьма приятное чувство от предвкушения виски с пивом, легкая дурашливая веселость перед началом ночных посиделок в общаге с гитарой. Так комфортно, когда планы на вечер уже определены, есть гитара, есть что выпить, и есть заинтересованная в прослушивании песен под гитару, «продвинутая» девичья аудитория, которая, если повезет, утром сгоняет за пивом и сделает вам перед уходом утешительный неторопливый… омлет. Вечер, тем не менее, пошел по другому, совершенно непредвиденному и, как позже выяснилось, брутальному сценарию.
С приездом в общагу Максим Максимыч сделался неразговорчив, хмур и мрачен. Он сидел за столом, раскачиваясь и обхватив голову руками, рисовал какие-то стрелы и завитушки на лежащей на столе газете и повторял: «Сейчас или никогда, сейчас или никогда…» Я не на шутку испугался за друга, заподозрив, что от регулярного употребления «порошка от гриппа» у него помутился рассудок. Надо предложить ему пива, подумал я. Если откажется — вызываю «скорую». От пива Максим отказался. Кнопки экстренного вызова «скорой» в комнате триста двенадцать второго общежития Первого меда не было.
— Макс, да что с тобой? Мы бухаем сегодня или нет? Кукушкина, Скамейкина, Белоконь и Махлова со стоматфакультета уже полчаса как помылись и нервно курят туда-сюда по коридору в чулках, на каблуках и в педикюре. Духами воняют так, что у арабов со второго этажа зубы крошатся!
— Да погоди ты… успеешь нажраться еще. Ты, кроме баб, о чем-нибудь вообще думать можешь? Я тут машину присмотрел, понимаешь, ма-ши-ну! Ты представляешь, сколько возможностей откроется для экстремальных походов? Да мы в такие места зарулим, ты с ума сойдешь! В Новгородчину поедем! На Псковщину! В Будогощь! Да хоть и на Урал! На Ямал! На Землю Франца-Иосифа! — Максим даже покраснел от волнения.
Это, конечно, в корне меняло дело.
Иметь свою машину было круто. Своя машина — это не только престижно… Своя машина — это поездки по ночному городу, и, в перспективе, не исключено, что даже секс-туры по деревням Золотого Кольца России с остановками на ночлег в избах одиноких доярок, агрономш и сельских учительниц. Своя машина открывала перспективы серьезных дальних походов, походов автомобильных, и совсем с другим уровнем трудностей. Это вам не в ЦПКО на сухом спирту сардельки жарить!
— Машина — это супер! Покажи объяву?
Максим Максимович подвинул ко мне газету бесплатных объявлений, где в разделе «Продается» обведенное многократно черной ручкой значилось зачитанное Максимычем практически до дыр объявление:
Продается «Москвич-412» в хорошем состоянии.
Экспортный вариант. Много лошадиных сил.
Мощная надежная машина.
Цвет — белый. Цена — 500 у. е.
Обращаться по телефону.
Спросить Рувима.
— Ты понимаешь? У меня как раз есть пятьсот у. е.! Надо брать… Надо брать… Уйдет же… За такие деньги — только «Запорожец», понимаешь? А «Москвич» — это совсем другой уровень!
Ничего не зная об уровне «Москвича», я, тем не менее, заметил, что уровень эндорфинов в голове у Максимыча явно перевалил за отметку нормы, и с этим надо было что-то делать.
Тем временем на горизонте появился спящий до этого момента Славка Петриченко. Он перед планируемыми посиделками выспался, был одет в джинсовую куртку без рукавов и густо пах одеколоном «One Man Show».
— О! Автомобиииииль! — Петриченко голосом изобразил Якубовича и на мгновение даже стал на него немного похож.
— «Мерседес»? «Феррари»? «Ламборджини Дьябло»? Может, не дай бог, «Жигули»? Надо брррать! Ударррим, как говорится, по распиздяйству и бездорожью!
Мы знали, что Слава любил звук собственного голоса больше, чем здравый смысл, и при обычных обстоятельствах не придали бы его тираде особого значения. Но нервы были на пределе, и поэтому, как ни парадоксально, Славкин голос решил все.
— Надо брать! — Макс схватил газету и быстрым энергичным шагом двинулся к вахте общежития. Там дежурила тетя Лена, и у нее был телефон. Через час мы, ежась от холода, стояли у метро «Проспект Просвещения» и ждали таинственного Рувима. Рувимом оказался худощавый, лет двадцати пяти, владелец ларька с лаконичным названием «ООО „Али-Баба“. Шаверма. Пиво». Чтобы, не дай бог, не спугнуть продавца «ламборджини», Максим приблизился к нему один. Они минут пять что-то обсуждали с Рувимом, потом зашли сначала за ларек, где, видимо, был припаркован заветный «Москвич», потом в здание с надписью «Нотариус», и через каких-то полчаса мы увидели довольного, как нерпа, Максимыча с пачкой документов, скользящего по февральскому льду проспекта Просвещения навстречу мечте. Рувим с добродушной улыбкой смотрел ему вслед и еле заметно покачивал головой. Все были счастливы. Особенно — Максим. Темнело. «Москвич» оказался действительно ослепительно-белым. И даже, казалось, светился в темноте. Его обтекаемый аэродинамический профиль завораживал. Потрескавшиеся желтые дерматиновые сиденья без подголовников свидетельствовали о винтажности покупки. Взревел мотор, и мы, произведя облако черного дыма, выехали на проезжую часть.
— Как руля слушается, а? — почти пропел Макс. — А клиренс! Клиренс какой!
— Какое сцепление!!! — восторженно добавил Петриченко.
Я не знал, что такое клиренс, и молча смотрел на маленькое черное радио, вмонтированное в приборную панель «Москвича». Мало того что оно мне чем-то отдаленно напоминало лобок моей однокурсницы Айгузели Бабаевой, так еще и что-то громко и неразборчиво шипело и булькало на ультракоротких волнах. Настроить маленькое черное радио на нечто музыкальное или хотя бы, на худой конец, ритмичное, так же как в свое время лобок Айгузели Бабаевой, мне не удалось.
Первые тревожные нотки прозвучали уже на Светлановском проспекте. На светофоре, в момент, когда желтый свет уже начал едва заметно зеленеть и все автолюбители уже прекратили сосредоточенно ковырять в носу и принялись потихоньку подгазовывать и поглядывать друг на друга с целью обогнать, в руках у Максимыча, пытавшегося воткнуть первую передачу, неожиданно осталась… палка-переключалка скоростей. Такого казуса не ожидал никто. Максим Максимыч, яростно вращая подбородком и издавая звуки, в основном, нелитературного звучания, попытался энергично засунуть переключалку обратно в гнездо, но безуспешно. Игнорируя настойчивое бибиканье автолюбителей, Максим, собрав в кулак волю и остатки разума, подобно катапультирующемуся пилоту истребителя «Миг-28», решительно и спокойно нажал кнопку «аварийных огней», чтобы расслабленно, по-дембельски и без лишнего стресса устранить неисправность.
Эффект превзошел все ожидания. После нажатия кнопки «аварийных огней» двигатель «Москвича» громко и как-то «металлически» пукнул, щелкнул и замер навеки. Скорее всего, двигатель бы «стуканул» и без нажатия кнопки, но эффект совпадения был ошеломляющим.
— Твою мать! — прошипел Максим Максимыч и попытался открыть дверь «Москвича», чтобы поднять капот, обнажить мотор и исправить досадную поломку прямо на светофоре Светлановского проспекта. Дюралевая ручка, открывающая двери, отломилась и также осталась в руках у Максимыча.
— Может, масла долить? — робко посоветовал я.
— «Ламборджини Дьяболо»! Мы все тут умрем! Спасайся!!! — истерично заверещал с заднего сиденья Петриченко, но Максимыч посмотрел на него так, что у Славы на спине промок пуховик, и он тут же заткнулся.
Кое-как выйдя из останков «Москвича» и подняв капот, мы пытались, стоя посреди проезжей части, вернуть к жизни этот чудо-продукт отечественного индустриального онанизма. Стемнело, и пошел снег с дождем. «Москвич», как уже поняли уважаемые читатели, умер не приходя в сознание и на наши реанимационные мероприятия не реагировал. Втроем нам удалось докатить его до первой подворотни. От дождя водно-эмульсионная краска, которой, как оказалось, был покрашен «Москвич», несколько потекла и мешала Максимычу рулить. На протяжении всего пути домой в общагу мой друг обещал засунуть рукоятку переключателя скоростей продавцу в сигмовидную кишку.
Приехали поздно, посиделки, конечно, пришлось отменить. Просто выпили по сто пятьдесят виски, чтобы согреться, да и легли спать.
Утро не предвещало ничего хорошего. «Москвич» за ночь так и не выздоровел, пятисот долларов было жалко до боли в селезенке даже нам со Славкой, не говоря уже про Макса. В идеале, конечно же, нужно было пойти к Рувиму в ларек и, объяснив ситуацию, возможно, даже надавить ему на совесть и попытаться вернуть деньги. Но я, помнивший, как иронично вчера вечером смотрел Рувим в спину счастливо удаляющегося Максим Максимыча, понимал, что затея эта обречена на неудачу. Нужен был план. Хитрый, дерзкий и нестандартный.
— Макс, а что, если одолжить у Григорьева джип, заделаться бандитами и наехать на треклятого Рувимку? — предложил я.
Другого выхода не было.
В восемь вечера черный тонированный «ниссан патрол» Стаса Григорьева вкрадчиво остановился прямо на тротуаре перед ларьком «ООО „Али-Баба“». За рулем сидел брутальный и стриженный наголо Максимыч в черной кожаной куртке и солнцезащитных очках. На заднем сиденье сидели с не менее угрожающим видом: Славка Петриченко, я, в берете израильской армии и в американских военных ботинках, и зачем-то захваченный нами с собой интерн кафедры психиатрии Реваз Папулия, обкуренный до изумления и постоянно прыскающий в кулак от смеха. Реваз, я подозреваю, был взят нами из-за его габаритов и дубленки. При росте два метра он весил сто пятнадцать килограммов. Трехдневная грузинская щетина делала его похожим на мексиканского головореза из фильмов Тарантино. В драках Реваз ранее не участвовал.
— Эй, сюда подойди… — начал Макс тщательно отрепетированный наезд на Рувима. — Узнаешь деталь, ебта? — Максим многозначительно показал Рувиму рукоятку от переключателя скоростей погибшего «Москвича» с обличающей надписью «АЗЛК».
Далее, как и положено было по сценарию, Петриченко вышел из джипа и хриплым голосом произнес: «Пацаны! Валить его надо, валить, валииить! Щас еще братва подъедет». Я по сценарию должен был тоже выйти из машины в берете израильской армии, камуфляжных штанах и в американских армейских ботинках, и начать агрессивно и очень рукопашно разминаться, всем своим видом давая понять Рувиму, что сейчас его будут долго и профессионально бить. Была одна проблема. Я очень, очень хотел в туалет.
Две бутылки «Балтики 3», выпитые перед выездом для храбрости, вызвали такой приток к мочевому пузырю, что о рукопашной разминке в стиле Чака Норриса не могло быть и речи. Возникла пауза. Ошарашенный Рувим понял, что его сейчас, возможно, будут убивать, но от страха не мог произнести и слова.
— Отдавай пятьсот баксов, сука, и скажи, где тут у вас туалет, — выдавил я, как мне показалось, грозно.
— Пятьсот баксов каждому, ебта! — произнес вошедший в раж Петриченко.
Он размахивал перед лицом Рувима пальцами и передвигался на полусогнутых, чем стал весьма напоминать приблатненного гнома.
— Где туалет, я спрашиваю? — Я понял, что сейчас надую в штаны и сорву операцию по устрашению Рувима.
Рувим молчал.
— Да я тут сейчас все обоссу! — как можно более свирепо зарычал я, вспомнив, что, по сценарию, должен изображать армейское быдло. В принципе, я был не далек от указанного состояния.
Рувим стал бледный, как бумага в клеточку. Он достал из кармана вчерашние пятьсот долларов и дрожащей рукой протянул их Максу.
— «Москвич» заберешь на Светлановском, в подворотне, — сказал Макс, кидая Рувиму ключи. — Еще раз куплю у тебя «Москвич» — убью!
— Ну че, мы едем? — Из окна «ниссана» высунулась довольная физиономия Реваза Папулия, жующая гигантский хот-дог.
Черный «ниссан» с мафиози победоносно отъехал от ларька и скрылся в направлении Петроградской стороны. Через сто метров он остановился, и из него выбежал на высокой скорости по направлению к кустам солдат израильской армии в американских ботинках.
Рувим остался стоять перед ларьком «ООО „Али-Баба“», видимо размышляя, зачем таким крутым бандитам на джипе с тонированными стеклами понадобился ржавый «Москвич-412», выкрашенный водоэмульсионной краской, с черным приемником, напоминающим лобок Айгузели Бабаевой.
Суши-роллы и рок-н-роллы
Утро выдалось солнечным и, бесцеремонно заглядывая в окно комнаты триста двенадцать, обещало прекрасный и солнечный день, полный хороших событий и интересных знакомств. После операции по вызволению денег за «Москвич» у Максимыча в активе оставались следующие товары: белый финский плащ с пуговицами цвета слоновой кости, ботинки со странным названием «Карпаччо», коробка сигар «Ромео и Джульетта», трость с латунным набалдашником в виде головы зайца и пятьсот долларов США.
Хотелось веселья и женского внимания. Нужно было что-то делать. Гулять в белом плаще туда-сюда по коридору общежития номер два, пугая студенток из Шри-Ланки, Максимычу к тому времени уже порядком наскучило, а нам со Славкой, если честно сказать, было нелюбопытно с самого начала. Нужно было идти «в люди», на Невский, где водились самые красивые в Питере девушки, но сначала — на Садовую, где в специальном элитном ларьке продавали дивный молдавский портвейн «Кодрулуй». Портвейн этот нарыл восемьдесят бутылок тому назад Петриченко, которого привлекло то ли буквосочетание «луй» в названии портвейна, то ли копеечная цена дивного напитка, но в один поистине прекрасный день он пришел в общагу с двумя огромными сетками, в которых таинственно позвякивали бутылки (вот так: «коц-коц-коц»), и с порога прямо рубанул:
— Что на «Кодру» начинается, на «луй» кончается?!
И сам себе пафосно ответил:
— Божественный напиток «Кодрулуй», король слабоалкогольных прохладительных шербетоподобных напитков из штата Небраска!
Не спрашивайте меня, почему именно из штата Небраска, — надо знать Славу Петриченко. Скорее всего, просто слово понравилось. Пился «Кодрулуй», в отличие от других молдавских марочных «стенолазов», на удивление легко. После небольшого употребления этого божественного нектара можно было легко и тонко шутить, быстро передвигаться на цыпочках и ненавязчиво кокетничать с миловидными первокурсницами.
Когда, после двух бутылок на троих, наступало умеренное опьянение, хотелось, проникновенно и торжественно надувая щеки, петь под гитару «Очаровательные глазки», смело заглядывать девушкам в декольте и брутально курить красный «LM», многозначительно пуская дымные колечки в потолок. О том же, что происходило после массового употребления напитка «Кодрулуй», не помним не только мы, но даже общажная вахтерша-ниндзя тетя Маша. Так как пятьсот долларов в общаге разменять было негде, до Садовой ехали на трамвае. Как на зло, доллары в элитном ларьке не принимали, и на портвейн пришлось «скрести по сусекам». Наскрести удалось на одну бутылку «Кодрулуя» и пирожок с мясом. Возникло ощущение, что концессия терпит крах. Несмотря на то что деньги прямо-таки шевелились в кармане Максимыча, быстро и со вкусом потратить их не получалось.
Девушек, гуляющих по Невскому и заглядывающих в глаза проходящим мимо юношам, бутылка молдавского портвейна, надкусанный пирожок с мясом и постоянно прикидывающий в уме курс доллара к рублю Максим Максимыч в белом плаще с пуговицами цвета слоновьей страсти не привлекали.
Дойдя до Дворцовой площади, выпив портвейн и так никого не очаровав, мы поняли, что необходимо менять стратегию.
— Алё, Стас?! Чё делаешь? — беззаботно и ласково спросил Макс, прикрывая гигантскую телефонную трубку «Моторола» от холодного балтийского ветра. Помычав и похмыкав минуты две, Макс наконец многозначительно прошептал: «Сидит в караоке-баре. Жрет бизнес-ланч на корпоративную кредитку. Тоскует».
— По нам? — с надеждой спросил Петриченко.
— Нет, вообще. Ну, так мы едем?! — утвердительно спросил в трубку Макс.
Бар «Робертино» потрясал роскошью. Концепция караоке-бара для «богатых певцов из народа» была выведена за орбиту совершенства. Все, что требовалось от «солиста», это заплатить двадцать у. е. за песню и потрясти публику своими вокальными данными.
К таланту прилагались — стереосистема «Боуз», гигантский экран, где слова песни появлялись золотыми буквами на золотом же фоне, сырое яйцо «Фаберже» и четыре живые бэк-вокалистки в черных колготах. Григорьев уже сидел весьма навеселе, распевшийся и окруженный со всех сторон поклонницами своего таланта.
— Чуваки, я сегодня просто обязан потратить неприлично большую сумму денег! На корпоративной кредитке образовалась неучтенка. Размеры неучтенки… — и он прошептал на ухо Максу нечто такое, от чего у его трости с латунным набалдашником в виде головы зайца встали уши. Тем временем я почувствовал, что у меня за спиной кто-то топчется:
— Добрый вечер! Меня зовут Эдуард. Я сомелье. Могу я предложить господам карту вин?
— Значит, так, — перебил его Григорьев. — Отдельный кабинет! Бутылку двадцатилетнего «Гленфиддика», женщину, суши и яблочный сок.
— Может быть, девушкам, э-э-э… шампанищенского? — елейным голосом прошелестел Эдуард. — …«Моёт Шандон», «Боллинджер», «Лорен Перье», «Вдова Клико»… — Глаза его налились добротой и участием. Девушки преданно потерлись о ногу Григорьева.
— Да, две «Вдовы Кличко» и клубники! — сказал Григорьев и зачем-то заговорщицки подмигнул Максим Максимычу, пытающемуся тем временем раскурить сигару «Ромео и Джульетта», по неопытности забыв отрезать от нее кончик.
— Есть свежая земляника! — произнес официант и, посмотрев на Макса, добавил: — А вам я принесу гильотинку!
— Электрический стул себе принеси! Робеспьер хренов, — огрызнулся Макс, но его колкий выпад утонул в белозубой улыбке официанта.
Отдельный кабинет завораживал. Из стен, обитых черным шелком с белыми цветами, сочился тусклый розовый свет. Двадцатилетний виски со льдом заманчиво ждал своего часа в запотевших стаканах толстого стекла. В полумраке стоял большой стол, на котором лежала… ослепительной красоты обнаженная девушка. На девушке аппетитно и густо располагались… суши. На груди, едва прикрытой листиком салата, можно было найти нигири-суши с семгой. Калифорнийские роллы облюбовали правое подреберье. В проекции селезенки можно было найти копченого угря, а в правой подвздошной области — морского гребешка и копченого кальмара. И, наконец, бугор Венеры призывно украшала гигантская розовая креветка. От девушки заманчиво и как-то по-доброму пахло рыбой.
Ни я, ни Максимыч, ни Славка до этого суши не ели. Тем более с поверхности голой тетеньки. Нас одолевали смешанные чувства. Голод соперничал с робостью и возбуждением, видимо, от бесстыдного разглядывания обнаженного женского тела.
— Извините, пожалуйста, — обратился Максим Максимыч к женщине-тарелке. — А как вас зовут?
— Любовь, — скромно ответила девушка.
— А отчество? — зачем-то спросил Максим Максимыч, после чего окончательно смутился и покраснел.
— Любовь Александровна. — Девушка улыбнулась, и суши призывно колыхнулись на ее матовой коже. — Вы кушайте, не стесняйтесь…
Не сговариваясь, мы все как один потянулись к заветной креветке. Возникла неловкая пауза.
— Люба, хотите выпить? — сказал Макс, хоть как-то пытаясь разрядить обстановку.
— Хочу. — Любовь Александровна осторожно подняла голову, сделала большой глоток виски и закусила калифорнийским роллом из своего правого подреберья.
— Вообще-то я в Герцена учусь, на втором курсе, а здесь просто подрабатываю по выходным. — Любовь Александровна в душе наотрез отказывалась быть женщиной-тарелкой и предпочитала живое общение. — А можно еще выпить?
Наша суши-модель была так порочно и одновременно невинно красива, что мне захотелось отдать ей свой старый клетчатый английский пиджак, усадить ее за стол, а самому, прикрывшись листьями салата, до конца жизни работать подносом для сырой рыбы с рисом.
Стараясь не смотреть на гладкий, как морская ракушка, лобок будущей учительницы географии, я налил ей еще виски. Григорьев, который знал о суши все, тем временем с видом умудренного жизнью самурая, прагматично и не спеша, смешивал соевый соус с васаби в специальной миске. Он уже месяц безуспешно пытался завоевать сердце Ксюши, хирургической медсестры из Свердловской больницы, и голые женщины, отличные от Ксюши, его последнее время интересовали мало. Было всего пять часов вечера, а мы уже выпили бутылку виски, три «Вдовы Куликовых» и намеревались проверить, дома ли «Периньон».
— Станислав Геннадьевич, подайте, пожалуйста, хрен! — Захмелевший Славка протянул руку, чтобы принять от Григорьева смесь васаби и соевого соуса, но промахнулся, и миска с огненной смесью вылилась… прямо на креветку, то бишь в святая святых Любови Александровны, будущего педагога и классного руководителя. С истошным криком «Твою мать!» Любовь Александровна ломанулась со стола, схватила кувшин с яблочным соком и стала лить его на пылающий от васаби бритый лобок.
Вечер перестал быть томным. Зашедший посмотреть, «у всех ли нолито», сомелье Эдуард с интересом посмотрел на Любовь Александровну, яростно подмывающуюся яблочным соком.
— Может быть, еще шампанского? — предложил он как ни в чем не бывало.
Любовь Александровна, матерясь и роняя на пол суши, стремительно убежала, должно быть, принимать душ в подсобное помещение караоке-бара. Я сочувственно проводил ее взглядом.
Вечер подходил к логическому завершению, ни суши, ни виски, ни шампанского больше не хотелось. Григорьев, исполнив что-то из Фрэнка Синатры, сорвал очередные аплодисменты, а Петриченко вальяжно ковырял вилкой в ведерке земляники.
Пора было переносить веселье в более привычную и, что немаловажно, более интимную обстановку. Например, в общагу номер два. «Бутылочку „Перье“, лед, пачку „Лаки Страйк“ и счет!» — небрежно бросив корпоративную карточку «American Express» на столик, попросил Григорьев.
Точную цифру на счете я не помню. Помню только, что чек был метра полтора и земляника стоила сто пятьдесят у. е. (по пять у. е. за ягодку). Наши взоры обратились на Стаса. Неторопливым и привычным движением Григорьев пододвинул карточку к Эдуарду.
— Сию минуту! — сказал Эдуард и удалился в темноту, откуда минуты через три появился обратно. — Извините, можно вас на минутку? — нежно подозвал он Стаса.
Григорьев, конечно же ожидавший, что его позовут еще спеть на прощание, картинно встал из-за стола и раскланялся. Девушки за нашим столом начали аплодировать. Голос у Григорьева действительно был хороший. На бис, тем не менее, петь не пришлось. Григорьевская корпоративная карта «Америкен Экспресс» не хотела платить за веселье. Видимо, пока мы кобелировали, ели рыбу с лобков студенток пединститутов и пили двадцатилетний «Гленфиддик», заокеанские хозяева Григорьева обнаружили неучтенку и ликвидировали ее вместе с нашей надеждой на халявный ужин.
То ли кредит на карте был исчерпан, то ли еще что, но платить нужно было живыми деньгами. Дамы из аудитории, почуяв неладное, быстро и незаметно свинтили, видимо испугавшись, что их оставят в залог. Наличных денег у Григорьева хватало только на половину счета. Славка внезапно вспомнил, что весь вечер хотел в туалет. Макс недружелюбно смотрел на счет и с исступлением ковырял в тарелке васаби антенной гигантского сотового телефона «Моторола».
С пятисот долларов принесли сдачу в рублях. На сдачу можно было всем четверым доехать до общаги номер два на трамвае. Мы грустно шли по улице Восстания. Максим Максимыч, в белом плаще с пуговицами цвета слоновой злости, прикидывал в уме, сколько раз можно на пятьсот долларов спеть «Очаровательные глазки» в общаге номер два. Цифра получалась астрономическая. Голова зайца на трости Максим Максимыча трагично сложила ушки и смотрела сочувственно, как бы давая всем понять, что тоже скорбит о пропитом «Москвиче» и о сорвавшихся «колядках». На лацкан моего старого английского клетчатого пиджака грустно и безысходно прилип хвост от вареной креветки с лобка Любови Александровны из караоке-бара «Робертино». От смеси виски, шампанского и портвейна «Кодрулуй» немного болела голова, как бы предупреждая, что за завтрашний бодун тоже уже заплачено.
Держите ножки крестиком!
Иногда бывает, что дети рождаются в самых неожиданных местах. То и дело мы, акушерские работники широкого профиля, выбегаем ловить новорожденных то на госпитальную парковку, то в стоящую перед входом в приемный покой машину «скорой помощи», то еще куда… Обычно бывает очень весело: женщина тужится на сиденье своего «бентли», акушер пытается втиснуться между женщиной и обитым красным деревом спидометром, педиатр с корзиной стоит наготове, а папаша большими глазами смотрит, как его кожаный салон заливают околоплодные воды и прочие физиологические жидкости.
Но однажды было еще драматичнее. Роузи, мать четверых детей, ожидающая своего пятого, и, по уверениям мужа Роузи, последнего ребеночка, приехала совсем заранее. Тридцать восемь недель, воды не отходили, схваток нет. На вопросительный взгляд акушерки Роузи ответила с шотландской прямотой, что, дескать, так получилось, что четвертого своего ребенка она родила дома… в унитаз. Младенца отловили и отмыли, но неприятный осадок остался. Решили, наверное, что будет сантехником, они в Англии, кстати, получают фунт за минуту работы. А как все получилось — отошли воды, схваток не было, так, слегка кольнуло в боку. Ну и решила сходить, так сказать перед родами, по-большому. Результаты — три килограмма восемьсот граммов — превзошли все ожидания. Родила за одну внезапно «накатившую» схватку.
И теперь Роузи сказала, что, дескать, было ей чувство, что вот-вот она начнет рожать, и решила приехать заранее. Бригада с уважением отнеслась к предчувствиям Роузи и, заверив ее, что никаких родов в унитаз больше не предвидится, выделила ей шикарную родильную комнату и подключила живот к аппарату КТГ.[34]
Через два часа захожу в родилку, Роузи лежит, читает дамский роман.
— Ну и где беби? — спрашиваю.
— Похоже, ложная тревога, док. В боку не кольнуло, значит, беби еще не готов. Я, наверное, домой пойду? А то там Гарри с четырьмя спиногрызами сам не справится, чует мое сердце…
— Нет уж, Роузи. Давайте-ка мы вас лучше на дородовое положим, душечка вы моя. Если до завтра ничего не произойдет, то тогда домой, о'кей?
Через пятнадцать минут я, пробегая из одной родилки в другую, увидел, как Роузи утиной походкой направляется к лифту. На дородовом отделении ее ждали кровать, ужин и «Кто хочет быть миллионером» по телику. Нажав кнопку лифта, она остановилась, вздохнула и потерла правый бок.
— Что, начинается, Роуз? — спросил я озабоченно.
— Да нет… так, слегка в боку кольнуло… не то, что вы подумали… уже прошло.
— Ну, ты сообщай, если чего начнется…
Через полчаса, когда я только заварил себе чайку с лимоном и достал сандвич с семгой и свежим огурчиком, сработал «краш-блип».
Пи! Пи! Пи! Пи!
— Экстренный вызов неотложной акушерской бригады в дородовое отделение! Акушерская бригада в дородовое отделение! Акушерская бригада в дородовое отделение! — визгливым голосом кричала тетенька из свичборда.
Вызвав лифт по экстренной кнопке (эта суперкнопка блокирует все остальные кнопки и присылает тебе лифт с недовольными пассажирами, едущими по своим делам), я через минуту оказался в антенатальном отделении. Сзади рысили анестезиолог и педиатрический реджистрар. В дверях отделения меня встретила бледная акушерка Джесс.
— Комната восемь рожает в унитаз!
— Твою мать!
Вбегаю в женский туалет, смотрю, и впрямь наша Роузи — опять рожает в унитаз! На этот раз кроя матом на чем свет стоит. Ее держит за руки другая бледная акушерка — Линда. Вылавливаю из унитаза младенца, зажимы на пуповину, педиатр, отсос, кислород. Кричит! Родили послед и попытались водрузить Роузи на подъехавшую каталку. Она не захотела.
— Да что я, сама не дойду? — И раздосадованная Роузи ковыляет к своей кровати, оставляя за собой кровавые следы.
— Роузи, что же случилось?
— Док… сорри. Глупая я корова. Кольнуло в боку… но не так, как в прошлый раз… совсем не так. Я… я подумала — вряд ли начинается, но все равно, схожу-ка я по-большому…
Через шесть часов Роузи ушла домой, оставив нам на столе коробку конфет и открытку с надписью:
«Дорогая акушерская бригада! Большое спасибо за то, что вы спасли моего сына Бобби, выловив его из унитаза. Видимо, все-таки это мой стиль родов. А сантехников в семье мало не бывает. Может, приду через годика два снова.
Ваша Роуз О'Салливан.»
Секс во время беременности — нужно ли это нам?
Большинство женщин находят сексуальные отношения привлекательными. Так уж был задуман этот хитрый проект под названием «человек». Вместо того чтобы каждый раз лепить из теста Адамов, а из Адамовых ребер Ев, Дизайнер решил, что гораздо более забавно будет сделать так, что Адамы и Евы будут размножаться сами. Для этого всем нам в мозг была прикручена специальная штука, которая, начиная с юного возраста и заканчивая преклонными годами, «капает нам на психику», заставляя испытывать при виде представителя противоположного пола приятнейшие и ярчайшие из эмоций и совершать при этом глупейшие из поступков.
Ни для кого не секрет, что все эти стихи, сонеты, ожерелья из алмазов, надушенные письма и резаные вены, все эти признания, слезы, геройские поступки и коварные интриги задуманы Дизайнером лишь для одной цели — размножения. И поэтому — вот вам, получите: стихи, вены, килограммы губной помады, трусы со стразами, письмо Онегина Татьяне и прочие невероятные страдания. Сложно сказать, как там дальше получилось… То ли Дизайнеру наскучили размножающиеся человеки, и он перестал модерировать процесс, то ли человеки «просекли фишку» и, пока Дизайнер дремал, изобрели презерватив, спираль и контрацептивные пилюли, но факт остается фактом — ежедневный секс с целью воспроизведения себе подобных становится все менее и менее модным. А секс исключительно ради удовольствия — все более и более популярным.
И когда, наконец, запланированно или случайно, секс приводит к своему конечному результату — к беременности, а не оргазму, как подумали мужчины, и не к свадьбе, как подумали женщины, — возникает дилемма. С одной стороны — биологическая цель достигнута, беременность прогрессирует, живот растет, солененького хочется. Секса больше как бы не надо, по крайней мере, ближайшие сорок недель.
Секс при беременности, если логически рассуждать, это «масло масляное» и не несет никакой биологической нагрузки. Например, в мире животных волчицы, куницы и медведицы, узнав о своей беременности, тут же обрубают все романтические отношения с противоположным полом. Нету, знаете ли, смысла… И «мужские звери» это понимают и особо по этому поводу не переживают.
Самочкам человека, то есть женщинам, принадлежащим, кстати, к классу млекопитающих, при беременности, напротив, нередко хочется половых отношений. (Исключение составляет одна моя знакомая, которая, будучи беременной, хотела не секса, а лишь маринованных зеленых помидоров молдавского производства в трехлитровых банках с ржавыми крышками. Она поглощала их в индустриальных количествах и была счастлива.)
Почему это вдруг беременность должна мешать нашим удовольствиям? Но то ли аналогии с лисицами-куницами все же несколько смущают, то ли здравый смысл показывает свой строгий лик, но беременные женщины идут за «разрешением на секс» к гинекологу. Они напуганы мифами о вреде секса во время беременности, рассказанными мамами и бабушками, они встревожены своим стремительно меняющимся телом, они напуганы, что мужья, не получив желаемого, тут же уйдут к своим небеременным секретаршам. И женщины идут к гинекологу, чтобы разузнать все о сексе, хоть и болит спина, постоянно хочется писать, больно ходить, привязалась молочница и вообще «сейчас не до секса».
Несмотря на то что секс при неосложненной беременности совершенно безопасен, мифы об этом разнообразны и пугающи. Например, сильно поверье, что секс при беременности непременно приводит к выкидышу, преждевременным родам или уродствам плода. Также бытует мнение, что ребенок, родители которого занимались сексом во время беременности, будет страдать «морской болезнью», когда вырастет.
Давным-давно дежурил я клиническим ординатором в одном уездном роддоме. По ночам клинические ординаторы обычно сидят в приемном отделении и заполняют истории болезни. За этим занятием меня и застали молодожены из совхоза «Коммунар», чета Тряпкиных, приехавшие в этот роддом в четыре утра на молоковозе. Тетенька явно рожает, полное раскрытие шейки матки, но головы младенца еще не видно.
Оформляю приемную историю в полусне и, глядя одним глазом, задаю вопросы по прописанной в бланке форме. Дохожу до раздела «Когда у вас было последнее половое сношение?». Не знаю, зачем истории родов образца тысяча девятьсот восемьдесят шестого года понадобилось спрашивать об этом у нормальной беременной женщины с доношенным сроком в активной фазе родов, но в четыре утра об этом как-то не задумываешься. Ответ: «Ой, доктор… только что, прямо десять минут как…» — сразу же привел меня в чувство. Честно говоря, такого ответа я услышать не ожидал. Сон как рукой сняло…
При дальнейшем «расследовании» выяснилось, что с началом схваток молодожены загрузились в совхозный молоковоз и направились в родильный дом. По дороге решили сделать остановку и не смогли, так сказать, устоять. «Эх, последний раз! Потом долго не до этого будет…» — и прямо на руле молоковоза (о чудеса гибкости) согрешили. И муж, и жена Тряпкины очень стеснялись, загадочно переглядывались и хихикали. Нет, мне-то что… ради бога… если хочется, то почему бы и нет, подумал я, прикидывая в уме возможные медицинские причины, почему же все-таки больше «нет», чем «да»…
Не найдя существенных медицинских причин, я повез рожающих односельчан в родилку, где и доложил о произошедшем ответственному дежурному врачу Элеоноре Палне. Элеонора Пална, врач-акушер с тридцатилетним стажем и высокой прической а-ля Мардж Симпсон, невозмутимо сказала: «Вот, а потом такие родители удивляются, что у них ребенок в школе плохо успевает! Как же ему успевать, когда ему еще до рождения родной отец собственным членом все мозги отшиб?» Это неожиданное открытие надолго завладело моим воображением и подсознательно привило самой идее секса при беременности некий антигуманный оттенок.
В заключение скажу лишь, что если ваша беременность проходит без проблем и вам все еще хочется чувственной любви, то сексом заниматься совсем не вредно. Главная рекомендация: можно, но только осторожно. В случае, если беременность затянулась и перевалила за сорок недель, то, как говорят старожилы, нет лучше народного метода родовозбуждения, чем старый добрый «бабушкин» метод. Но помните: где-то там, куда вы обычно занимаетесь сексом, теперь живут люди.
Точка «Джи», где ты?
Да, немало есть сказаний о точке «Джи». Для тех, кто не в курсе, объясню: точкой «Джи», или точкой Граффенберга, принято называть область на передней стенке влагалища, механическая стимуляция которой якобы неминуемо приводит девушку в состояние мощнейшего оргазма, сравнимого только с полетом в космос на ракете. Загадочная эротическая область была впервые описана немецким гинекологом Эрнстом Граффенбергом в тысяча девятьсот сорок четвертом году. По непроверенным рассказам старожилов, находясь в Берлине, под бомбежками союзной авиации и неусыпным контролем гестапо, Эрнст и три его аспирантки, имена которых остались неизвестными (допустим — Хельги), путем упорных экспериментов обнаружили новую мощнейшую эрогенную зону, находящуюся между уретрой и передней стенкой влагалища. Открытие держалось в строжайшей тайне, и, в общем-то, Эрнста было можно понять: поди объясни потом Гитлеру, как получилось, что «рейхсмарки были дадены на оздоровление нации, а вы, херр Граффенберг, извините за тавтологию, тут хером груши околачиваете». Не исключено, что одна из аспиранток доктора Эрнста тайно, в перерывах между оргазмами, постукивала самому Кальтенбруннеру, и неудивительно, что чудесное открытие Граффенберга очень быстро стало достоянием контрразведки. Нацистские бонзы и, что уж тут скрывать, сам фюрер сначала обрадовались, стали кричать: «Вот оно! Вот оно! Оружие возмездия!» — но, к сожалению, очень быстро потеряли интерес к наблюдениям доктора Граффенберга, раздосадованные слухами об открытии союзниками второго фронта. В сорок четвертом нацистам было, прямо скажем, не до оргазмов. Им в затылок дышала Красная Армия и лично маршал Жуков.
Тем не менее Граффенберг не унимался. Пересидев День Победы в подвале своего дома по Фридрихштрассе, восемь, он опубликовал в пятидесятом году свои изыскания в «Международном журнале сексологии». Статья называлась «Роль уретры в женском оргазме». В статье он утверждал, что стимуляция особой области на передней стенке влагалища, той, что ближе к уретре, вызывает увеличение этой области в размерах и величайшее чувство сексуального удовольствия — оргазмус магнифициалис. Тогда, в пятидесятых, оргазменные исследования Граффенберга, к сожалению, остались без внимания широкого круга гинекологов и сексологов. Неожиданная слава пришла к точке «Джи» только в восьмидесятых. Итальянский гинеколог со своими аспирантками, имена которых остались неизвестными (допустим — Беатрисы), возобновил эксперименты над оргазмами. Он же, кстати, первый назвал мистическую область во влагалище точкой «Джи», в память о докторе Граффенберге.
На этой оргазмической волне другой гинеколог, на этот раз американский, со своими аспирантками, имена которых остались неизвестными (допустим — Дэборы), разослал больше двух тысяч анонимных опросников разным девушкам в США и Канаде. Им предлагалось мастурбировать в свободное от работы время, уделяя особое внимание точке «Джи», а ощущения записывать в блокнотик. Итоги исследования потрясли ученых! Восемьдесят два процента респонденток обнаружили у себя особую точку «Джи», связанную с нечеловеческими оргазмами. Окрыленные успехом, американцы в восемьдесят втором году издали книгу «Точка „Джи“ и другие открытия человеческой сексуальности». Презентация книги проходила за закрытыми дверьми, и старожилы рассказывают, будто бы во время презентации участники изрядно стонали, а одна приглашенная женщина-библиотекарь даже кричала нерпой. Книга разошлась миллионным тиражом и, ходят слухи, даже была переведена на монгольский язык. Миллионы женщин во всем мире искали у себя точку «Джи», гонясь за волшебным оргазмом. Но все оказалось не так просто.
Во-первых, далеко не все тетеньки, прочитавшие книжку, нашли у себя точку «Джи» и испытали «оргазм мечты». У существенной пропорции аудитории потирание влагалища в районе уретры вызвало не прилив гигантских эротических волн, а только лишь мощное желание пойти пописать.
Ученые всего мира, с умными приборами бросившись искать таинственную точку «Джи», так ее и не нашли. Ни один из гинекологических хирургов точку «Джи» в глаза так и не увидел, ни один патологоанатом, препарируя женское тело, ее не описал. Тут возникает несколько чернушная ассоциация с поиском точки «Джи» в анатомическом театре, но мы эту тему развивать не будем.
Исследования по поиску точки «Джи» были сурово раскритикованы в научных кругах как недостаточно статистически значимые и анекдотичные, не в плане того, что смешные, а в том смысле, что исследования ссылались на единичные случаи, например: «А вот помню, у моей математички на первом курсе был оргааазм…» Проведенные исследования иннервации женского полового тракта доказали, что во влагалище нет особой точечной зоны сосредоточения «хороших нервных окончаний», которые могли бы считаться точкой «Джи».
Понятие точки «Джи» до сих пор отсутствует во всех известных мне уважаемых учебниках по анатомии, физиологии и гинекологии. Точка «Джи», при всех ее волшебных, заманчивых и многообещающих качествах, оказалась… пустышкой и в две тысячи первом году «Американский журнал акушерства и гинекологии», безусловно уважаемое издание, презрительно назвал ее «современным гинекологическим мифом».
Несмотря на то что концепция точки «Джи» была подвергнута критике и сомнению, многие девушки все-таки, несмотря ни на что, продолжали и продолжают испытывать фантастические оргазмы при стимуляции передней стенки влагалища, в той области, что ближе к уретре. Ходили даже слухи о стихийных женских митингах, то и дело возникавших у здания редакции «Американского журнала акушерства и гинекологии» после опубликования разоблачительных материалов о точке «Джи». Протестующие, по данным старожилов, якобы выкрикивали такие лозунги, как: «Верните наши оргазмы!», «Точка „Джи“ не роскошь — а средство передвижения!» и даже: «Точку „Джи“ — в президенты США!» Также ходят слухи о том, что одна из домохозяек Оклахомы якобы успешно продала свою точку «Джи» за три тысячи долларов на Интернет-аукционе китайскому миллионеру — собирателю всякой хуйни, мистеру Ли Хао.
Все эти странности с точкой «Джи», естественно, продолжали будоражить интерес ученых всего мира. И опять не унимаются итальянские оргазмологи! Так, группа итальянских исследователей под предводительством профессора Эммануэля возобновила поиски таинственной точки «Джи» — матери всех оргазмов. Отыскав двадцать тетенек, испытывающих волшебные оргазмы от стимуляции точки «Джи» (их номера телефонов, к сожалению, не доступны широкому кругу), профессор Джанини и его аспирантки, имена которых остались неизвестными (допустим — Мирабеллины), провели ультразвуковые сканирования влагалищ и обнаружили, что у таких девушек влагалище в предполагаемой точке «Джи», в среднем, на два миллиметра толще, чем у обычных женщин. Профессор Джанини считает, что «…у некоторых женщин есть во влагалище специальная ткань, стимуляция которой приводит к сильному вагинальному оргазму. У некоторых женщин этой ткани нет. И те и другие женщины — абсолютно нормальны. Нужны сложные биохимические и ультразвуковые исследования, чтобы пролить больше света на это явление…» Это да… однако отрицать это явление — нельзя. Как сказал классик, «оргазм трудно имитировать, но еще труднее — скрыть».
Известно, что свято место пусто не бывает, и стоило миру опять заговорить о точке «Джи», как тут же нашлись предприимчивые эскулапы, начавшие стричь с этого дела купоны. В Америке и Европе появились клиники, предлагающие всего за две тысячи у. е. сделать инъекцию коллагена в то место, где по старым картам капитана Флинта должна быть зарыта точка «Джи». И что вы думаете? Тетеньки всех возрастов и вероисповеданий выстраиваются в очереди, словно в Мавзолей к Ленину! Номерки в очередях пишутся на руках, ногах и бог знает еще где. Клиники процветают, ведь считается, что инъекция в волшебную точку «Джи» действует всего четыре месяца. А дальше снова — жизнь без оргазма, гулящий муж, целлюлит, мигрень и старость. Но дополнительные две тысячи у. е. смогут все решить! Действует безотказно.
Мне как-то довелось беседовать с одним из таких американских гинекологов-бизнесменов. Говорю: почему при таком количестве пациенток, если эти ваши инъекции так волшебно работают, вы не публикуетесь в медицинских журналах и не индексируетесь в базах данных Медлайн и Кохран? Он посмотрел на меня как на лицензированного лузера и произнес: «У меня нет времени на всю эту научную ерунду. Вы не представляете, какие это приносит деньги! День, потраченный впустую, — это сотни тысяч долларов убытка». После чего предложил мне франчайзинг его клиники (с обучением, блядь, методике инъекций) всего за три миллиона долларов США. Я сказал: спасибо, подумаю… Не стал ему рассказывать, как я с любовницей сходил третьего дня в «Нобу», и теперь до зарплаты у меня денег нет ни фига.
Так что же делать с точкой нашей, «Джи»? Не знаю я, пацаны… Оргазм — штука сложная. Мерить влагалища ультразвуком, конечно, можно, и нужно, и модно, и весело, но как понять, случился ли оргазм из-за точки «Джи» или из-за незаслуженно забытого нами в этом тексте клитора, или из-за воздействия на шейку матки и растяжения кардинальных и крестцово-маточных связок (французы говорят, что именно там зарыт секрет хорошего оргазма), — совершенно непонятно. Кроме того, известно даже выпускницам техникумов, что оргазмы происходят в голове. И если голова не готова, то можно стимулировать точку «Джи» до полного посинения, но, к несчастью, без особого эффекта.
Вообще, конечно, у женщин все гораздо сложнее, чем у нас, матросов. И оргазмы у девушек, при правильном подходе к вопросу, исчисляются сотнями форм, оттенков и полутонов, а не так, как у нас: «Помню — не помню». Тут тебе и клиторальный, и вагинальный, и цервикальный, и «когда за ушко кусают», и «когда по спинке гладят», и когда «вот с той помадой» и «вот в том платье на скамейке в Гайд-парке» — кошмар, в общем, и неразбериха.
Но самое-то интересное, что доктор Эрнст Граффенберг, тот самый, который изобрел точку «Джи», сказал: «Нет такой точки на женском теле, от которой женщине нельзя было бы получить сексуального удовлетворения».
О вреде гламура
Вопрос, что делать с волосами на лобке, остается открытым. К счастью, это личное дело каждого, и показывать всем, какой именно дизайн вы предпочитаете, совершенно необязательно.
Нам, гинекологам, в работе излишние женские волосы почти не мешают, и сбривать их перед посещением врача, в принципе, не нужно. Но иногда консерватизм с волосами на причинном месте может сыграть поистине злую шутку. Так, например, на одном из моих приемов в гинекологической клинике произошел ужасный случай. Во время осмотра миссис Джефферсон «в зеркалах», когда для осмотра во влагалище вставляется зеркало Куско, получилось так, что лобковые волосы этой английской дамы… намотались на закрепляющий механизм зеркала, состоящий из винта и гайки. И не просто намотались, а плотно, так, что ни туда ни сюда… Тогда первой мыслью, пришедшей в голову, было желание намотавшиеся на винт волосы просто… отрезать. Но объяснить миссис Джефферсон, с какой это стати казавшийся в начале консультации адекватным гинеколог с «приятным восточноевропейским акцентом» вдруг начал внезапно стричь ей волосы на промежности, аки Видал Сасун, было несколько затруднительно. Не подавая виду, я стал глазами искать ножницы, в попытке незаметно состричь волосы, не привлекая к процессу излишнего внимания. Помогавшая мне при осмотре медсестра Хилари, поняв суть трагедии, прыская в кулак, вышла из кабинета, видимо, чтобы как следует поржать. Найдя, наконец, в столе тупые канцелярские ножницы и пытаясь не доводить дело до скандала, я завел с миссис Джефферсон ни к чему не обязывающий разговор о погоде в Южном Девоншире и… начал стричь. То место, где особо толстый пучок волос был завинчен намертво гайкой, стричь было крайне неудобно. Единственным способом было «перепилить» застрявшие волоски. Раздался звук «ножовки по металлу». Миссис Джефферсон открыла глаза и вопросительно посмотрела на меня.
— Извините, миссис Джефферсон. Возникла накладка. Небольшая часть лобковых волос намоталась на крепеж зеркала.
— Так размотайте их как можно скорее и, пожалуйста, если это вас не затруднит, прекратите пилить.
— Безусловно, миссис Джефферсон. Извините, — сказал я, с ужасом понимая, что не продвинулся ни на шаг.
Медсестра Хилари, видимо от души отсмеявшись за дверью, с серьезным «профессиональным» лицом вошла в кабинет. Увидев меня, пилящего металлическое зеркало канцелярскими ножницами, она быстро развернулась и опять вышла. Я понял, что остался один. Оставить миссис Джефферсон лежащей на кресле с застрявшим зеркалом и уйти искать острые ножницы по клинике было совершенно невозможно. Единственным способом позвать на помощь было нажать красную кнопку «Остановка сердца», которая подает общегоспитальный сигнал тревоги и немедленно привлекает в комнату реанимационную бригаду в количестве семерых человек с кислородной маской, дефибрилятором и носилками. «Мм-да… низкий сорт, нечистая работа», — подумал я, вспоминая классика.[35] Положение становилось безвыходным. Миссис Джефферсон стала прозрачно намекать, что сегодня вечером она собиралась играть в бридж с миссис Тоуз, и поэтому ей было бы очень важно оказаться дома хотя бы до захода солнца и, если это только меня не затруднит, без металлических конструкций во влагалище.
На этом интересном месте в кабинет вернулась Хилари.
— Ножницы! Острые ножницы! — взмолился я.
Медсестра кивнула и побежала их искать. Единственные острые ножницы были найдены только в операционной, да и то в составе набора для чревосечения, состоящего из зажимов Кохера, Гуиллама и Зеппелина, крюков Лангенбека, скальпелей, ранорасширителя Балфура и штопора для извлечения миоматозных узлов. Чтобы, не терять времени, Хиллари принесла весь набор для чревосечения в смотровую. Развернув набор, я извлек из него долгожданные, острые как бритва ножницы Мак-Индо. Миссис Джефферсон с ужасом смотрела на страшную коллекцию хирургических инструментов. Ранорасширители и зажимы тускло поблескивали в свете электролампы. На лбу у пациентки выступил пот. Заверив, что я не собираюсь ее расчленять, легким движением я пересек застрявшую шевелюру и вытащил проклятый инструмент из насмерть напуганной англичанки. Гинекологическое зеркало было непригодно более к эксплуатации и поэтому полетело в корзину. Так как осмотр все же нужно было закончить, я взял другое зеркало и спросил разрешения у миссис Джефферсон продолжать осмотр. На ее лице отразилось внутреннее борение, но она, посмотрев на часы и сделав глубокий вдох, ответила утвердительно. Так как с волосами было покончено, бояться было больше нечего, и я, ободряюще улыбнувшись, установив контакт глазами с миссис Джефферсон и с чувством огромного облегчения продолжил разговор о погоде в Южном Девоншире, бережно вставляя зеркало для осмотра.
То, что случилось потом, заставило меня нервно закашлять и побледнеть. А случилось страшное. Пока я устанавливал контакт глазами с миссис Джефферсон, параллельно вставляя инструмент для осмотра и завинчивая гайку, в механизм зеркала завинтился мой новый галстук от «Гермеса». Над Южным Девонширом садилось солнце. В приемной клиники меня ждали еще восемь пациенток. Хиллари, увидев, в чем дело, быстро вышла из комнаты.
Не все, что плавает, или Трудности перевода — 2
Прежде чем обследовать и лечить пациентку, нужно с ней немного побеседовать, иначе не всегда понятно, отчего же ее надо лечить. Ну так вот, присылают к нам как-то в антенатальную клинику молодую беременную девушку по имени Элеонор с подозрением на преэклампсию[36] в тридцать семь недель. Девушка волнуется — все-таки диагноз серьезный и потенциально чреват массой осложнений. Начинаю спрашивать: какое было давление до беременности, шевелится ли беби, нет ли болей в правом подреберье, не болит ли голова? Нет, отвечает, все нормально, просто пошла к доктору на плановую проверку и давление оказалось слегка повышенным, вот он и забеспокоился, направил к специалисту… А нет ли каких нарушений зрения, спрашиваю? Дело в том, что при тяжелой преэклампсии, вследствие отека сетчатки, мозга и повышенного артериального давления, могут возникать разные зрительные симптомы: белые вспышки света в глазах, мелькание черных точек и, реже, проплывание перед глазами таких прозрачных «сосисочек» с кружочком посредине, в английском простонародье называемых «floaters», от слова «float» — плавать. Они, эти самые флоутерс, случаются время от времени и у абсолютно здоровых людей, но в случае преэклампсии зачастую принимают несколько навязчивый характер.
Видя, что Элеонор нервничает, пытаюсь немного успокоить ее непринужденной беседой, параллельно выясняя нужную мне клиническую информацию. Двадцать девять лет, работает пресс-секретарем в крупной компании, мечтала о карьере актрисы, но вовремя одумалась… Так вот, говорю, не случаются ли у вас, Элеонор, флоутерс? Элеонор почему-то смутилась и спросила, как ЭТО связано с преэклампсией. Объясняю про сетчатку, артериальное давление и отек. Элеонор смотрит с недоверием и иронией.
— Доктор, вы уверены, что вам необходима эта информация?
Не совсем понимая причины смущения и иронии пациентки, продолжаю спрашивать про флоутерс — так видите вы флоутерс или не видите?
— Вижу! — наконец с усмешкой признается Элеонор. — Но в большинстве случаев это не мои, а моего бойфренда!
Тут я совсем потерял смысловую нить…
— Вы видите флоутерс своего бойфренда???!!!
— Да, и, честно говоря, это не очень романтично, вы не находите?
В полной растерянности я посмотрел на Элеонор, пытаясь понять, шутит она или это начальные проявления энцефалопатии…[37] Элеонор выглядела абсолютно адекватно. У нас, похоже, возникло взаимное чувство, что консультация зашла в тупик. Обстановку несколько разрядила акушерка Лиз, которая сообщила, что анализы крови и мочи в норме, и преэклампсии у Элеонор, скорее всего, нет.
Закончив обследование, я попрощался с Элеонор и попросил ее обратиться к врачу, если она почувствует себя плохо. Перед уходом она еще раз выразительно и странно посмотрела на меня и, подняв слегка правую бровь, сказала: «Бай-бай, док».
В душе остался осадок. Не то чтобы неприятный, но странный. То ли я что-то недопонял, то ли она…
Акушерка Лиз пила чай и заполняла чью-то историю родов. Я сел с ней рядом за стол.
— Liz, can I ask you something? Do you see floaters now and again?[38]
— Do you mean the little transparent thingies which sometimes fly by in your eyes or those hard to flush unsinkable pieces of shit in the toilet after you've been to Chinese restaurant on a Friday night?[39]
Сердце мое оборвалось.
Матка, я вас знаю
Нам в этот раз, похоже, просто так не уйти, в этот раз, похоже, плотно прижало. Похоже, что это та самая «плацента перкрета» — детское место, проросшее в тело матки, которой нас пугали учебники. Льет и льет, зараза. Мы уже на восьмом пакете крови, а она все льет и льет. Мы льем, и она льет. Мы ей в вену, она из артерий. Круговорот кровяной колбасы в природе.
Я уже сорок минут сижу с рукой по локоть в тетеньке, сжимая матку изнутри и снаружи. У меня по животу из тетеньки течет чистая донорская кровь, своей у нее уже не осталось. Хирургический костюм промок, мои трусы в горошек тоже, похоже, насквозь. «Интимиссимо», блин.
Я просто сижу и сжимаю матку. Фаза отрывистых команд, напоминающих торпедную атаку на подводной лодке, уже прошла: синтометрин, карбопрост, мизопростол, гелофузин, кровь, плазма, фактор восемь, бакри баллон, гематологическая бригада, готовить к чревосечению, все на помощь, все на помощь, все на помощь, ебись оно все конем…
Мы готовимся к чревосечению, а я сижу и сжимаю матку, чтоб ее. Рука устала, болит. Если руку отпустить, так, для разнообразия, — сразу же опять зальет. Опять пульс за сто шестьдесят, давление в ноль, фибрилляция желудочков и асистолия. А асистолия — это неприятно и скучно. Поэтому решительно держу тетеньку за матку, а смерть за яйца. Жду, пока Франческа, операционная сестра, развернет мне самый чистый в Лондоне набор для экстирпации матки.
— Готово.
— А нож наточила?
— Мистер Цепов, я готова к чревосечению.
— Нет, ну где у людей чувство юмора, а?
— Рейчел, сядь на мое место и сжимай матку изо всех сил! А я пошел мыться на чревосечение, пока меня Фран не прожгла глазами насквозь.
Мэттью, анестезиолог, суетится вокруг своего наркозного аппарата, как кухарка вокруг плиты с обедом для лесорубов.
— Мэтт, мы начинаем, о'кей? Через полчасика закажи пиццу, пока везут, мы управимся, наверное.
— Дэннис, ты самоуверенный павлин. Работай, давай, у меня пропофола осталось последнее ведро.
Разрез. Апоневроз, брюшина. Вот она, большая синяя матка. Сука. Орган, сорок минут назад подаривший одну жизнь, а сейчас готовящийся забрать другую… Так, стоп бредить и разговаривать с матками, пора работать. Развели тут, понимаешь, мясокомбинат, твою мать.
— Зажим Роджерса! Еще один! Ножницы Мейо, пожалуйста. Сушить. Блядь! А это что такое?
— Зажим! Отсос! Зажим! Шить! Тампон. Ножницы. Отсос! Сушим!
Черт, заливает, ничего не видно. Ну что за день такой…
— Дженни, душа моя, пойдите, пожалуйста, в клинику мистера Донахью и передайте ему буквально следующее: «Мистер Донахью, мистер Цепов восхищается вашей работой и шлет вам свои комплименты».
Ошарашенная Дженни, реджистрар первого года, смотрит на меня большими глазами, как бы безмолвно спрашивая, все ли со мной нормально. Она не знает, что закодированная фраза, которую она передаст мистеру Донахью, означает буквально следующее: «Патрик, у меня пиздец. Бросай на хрен своих жен футболистов с хламидиозом и срочно дуй в операционную. У меня жопа, без тебя никак, хелп».
Через три с половиной минуты Патрик уже здесь, и мы продолжаем наше веселое шоу.
— Зажим Цеппелина, полукривой, спасибо.
— Полукривой Цеппелин еще, пожалуйста.
Читать бесплатно другие книги:
