Невидимый мир демонов Фомин Алексей

Воздействие темной силы на человека

Но какие бы опытные данные мы ни представляли в доказательство, что темная мистическая сила существует, пытливый человеческий ум для полноты своего знания будет требовать еще уяснения того, каким путем совершается воздействие этой силы на людей. В виду этого здесь интересно было бы, для начала нашего исследования, дать хотя бы приблизительные указания на сам путь такого воздействия, дать эти указания хотя бы в общих чертах.

Как бы ни была трудна такая задача, но мы думаем, что означенный вопрос можно осветить в формах, приемлемых даже и для рационалистическаго ума.

Возможным это сделалось в особенности в наше время, когда наука, вследствие последних великих открытий, приступила к решительной переоценке прежних научных ценностей, казавшихся дотоле несокрушимыми, когда смелая человеческая мысль начинает даже среди мыслителей с материалистической закваскою посягать на выяснение вопросов, к которым еще весьма недавно никто из таких мыслителей не решался и подойти.

Перейдем собственно к разрешению вопроса о том, как именно осуществляется влияние злой мистической силы на человека, в какой форме это влияние производится.

Чтобы на это ответить, хотя бы приблизително, мы должны обратиться, к единственному способу трактовки мистических проблем – это к аналогиям из мира физического.

Аналогия, которую мы применим к данному случаю, будет заключаться в следующем:

Вспомним прежде всего о так называемых инфекционных заболеваниях, охватывающих иногда целые массы людей. Болезни эти, как известно, заключаются в том, что в физический организм человека проникает болезнетворная бактерия или микроб, и производит в нем свое разрушительное действие.

Принимая во внимание эти заболевания, появляется вопрос, не представляет ли темная мистическая сила нечто аналогичное с болезнотворной бактерией, «прикидывающейся» к физическому организму людей, когда этот организм недостаточно вооружен своей энергией для самозащиты, когда состояние его здоровья почему-либо пошатнулось и сделалось восприимчивым для болезни.

Ведь можно предположить, что также, как в тело человека в мире физическом внедряется микроб, так и к астральному телу, пораженному какой-либо злою страстью и потому ослабленному для самозащиты, может «внедриться» свой специальный микроб, усиливающий разрушительное действие этой страсти.

Здесь надо только сказать, что в аналогии злых духов с болезнотворными микробами есть свое различие, и оно заключается в том, что по воззрениям христианских подвижников демоны наделены каждый своим сознанием и волею, направленными на причинение зла человеку.

Приведем еще несколько интересных изречений христианских подвижников, касающихся того же предмета.

Св. Антоний Великий говорит: «Демоны не суть видимые тела, но мы бываем для них телами, когда души наши принимают от них помышления темные»⁵⁶.

Симеон Новый Богослов: «По мере зла, какое кто делает, имеет человек и беса или малого или великого, или многих»⁵⁷.

Наконец, ближайший к нам по времени подвижник – Феофан Затворник в одном из своих писем, трактуя о злых страстях, пишет, что «всякая страсть имеет своего беса, который через человека питает себя… Выгнать его – и опора страсти отпадет»⁵⁸. В другом месте своих писем Феофан заявляет, что «у всякого есть свой враг искуситель. Есть воистину. Враг непрестанно подсовывает то мысли, то желания по роду своему… У всякого – особый враг: у иного – похотный, у иного – корыстный, у иного – гордостный с разными оттенками»⁵⁹.

Хотя у Феофана мы нигде не встречаем сопоставления этих вредителей душ человеческих с физическими болезнотворными микробами, тем не менее это сопоставление здесь напрашивается само собою. Ведь и бациллы бывают разные: одна производит тиф, другая дифтерит, третья холеру и т. д. и все они питаются и усиливаются за счет человека.

Приведенные воззрения подвижников имеют большое значение для уяснения истины в настоящем вопросе. Следует помнить, что воззрения эти сложились, как результат систематических трудов подвижников над очищением души своей от греха. В этой работе непрестанного направления своего взора на внутренний мир подвижники выработали тонкое понимание душевных движений.

Тут-то они и увидели, что кроме присущих человеку страстей есть еще другая сила, сила темная, сила мистическая. Они увидели, что если к злой привычке, в которую впадает человек, привьется эта темная сила, то тогда страсть доходит до своего апогея.

Что же касается до борьбы с этими страстями, к которым, по выражению Феофана Затворника, «подстревает» злая сила, то, по совету того же Феофана, «первый прием испытывающего подобные злые влечения есть не считать внушения своими, а всеянными – положить разделение между собою и этим всеянным, и, признав его чуждым, отнестись к нему не как к своему детищу, а как к вражескому порождению»⁶⁰, т. е. в сущности открыть глаза на своего врага, увидеть его.

«Каждому из нас, – говорит Симеон Новый Богослов, – надлежит знать демонов, что они суть тайные враги наши и что они воюют против нас посредством нас же самих»⁶¹.

По учению христианских подвижников главными силами для успешной борьбы со злыми человеческими страстями, к которым «подстревает» темная сила, и с этой темной силой суть «ревность» самого человека и «благодать», получаемая через молитву⁶².

Ревность – это в сущности то, что представляет собой так называемая «энергия сердца». О ревности один из подвижников, а именно Исаак Сирин, высказывается следующим образом: «За всякою мыслью доброго желания последует ревность, горячностью своею уподобляющаяся огненным углям, и она обыкновенно ограждает сию мысль и не допускает, чтобы приближалось к ней какое-либо сопротивление, препятствие и преграда. Это есть добродетель, без которой не производится доброе»⁶³. Феофан говорит, что «враг обычно, пока ревность сильна, не подступает к ревнителю»⁶⁴.

Такая ревность есть признак известной духовной энергии человека, есть признак известного душевного его здоровья. Здесь будет кстати заметить, что, ведь, и болезнетворные физические микробы заражают своими болезнями лишь натуры пошатнувшиеся, восприимчивые к болезни, – натуры, потерявшие свою физическую энергию для самозащиты.

Теперь скажем о другой могущественной силе – о Благодати, помогающей человеку в борьбе его со злом. Подобно тому, как в мире физическом солнечный свет является лучшим дезинфектором против болезнетворных бактерий, так и незримый свет невидимого солнца – Логоса есть сила, сметающая демонов <…> – это есть сила, озонирующая отравленную ими атмосферу. Св. Макарий Великий говорит: «Как хворост, брошенный в огонь, не может противиться силе огня, но тотчас же сгорает, так и демоны, когда хотят напасть на человека, сподобившегося даров Духа, попаляются и истребляются Божественною огненною силою»⁶⁵.

Воздействие демонов на человеческое сердце и мысль проявляется в наше время наиболее невозбранно, чем когда-нибудь. Человек полагает теперь в большинстве случаев, что усиление душевных болезней, психических аффектов, отчаянных поступков является лишь как естественный результат развивающейся нервности. Рост таких нервных болезней обыкновенно объясняется всякими другими соображениями, но не действительной причиной. Замечание Гюисманса, что самая большая сила диавола заключается в том, что он заставил себя отрицать, указывает на то, что человек потерял след своего врага. Когда же психические аффекты переходят терпимые границы, то люди бросаются к психиатрам, думая у них найти помощь. Но психиатрия, как известно, мало помогает; – сами специалисты по нервным болезням признают, что наука их еще в зародыше.

Теперь же в интересующем нас вопросе о воздействии темной силы собственно на мысль человеческую, мы, для начала подобных исследований, избираем одно из произведений прославленного писателя Леонида Андреева, а именно его повесть под названием «Мысль».

Хотя г. Андреев далек, конечно, от того, чтобы допустить возможность действия темной силы на человека, тем не менее для нашего исследования это его произведение имеет значение, ибо оно бессознательно для самого автора приоткрывает нам завесу тайн мистики зла. Таково уже вообще свойство таланта – быть близким к истине. А следует несомненно признать, что г. Андреев во многих своих вещах не без дара верной художественной интуиции проникает на дно человеческой души, пораженной злыми страстями, и ярко освещает самый процесс этого заболевания. Здесь-то и обнаруживаются для исследователя уколы таинственной мистической силы. Она дает себя чувствовать довольно заметно.

Как увидят читатели дальше, произведение «Мысль» замечательно тем, что автор в нем близко подходит к темной силе; он только не называет ее своим именем.

Содержание этого произведения следующее. Герой рассказа – доктор Корженцов убивает своего приятеля – литератора Савелова из чувства зависти к нему за то, что последний был счастлив в своей женитьбе на женщине, пренебрегшей Корженцовым. Убийство это совершено, кроме того, с целью отомстить женщине, оскорбившей ранее Корженцова своим пренебрежением к нему, Корженцову. Как видно из рассказа, убийство было задумано тонко и замаскировано Корженцовым искусной симуляцией сумасшествия.

Корженцов – это человек сильной мозговой мысли, но с извращенным моральным чувством.

Он оставил подробные записки о том, как он совершил свое преступление. Вот наиболее характерные места из этих записок: «Самый факт отнятия жизни у человека не останавливал меня, – говорит, между прочим, доктор Корженцов⁶⁶. – Моя задача, – говорит он далее, – была такова: нужно, чтобы я убил Алексея (Савелова), нужно, чтобы Татьяна Николаевна (жена Савелова) видела, что это именно я убил её мужа и чтобы вместе с тем законная кара не коснулась меня. Не говоря уже о том, что наказание дало бы Татьяне Николаевне лишний повод, чтобы посмеяться, я, вообще, совершенно не хотел каторги. Я очень люблю жизнь»⁶⁷.

Надо сказать, что Корженцов, как видно из тех же его записок, чувствовал силу своей мозговой мысли. Человеческая мысль – это был тот божок, которому одному он только и поклонялся. В его записках встречаются целые панегерики человеческой мысли, достойным носителем которой он себя считал. Так, перед своим преступлением он об этой мысли писал в таких восторженных выражениях: «Из всего удивительного, непостижимого, чем богата жизнь, самое удивительное и непостижимое – это человеческая мысль. В ней – божественность, в ней – залог бессмертия и сила, не знающая преград»⁶⁸; и далее – «я размышлял обо всем. Я и моя мысль – мы словно играли с жизнью и смертью и высоко, высоко парили над ними»⁶⁹.

Теперь переходим к концу записок Корженцова.

Преступление совершено. Корженцов отомщен. Все удалось, как нельзя лучше. Проявленной силе человеческой мысли оставалось только торжествовать. Однако жизнь оказалась не такой простой, как о ней думал доктор Корженцов. На сцену совершенно неожиданно для Корженцова выступило нечто совсем новое и притом ужасное по причиняемым мучениям. Корженцов, так тонко симулировавший сумасшедшего, делается вдруг близким к действительному безумию и начинает это сознавать. То божество, о котором он так восторженно писал раньше, т. е. человеческая мысль, вдруг сбрасывает с себя свою обольстительную маску величия и силы, и из-за этой маски начинает выглядывать нечто совсем другое, крепко засевшее в мозгу Корженцова и его отравившее – начинает выглядывать именно то, что мы и называем темной мистической силой…

Когда Корженцов после преступления вернулся домой, у него начались прежде всего галлюцинации. Корженцов об этом новом для себя состоянии пишет так:

«Если когда-нибудь одному из вас придется пережить то, что я пережил в эту ночь, завесьте зеркала в той комнате, где вы будете метаться – завесьте так же, как вы завешиваете их тогда, когда в доме стоит покойник. Завесьте!.. И самое страшное, что я испытал, – говорит он далее, – это было сознание, что я не знаю себя и никогда не знал. Пока мое «я» находилось в моей ярко освещенной голове, где все движется и живет в закономерном порядке, я понимал и знал себя, размышлял о своем характере и планах и был, как думал, господином. Теперь же я увидел, что я не господин, а раб – жалкий и бессильный. Представьте, что вы жили в доме, где много комнат, занимали одну только комнату и думали, что владеете всем домом. И вдруг вы узнали, что там, в других комнатах живут. Да, живут. Живут какие-то загадочные существа, быть может, люди, быть может, что-нибудь другое, и дом принадлежит им».

И дом принадлежит им… Вот та страшная по своей неприкрытой правде фраза, которая сорвалась с языка писателя, говорящего через своего героя – Корженцова.

Только одно не досказано здесь в этой фразе – писатель не решился назвать этих «загадочных существ» собственным именем.

Лодыженский М. В. Мистическая трилогия. – СПб., 1914.

Как влияют злые духи на людей?

В понятие о нравственном действии входят: 1) понятие о предмете нравственного действия; 2) понятие о побуждениях к избранию известного предмета предметом для деятельности; 3) понятие о силах, производящих известное нравственное действие и, наконец, 4) о свободной решимости следовать или не следовать известным побуждениям, определять или не определять нравственные силы к известному роду деятельности.

Участвовать в чьих-либо действиях, значит, приводить кого-нибудь каким бы то ни было образом к совершению чего-нибудь: поэтому, когда говорим, что дьявол участвует в грехопадениях человека, через это понимаем, что дьявол приводит человека к совершению греховных действий.

Вопрос: «Сколь обширно участие дьявола в грехопадениях человека?» будет означать следующее:

1) в чем состоит действие злых духов на силы человека и

2) какими средствами злые духи действуют на человека? (поскольку при каждом действии, естественно, представляются вниманию средства, при которых это действие совершается).

Говоря о возможности участия злых духов в грехопадениях человека, мы объяснили, что участие злых духов в наших грехопадениях не нарушает нашей свободы: следовательно, вопрос – в каком отношении находятся действия злых духов на человека к свободной деятельности нравственных его сил – некоторым образом уже решен: поскольку показав, что злые духи не могут отнять у человека свободы, мы этим самым указали на предел, за который не могут простираться действия злых духов на человека. В нашем случае раскроем это применительно к нравственным силам человека.

Силы, которые принимают участие в нравственной деятельности человеческой, суть ум, сердце и воля. Теперь, поскольку человек есть существо свободное, то следует, что во всех его силах обнаруживается свобода: он свободно мыслит, свободно чувствует, свободно желает. И если дьявол не отнимает у человека свободы, то очевидно, что греховные его внушения в отношении к уму человека суть только убеждения, в отношении к сердцу – только обольщения, в отношении к воле – только советы. Это так очевидно, что не требует никаких доказательств. В уме человека есть образ истины, по которому он узнает ее; в сердце есть образ красоты, который дает ему возможность ощущать красоту и отличать ее от обольстительного блеска; в воле есть образ добра, свидетельствующий человеку о нравственном достоинстве или не достоинстве предметов, подлежащих свободному избранию человека. Теперь (поскольку свобода у человека неотъемлема) человек на основании сравнения внушений дьявольских с внутренним образом истины, красоты и добра, может оценить надлежащим образом достоинство этих внушений, и потому может не принимать их. Даже и тогда, когда человек не может найти в себе достаточных доказательств, которые бы обличили для него гнусность внушений дьявольских, он может увидеть ухищрения сатаны, опытно ознакомившись с истиной, красотой и с точной правдой, и поэтому может отвергать льстивые наветы коварного. Итак, отношение силы злых духов к свободной деятельности нравственных сил человека не таково, чтобы эта сила уничтожала свободную деятельность нравственных сил человека. Человек никогда против собственного желания не может быть определен к выполнению внушений злых, даже никогда против собственной воли не может быть доведен до того, чтобы одобрить внушения злых духов. Вот крайний предел, за который не может простираться участие злых духов в грехопадениях человека.

Если злые духи не могут определить человека к совершению каких-либо греховных действий против собственной его воли, если не могут довести и до того, чтобы он против воли одобрил их внушения, то открывается, что все действия их к введению человека в грех ограничиваются только тем, что они предлагают человеку предмет для деятельности. Правда и то, что свобода в человеке простирается и на избрание предметов для деятельности; но она, как свобода ограниченная, не может сделать того, чтобы в число предметов, представляющихся человеку при избрании предмета для деятельности, не появлялись и предметы, возбуждающие человека ко греху. Человек по свободе своей может отказывать в своем согласии различным греховным стремлениям, рождающимся в нем от каких-либо предметов, но он может иногда и соглашаться следовать им; и это тем удобнее может быть, что в растленной его природе лежит основание, по которому он может соглашаться на избрание этих предметов в предметы для деятельности. Отсюда следует, что без нарушения свободы в человеке злые духи могут предлагать человеку различные предметы для деятельности.

Нравственная деятельность в человеке слагается из совокупного действия его ума, сердца и воли. Поэтому мысль, что злые духи предлагают человеку предмет для нравственной деятельности, может быть выражена так: злые духи предлагают предмет для деятельности уму, сердцу и воле.

Главный деятель в нравственной жизни человеческой есть ум. Он есть путеводитель человека в его жизни, есть свет, освещающий для него шествие по этому пути. При этом высоком своем значении в нравственной жизни ум может быть сильным врагом нашей жизни, если выходит из пределов и из-под законов, ему назначенных. Вот обстоятельство, побуждающее злых духов действовать преимущественно на ум человека. Первое их старание в обольщении человека устремлено на то, чтобы дать уму преступный предмет для греховного действия. Когда говорим, что злые духи стараются дать уму человека преступный предмет, то этим не утверждаем, что есть предметы преступные сами в себе. Все творение Божье прекрасно. Но люди, по своей растленной природе, злоупотребляют предметами. Люди с ними соединяют некоторые преступные понятия об образе, о цели употребления предмета, так что, когда представляется взору нашему известный предмет, к несчастью, большей частью обращаем свое внимание не на естественные свойства его, но на те, какие присвоило этому предмету человеческое злоупотребление. Люди рождаются с несчастным расположением обращать свое внимание на те стороны предмета, которые ближе к растленной их природе. Поэтому человек естественно предается размышлениям о свойствах предмета, обещающих наслаждение растленной его природе. Обольститель наш старается то представить нам предмет, в котором много есть обольстительных для нас сторон, и одни преступные мысли старается усилить другими.

Действуя на ум, дьявол иногда представляет нашему взору образы и помыслы прямо, как прямо мысль беседует с мыслью, как один помысел возбуждается другим; а иногда, и чаще всего, действует на воображение. Воображение, как посредник между физической и духовной природой, доставляет злому духу особенное удобство действовать через внешнее на внутреннее. Оно же, запечатлевая в своих образах мысли, чувствования и желания, открывает злому духу нашу душу. Обольститель представляет воображению картины преступные и, ими затемняя разум, уменьшает для нас удобность видеть предмет в его подлинном виде. Святое Писание ясно говорит о том, что дьявол действует на наш ум, и влагает ему нечистые мысли о предметах. Так, оно свидетельствует, что дьявол помрачил разум неверных, чтобы для них не воссиял свет благовествования о славе Христа⁷⁰, что дьявол «возбудил Давида», т. е. вложил ему мысль, сделать счисление израильтян⁷¹. Оно называет дьявола ложью и отцом лжи, в том именно смысле, что он и для себя, и для других представляет предметы в превратном, душепагубном виде⁷². Оно говорит, что сатана иногда преобразуется в «Ангела светла» с тем, чтобы ум человека, обманувшись, принял вестника пагубы за Вестника мира и спасения⁷³.

Отцы Церкви понимали эти изречения Св. Писания за свидетельства о действии злых духов на ум человека. Это видно из того, что их учение об этом предмете совершенно одинаково с буквальным изъяснением этих свидетельств Св. Писания. Св. Иоанн Лествичник говорит: «Все бесы прежде всего стараются помрачить разум. Если разум очей своих не сокроет, то они сокровища его похитить не могут». Св. Макарий Великий такое предлагает наставление о действии дьявола на ум наш: «С того времени, как преступлением вошло зло, дьявол возымел свободный вход в душу, чтоб ежедневно с ней разговаривать, как говорит человек с человеком, и предлагать ей нелепое»⁷⁴. Святые отцы обыкновенно называют действие дьявола на ум «помыслом простым или образом происшедшего, новоявленно в сердце вносимым и уму объявляющимся»⁷⁵.

Итак, дьявол действует на ум человека, внушая нечистые мысли о предмете.

Сердце есть другой нравственный деятель в человеке. Мысли сами по себе не могут принести человеку ни пользы, ни вреда, если не будут соединены с действиями сердца; потому что мысли часто остаются просто мыслями, и исчезают. Но когда в человеке кроме ума, признающего внушенный злыми духами предмет, годный для деятельности, и сердце пленяется тем же предметом, тогда внушения злых духов ближе бывают к осуществлению их на самом деле, ибо и сам ум тогда утверждается в своих понятиях о предмете, и для воли прибавляется тогда побуждение избрать внушенный злыми духами предмет в предмет своей деятельности. Человек и в спокойном расположении духа склонен судить о достоинстве предметов по тем впечатлениям, какие они производят на его сердце. Но когда сердце человека приходит в живое движение от представляющихся ему в предмете прекрасных или благовидных качеств, тогда и для разума весьма трудно бывает удержаться в своих правах над сердцем, и для воли – устоять против влечений сердечных. Сильные движения сердца большей частью покоряют под свою власть разум и волю, заставляют их видеть в вещах то, что они дают им видеть. По этой важности сердца в нравственной деятельности, злые духи стараются воспламенить сердце греховной сладостью тех представлений о предмете, какие соединяет с предметом человеческое злоупотребление, или какие внушают сами злые духи.

Правда, что сердце по своей испорченности и само по себе может стремиться к преступным наслаждениям. Но это стремление иногда не обнаруживается, а таится в сердце, подобно как искра таится под пеплом; или иногда и сам человек старается подавлять его. Злые духи не могут терпеть, чтобы это так было. В ком худые свойства сердца еще не развились, злые духи стараются развить их; кто имел несчастье раскрыть худые свойства сердца своего, злые духи стараются ввергнуть того в большее зло. Таким образом, обстоятельство, что сердце наше и само по себе стремится к преступным наслаждениям, не может служить для злых духов причиной отказаться от злых намерений развращать сердце злыми вожделениями.

Движения сердечные возбуждаются в нашей душе и мыслями, и желаниями, и всем, что может прикасаться к нашему чувству жизни. И как дух злобы действует на ум наш, то через посредство мыслей и других состояний духа нашего возбуждает и различные ощущения в нашей душе. На дух жизни нашей могут действовать внешние предметы прямо, без посредства мыслей и желаний; поэтому и дух злобы может прямо прикасаться к чувству жизни и производить приятные или неприятные ощущения. Чем менее душа сосредоточена в самосознании и плохо защищена решимостью жить для добра, тем свободнее доступ до чувства силе сторонней, и особенно силе злой и хитрой.

В Св. Писании много и свидетельств, и примеров, подтверждающих эту истину. Сатана вложил в сердце Анании солгать Духу Святому⁷⁶. Сатана и при искушении самого Господа Иисуса покушался более всего подействовать на сердце Его, то приятным чувством удовлетворения голода: скажи, чтобы камни сии сделались хлебами⁷⁷; то чувством собственного достоинства: если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею⁷⁸; то обещанием Ему приятных чувствований властвования над вселенной: всё это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне⁷⁹.

Но хотя бы злые духи и успели внушить уму человека превратные понятия о каком-либо предмете, хотя успели бы произвести в сердце человека нечистые чувствования об этом предмете, и тогда человек не был бы еще доведен до греховного действия – в тесном смысле этого слова. Всякое нравственное действие есть плод всех нравственных сил, т. е. ума, сердца и воли, но очевидно, что здесь не доставало бы еще для приведения в действие внушений дьявольских решимости воли. Представления разума о предмете как достойном нашего внимания, услаждение сердца предметом как предметом приятным, имеют великое влияние на волю, иногда доводят ее до того, что она предмет помышлений ума и наслаждений сердца избирает в предмет своей деятельности; но это не всегда бывает. Внутренний опыт свидетельствует также и о том, что воля наша иногда, несмотря ни на какие представления разума о достоинстве предмета, несмотря ни на какие влечения сердца к предмету, не решается избрать этот предмет в предмет своей деятельности. Это и естественно. Хотя во всяком действии участвуют все нравственные силы и действуют совокупно; впрочем, и каждая сила может действовать сама по себе самостоятельно. Так и в воле есть свое стремление – стремление к добру высочайшему, истинному. И она, (несмотря на то, что ум по ошибке признает известный предмет за предмет немечтательный, а сердце тем же предметом обольстится), может отказывать уму и сердцу в своем согласии на избрание этого предмета, и последует своему высокому стремлению. Это высокое значение воли человеческой в нравственной жизни человека служит побуждением для злых духов к тому, чтобы действовать на волю человека, которого они хотят довести до греха. И они действуют на нее, представляя для нее внушаемый ими предмет предметом, заслуживающим все ее внимание.

Св. Нил Сорский так изображает состояние воли нашей под влиянием врага: «Когда кто, принимая помыслы или образы, представленные врагом, и с ними беседуя мысленно, вскоре сложит в мысли своей, чтобы так было, как внушает помысл, и бывает преклонение души сладостно к явившемуся помыслу или образу»⁸⁰.

Священное Писание называет человека рабом дьявола, творящим похоть его⁸¹. Таким образом, оно допускает, что дьявол, действуя на волю человека, располагает ее к выполнению своих внушений. И возрожденным предписывается противиться дьяволу⁸²: следовательно, и им он старается внушить греховные желания. Дьявол, по свидетельству Св. Писания, возбудил в Давиде надменное желание исчислить Израиля⁸³, в Иуде – желание предать своего Божественного Учителя⁸⁴. Итак, дьявол, действуя на волю человека, старается расположить ее к избранию в предмет деятельности тот предмет, который он внушает ей.

Из сказанного видно, что дьявол, не отнимая у человека свободной деятельности, старается дать его уму, воле и сердцу преступный предмет для деятельности.

Говоря об отношении действия злых духов на человека к свободе человека, мы сказали, что человек может видеть всю гнусность внушений дьявольских, и может отвергать эти внушения: как же злые духи производят, что человек соглашается принимать внушаемый ими предмет за предмет своей деятельности, и решается приводить злые внушения в действие?

Поскольку злые духи не отнимают у человека свободы, то им остается испрашивать у человека согласия на свои внушения. «Дьявол вредит нам не принуждением к злу, а советом, – говорит блаженный Августин, – он не исторгает у нас согласия, а испрашивает оное». Но поскольку человек по своей свободе может и не соглашаться на внушения дьявола, то дьявол в самом человеке старается открывать те слабые стороны, в которых он легче и успешнее может действовать на человека. «Злой дух, – говорит Макарий Великий, – во всем и ко всем применяется, дабы сим приноровлением покорить их себе и под благовидным предлогом приготовить им погибель»⁸⁵. Св. Лев пишет: «Он (злой дух) высматривает привычки каждого, открывает наклонности, узнает страсти, и нападает с той стороны, где видит более удобства для себя»⁸⁶.

В поврежденном состоянии человека слабые стороны суть: похоть плоти, похоть очес (страсть к внешней красоте и зрительной информации) и гордость житейская. Похоть влечет человека к злу иногда собственной своей силой, без всякого внешнего побуждения к греху; но она же, как трут принимает искру, восприемлет злые внушения дьявола.

Похоть плоти, похоть очес и гордость житейская не во всяком человеке действуют с одинаковой силой, и не все люди в равной мере способны воспламеняться всеми похотями: в ином сильнее гордость житейская, чем похоть плоти и похоть очес, – другой изнемогает под узами похоти плотской, третий страждет похотью очес. Если человек и успевает подавлять в себе тройственную похоть, все же не может истребить ее совершенно, пока носит плоть. Поэтому в нем легко может быть воспламеняема та или другая похоть, особенно менее в нем подавленная. Дьявол, зная, что господствующая в человеке похоть может быть самым лучшим средством к тому, чтобы расположить человека к принятию его внушений, старается узнать господствующие склонности людей и, сообразно своим наблюдениям над человеком, распоряжается в предложении различных предметов и различных побуждений для деятельности ума, сердца и воли человека.

Похоть плоти проявляется в различных видах, смотря по тому, к каким видам этой похоти склонен человек по различным обстоятельствам возраста, пола, места, занимаемого в обществе и прочего. В одних эта похоть обнаруживается в неумеренном желании наслаждаться пищей и питьем, в других – в преступном стремлении к сладострастию; в некоторых – в пристрастии к пышности в одежде, другие страждут неумеренным желанием телесного покоя. Сообразно с этим злые духи внушают сластолюбивому богачу: почивай, ешь, пей, веселись; невоздержанных супругов искушают невоздержанием⁸⁷; людям ленивым внушают страсть к телесному покою.

И похоть очес имеет много отраслей. Иной заражен корыстолюбием, другой – скупостью; один всеми выгодами, даже самой жизнью ближнего готов жертвовать собственному благосостоянию, другой собственной жизни не щадит для того, чтобы иметь в своих руках то, к чему влечет его похоть очес. Замечая это в человеке, дьявол внушает Иуде продать Божественного своего Учителя⁸⁸, Анании влагает намерение солгать Духу Святому и утаить от цены проданного им села⁸⁹, возбуждает Иезавель лишить виноградника и жизни Навуфея⁹⁰.

Наконец, как похоть плоти и похоть очес, так точно и гордость житейская в различных обстоятельствах человека принимает различные видоизменения. Она проявляется то в самолюбивом самомечтании, то в низком мнении о других; иногда – в самоуслаждении совершенствами телесными, иногда – в высоком мнении о духовных своих совершенствах. Соответственно этому злые духи возбуждают в гордом царе Вавилонском мысль о равенстве с Богом⁹¹, гордому фарисею – высокое мнение о духовных своих совершенствах и низкое мнение о нравственности других⁹². Опаснее всего действия дьявола против прельщенных мнением о своей святости. Люди такого рода обыкновенно более или менее отрешаются от предметов жизни физической, посредством подвигов телесных утончают природу чувственную и раскрывают в себе жизнь собственно душевную, хотя неверно направленную. Это делает их способными к принятию впечатлений частью духовных, а потому и дух злой становится ближе к ним. Дух злобы наполняет душу мечтателя призраками света, односторонними, но сильно восторженными мыслями; возбудив в нем особенную доверенность к самому себе, отводит от истины и делает жертвой суеверия, а затем и фанатизма; мечтатель становится непримиримым врагом всякого, кто не согласен с ним в чем-либо. Усиливая в нем более и более высокое о самом себе мнение, дух злобы, наконец, доводит его до того, что мечтатель совершенно расстраивается и в жизни, и в мыслях.

Впрочем, злые духи в своей борьбе с человеком не только действуют применительно к врожденным и навыком усиленным худым свойствам человека, но также стараются ввести его в грех и различными внешними обстоятельствами.

Вооружают против него людей порочных то с предложениями льстивыми, то с грозной злобой. По Божьему попущению поражают человека различными несчастьями и бедствиями. Человек, по природному расположению к счастью, радуется, когда он счастлив; напротив, когда его тяготят бедствия, – скорбит. По степени несчастья чувство скорби бывает иногда в человеке столь сильно, что он, будучи отягощен этим чувством, и не находя средств подавить в себе чувство или освободиться от причиняющих его обстоятельств, предается отчаянию, ропщет на Премудрого и Благого Промыслителя и, забывая правила добродетели, нередко решается употреблять для освобождения себя от несчастий средства непозволительные, противозаконные. Этого и довольно для злых духов к тому, чтобы различные беды и несчастья употреблять средством к нанесению душевного вреда человеку. В Священном Писании находится много и примеров, и изречений, где видно злобное влияние сатаны на счастье человека. В книге Иова читаем, что дьявол домогался этим средством удалить Иова от закона Божьего, Иова – человека непорочного, истинного, благочестивого, удаляющегося от всякой лукавой вещи⁹³. И подвижникам Христовым сказано: «диавол будет ввергать из среды вас в темницу, чтобы искусить вас»⁹⁴.

Внешнее состояние христиан первых веков есть исполнение этого пророчества.

Достойно примечания одно из средств такого рода, употребляемое злыми духами для увлечения человека ко злу, а именно то, когда злые духи вселяются в человека, и производя мучительные болезни в теле человека, препятствуют человеку делать добро. Священное Писание так часто говорит об этом образе действий злых духов на человека, что излишне приводить и свидетельства об этом предмете.

Наконец, дьявол, внушая иногда человеку замыслы, неудобоисполнимые для самого человека, собственными своими силами помогает осуществлять эти замыслы. Доказательство такой мысли представляют собой волхвы египетские, которые при содействии злых духов производили удивительные явления⁹⁵. И разум не находит в этой мысли никаких противоречий. Мы показали прежде, что злые духи могут действовать как на душу и тело человека, так и на видимую природу; видели, что Бог, попуская эти действия сатане, не поступает вопреки Самому Себе; наконец, известно, сколько домогается дьявол всегда того, чтобы человек грешил постоянно, и постоянно был во власти отца лжи. Это уже само по себе позволяет увидеть, что дьявол не откажется помогать человеку в исполнении неисполнимых для человека дел, угодных духу тьмы. Потому-то мы молимся в молитве утренней: «Избави мя от всякия мирския злыя вещи и дьявольского поспешения».

Итак, злые духи, не отнимая у человека свободы, предлагают ему соответственный его расположениям предмет для деятельности ума, сердца и воли, и побуждения к тому, чтобы ум, сердце и воля избрали внушенный злыми духами предмет в предмет для своей деятельности, и иногда собственными своими силами помогают человеку приводить в исполнение некоторые внушенные ими желания. Вот пределы, которыми ограничивается участие злых духов в грехопадениях человека.

Флоринский Ф. В. Рассуждение об участии злых духов в грехопадениях человеческих. – М., 1838.

Сети лукавого

«Горе миру от соблазнов», – сказал Господь; но тут же добавил: «ибо надобно придти соблазнам» (Мф. 18, 7). «Надобно» – очевидно, для нашей же пользы. Господь не хочет, чтобы мы были самонадеянными и беспечными, но хочет, чтобы мы духовно росли и совершенствовались.

Проблему соблазнов Господь частично приоткрыл в притче о плевелах. Сеятель (Господь) посеял доброе семя (добро) на поле своем, а враг его (дьявол) посеял среди них плевелы (соблазны). Когда слуги, заметив прорастающие плевелы, попросили у хозяина разрешения прополоть плевелы, он не разрешил, сказав: «Нет, чтобы, выбирая плевелы, вы не выдергали вместе с ними и пшеницы. Оставьте расти вместе то и другое до жатвы» (т. е. до суда). Только тогда «ангелы соберут из Царства Его все соблазны и делающих беззаконие и ввергнут их в печь огненную» (Мф. 13, 24–42). Иными словами, преждевременное устранение соблазнов повредит процессу духовного развития людей.

Как в растительном и животном мире борьба за существование ведет к развитию более совершенных и выносливых видов, так и борьба с искушениями ведет к формированию более стойких и добродетельных душ. Как дорогой сплав испытывается огнем, а ученик – экзаменом, так будущий гражданин Царства Небесного испытывается искушениями (1 Пет. 1, 7).

Из этих и других мест Священного Писания следует заключить, что ограниченная деятельность духа-искусителя входит в планы Божии и допускается Им ради пользы людей. Бог не попускает ему произвольно властвовать ни над кем, кроме тех, кто сам поддался ему.

Как объяснить, что некогда светлый и близкий к Богу ангел занялся теперь таким унизительным и грязным делом, как толканием людей на всякие гадости? Некоторые думают, что ему, как садисту, доставляет удовольствие мучить других. Это верно, но есть и другая, более важная причина. Вспомним, что Денница отпал от Бога по гордости. Он желал сравняться с Творцом в Его славе и могуществе, но потерпев поражение от Ангелов, оставшихся верных Богу, он теперь пытается по крайней мере подчинить по возможности наибольшее число людей. Этого он не может достичь самолично, пока люди, нося в себе крупицы добра, находятся под защитой Бога. Чтобы овладеть кем-либо, дьяволу надо сначала нравственно изуродовать его; это он совершает посредством греха. Соблазняя людей в течение многих тысячелетий, дьявол усовершенствовался в этом грязном искусстве. Вот его главнейшие приемы:

Скрытность,

Приспособление,

Постепенность,

Упорство,

Ложь.

Чтобы человек поддался соблазну, важно, во-первых, чтобы он принял этот соблазн за свое собственное желание: тогда он сам будет усердно добиваться того, что считает важным для своего счастья и благополучия. Поэтому дьявол всячески скрывает свое присутствие и прячется за обстоятельства, которые представляет как благоприятные. Кроме того, перед тем как соблазнить, дьявол внимательно изучает характер человека, его склонности и слабости и соответственно приспосабливает свои искушения.

Следующий рассказ книги Деяний святых апостолов иллюстрирует эту методику соблазна. Первые христиане жили настолько сплоченно и единодушно, что все у них было общее. Более состоятельные из них продавали свои имения, чтобы на вырученные средства помочь нуждающимся собратьям. Благодаря такой искренней братской любви, никто из христиан не нуждался, а посторонние считали их примером для всего общества. И вот некто Анания, человек зажиточный, боясь прослыть жадным, решил тоже продать свое имение и пожертвовать на нужды общины. Но чтобы не обеднеть полностью, он сговорился со своей женой Сапфирой, что они дадут апостолам лишь некую часть от вырученных денег, а остальную припрячут «на черный день». В принципе это было их право распоряжаться своим имуществом. Обман состоял в том, что они хотели выдать себя за совершенно бескорыстных. Когда Анания принес апостолу Петру часть своих денег и торжественно заявил, что он жертвует все свое имущество, апостол по откровению свыше узнал, что Анания обманывает его и сказал: «Анания! Для чего ты допустил сатане вложить в сердце твое мысль солгать Духу Святому и утаить из цены земли? Чем ты владел, не твое ли было?… Ты солгал не человеку, но Богу» (Деян. 5, 1–11). Услышав эти слова, Анания тут же пал мертвым.

Мы видим, как дьявол ловко сыграл на малодушии и тщеславии Анании. Анания был привязан к своему имуществу, но также был не прочь прослыть за щедрого жертвователя. И вот дьявол внушает ему гениальный компромисс, как сохранить имущество и одновременно вызвать всеобщую благодарность. Если бы Анания честно признал, что он жертвует лишь часть своих денег, то в этом не было бы ничего предосудительного. Но он из тщеславия пошел на обман. Людей он мог обмануть, но не Бога, потому что Господь обещал великую награду тем, кто раздаст свое имение нищим и пойдет вслед за Ним, взяв крест нищеты.

Постепенность – это другое орудие, которым успешно действует искуситель. Учитывая естественное отвращение к пороку, дьявол приучает человека грешить понемногу, в виде малых послаблений. При этом дьявол успокаивает человека, что это будет лишь единичное уклонение от нормы и что, получив желанное, он останется честным и добродетельным человеком. Если человек поддастся соблазну, дьявол потом предложит ему совершить другой подобный, но более тяжелый грех – опять же под прикрытием «малого» уклонения от нормы. «Потом покаешься» – успокаивает обольститель. И так, по мере того как человек поддается соблазнам, он все глубже и глубже тонет в тине греха и не замечает того, что он стал безвольным рабом своих страстей и добычей князя тьмы.

Проиллюстрируем это момент следующим примером. Вот, предположим, человек по пути неожиданно наталкивается на валяющийся бумажник. Открыв его, он обнаруживает в нем известную сумму денег. Тут же в бумажнике он находит карточку с именем и адресом хозяина. Первая его мысль – это поскорее вернуть чужое. Но тут приближается к его уху искуситель и нашептывает, что разумнее всего воспользоваться находкой: «Ведь это словно провидение послало тебе деньги в такой трудный момент. А кражи здесь никакой нет, так как деньги валялись у всех на виду и другой мог подобрать их». Тут вмешивается совесть и внушает, что присваивать чужое – грех, надо постараться найти хозяина. Эти деньги ему тоже нужны. Но дьявол оспаривает внушения совести и логично доказывает человеку, что нет, все в порядке: ты в чужой карман не лез, найденное твое. Если человек послушается голоса совести и вернет найденное, то он почувствует внутреннее удовлетворение, что честно поступил и не воспользовался чужой бедой. Если же он поддастся искушению, то дьявол будет толкать его на другие еще более нечестные поступки, стараясь сделать его обманщиком, вором и грабителем.

Дьявольский метод постепенности можно проследить особенно наглядно на примере Иуды – одном из двенадцати апостолов. Иуда, имея должность казначея, ведал ящичком, в который люди клали свои пожертвования на нужды апостолов и для раздачи бедным. Иметь дело с деньгами – всегда повод к соблазну, и как видно из Евангелий, Иуда поддался ему. Он стал понемногу «занимать» из общего ящичка на собственные нужды. Жалея грешника, Господь пытался деликатно вразумить Иуду, но безуспешно. Незаметно для себя, Иуда стал вором. В конце концов, страсть наживы настолько овладела им, что за тридцать серебряных монет он продал своего Учителя. Так постепенно дьявол овладел одним из ближайших учеников Христовых и довел его до ужасного греха и самоубийства.

Не имея прямого доступа к воле человека, дьявол пытается направлять ее через мысли и чувства, которые в свою очередь зависят от внешних впечатлений. Поэтому дьявол усиленно старается представить нашему слуху и зрению что-нибудь соблазнительное. Только по мере того как человек поддается греховным мыслям и чувствам, дьявол овладевает его волей и пленяет его.

Дьявол учитывает наше непостоянство. Он знает, что в принципе любой человек, хотя и тысячи раз преодолевал искушения, но всегда может поддаться греху в минуту расслабления или неосторожности. Поэтому он не оставляет человека в покое до его последнего издыхания. Потерпев неудачу с очередным искушением, он упорно выжидает нового случая, когда можно будет опять попытаться склонить человека ко греху. Будучи опытным психологом, дьявол знает, что человек особенно слаб в минуты усталости и огорчения. Иногда же он ждет, что человек просто расслабится и станет менее бдительным и осторожным. И тогда, в такой момент приходит дьявол, вихрем обрушивается на человека и толкает его именно на тот грех, на который он более всего податлив.

Именно благодаря упорству, дьяволу удалось соблазнить величайшего праведника ветхозаветного времени – царя Давида. Давид, преодолев множество гонений и жизненных испытаний, наконец, воцарился над Израилем. Его враги стушевались, войны прекратились, настали годы мирного благоденствия, и Давид несколько расслабился. И вот, выйдя, однажды вечером на кровлю своего дома, он увидел в соседнем доме красивую женщину, купающуюся в бассейне. Захотелось узнать, кто она. Оказалось, что она – Вирсавия, жена одного из старших офицеров его войска. Знакомство с красавицей-соседкой перешло в вожделение, и царь согрешил. Вирсавия забеременела от незаконной связи, что по еврейским законам каралось побитием камнями. Желая спасти ее от позорной и мучительной смерти, Давид срочно вызвал ее мужа из похода, чтобы дать ему возможность пожить с Вирсавией и таким образом дать ему возможность считать, что она забеременела от него. Но муж Вирсавии почему-то не захотел жить с ней и вскоре вернулся в свое войско, которое осаждало какой-то неприятельский город. Положение казалось отчаянным, и вот дьявол внушил Давиду следующий гениальный выход из положения: послать Урию, мужа Вирсавии, в самое опасное место сражения, чтобы сразить его неприятельской рукой.

Действительно, Урия, попав на передовую линию, погибает от неприятельской стрелы, и тогда Давид получает возможность жениться на его вдове и таким образом скрыть грех прелюбодейства. При этом дьявол настолько помрачил разум Давида, что тот потерял способность понимать, насколько ужасен его двойной грех. Только после того, как пророк Нафан в придуманной притче вынудил царя вынести решение по поводу похожего случая, Давид понял, что он сам произнес приговор над собой. В ужасе он пал на колени перед Богом и начал публично каяться (2 Цар. 11 гл.). Он никогда не смог простить себе этого греха и всю жизнь каялся в нем, оставив нам свою покаянную молитву (50-й псалом), которая до сих пор волнует сердца кающихся грешников. Так милостивый Господь извлек из сетей дьявола Своего павшего праведника.

Этим и подобными случаями Господь учит нас не быть самонадеянными: «Кто думает, что стоит, берегись, чтобы не упасть» (1 Кор. 10, 12). Если дьявол по своей безграничной наглости дерзнул соблазнять даже Спасителя (Мф. 4, 3–10), то кто безопасен от его козней? Поэтому, предостерегая нас, Господь учит: «Дух бодр, плоть же немощна. Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение» (Мф. 26, 41).

Главный же метод дьявола, которым пропитана вся его деятельность и сущность, это ложь – всюду и всегда ложь – самая наглая и бесстыдная, но нередко умело приправленная крупицами истины, для большей правдоподобности! Вот почему Господь охарактеризовал его «лжецом и отцом лжи» (Ин. 8, 44).

Дьявол старается все извратить до неузнаваемости в нашем представлении: малую неудачу он представляет великой, непоправимой трагедией; а ничтожное удовольствие или временную выгоду – самым важным делом, чуть ли ни целью жизни. Понуждая согрешить, он успокаивает нас мыслью, что это совсем естественная и простительная слабость. А когда человек согрешит, тогда дьявол повергает его в уныние и внушает, что он навсегда прогневал Творца и потому бесполезно каяться. Человека, предающегося какой-нибудь страсти, дьявол убеждает, что он слишком слаб, чтобы пытаться исправиться. А человека, ведущего святой образ жизни, дьявол старается склонить к гордости. Бредни философов и разные религиозные измышления он представляет замечательными откровениями, а учение Евангелия – скучным и странным. Человека, всеми силами стремящегося к духовной жизни, он старается совратить через гордость и самонадеянность. Иногда он даже является в виде светлого ангела или Самого Христа, чтобы тот стал мнить о себе, что он лучше других (2 Кор. 11, 14). В житиях святых можно найти немало рассказов, как подобными видениями он соблазнял подвижников, достигших большой духовной высоты.

Дыша неукротимой жаждой власти, дьявол не жалеет ни сил, ни времени на то, чтобы всякую естественную слабость человека превратить в неукротимую и отвратительную страсть. Он хочет, чтобы человек полностью осквернил себя и стал хуже животного. Тогда через грех дьявол приобретает власть над ним и делает его своим рабом и послушным орудием.

Но благодаря Господу Иисусу Христу эта власть дьявола непрочна, и его железные цепи – слабее паутины. Достаточно грешнику в покаянии обратиться к Богу, и вся власть дьявола распадается, как карточный домик. «Для этого и явился Сын Божий, чтобы разрушить дела дьявола» (1 Ин. 3, 8). Именно Господь есть Тот Сильнейший, Который связал сильного и расхитил сосуды его (Мф. 12, 29). Поэтому поспешим к Спасителю за помощью и защитой. Крепкой верой и добродетельной жизнью противостанем падшему духу, и он по обещанному убежит от нас (Иак. 4, 7).

Александр (Милеант), епископ. У порога геенны огненной. Свято-Троицкая Православная Миссия, 2000.

Процесс возникновения страсти и проникновения греха

В заключение всего того, что мы говорили в предыдущих главах о злых человеческих страстях, нам остается коснуться небезынтересной темы о самом процессе возникновения в душе человека злой страсти и дальнейшего развития её и превращения в привычку укоренившуюся и непреоборимую.

Христианский подвижник Никодим Святогорец, написавший трактат о борьбе со страстями «Невидимая брань», приписывает возникновение страсти, так называемым, «искусительным помыслам», которые «приражаются» к душе или внешним путем через впечатления внешних чувств, или внутренним – «чрез непосредственные внушения худого в сердце».

Возникновение «искусительного помысла» (соблазняющей мысли) вследствие впечатлений внешних чувств естественно и понятно каждому, поэтому не требует объяснений.

Другое дело, когда соблазняющая мысль возникает, говоря словами Никодима Святогорца, «чрез непосредственные внушения худого в сердце», т. е. когда эта мысль вступает в сознание из таинственной области сердца (солнечного сплетения) в виде готового результата, когда процесс её зарождения теряется в этой области, причем сам человек, хотя бы он подвергал себя строгому самонаблюдению, не может объяснить, откуда у него явился первый импульс недоброго движения души.

Как видно из Добротолюбия, подвижники вообще объясняют случаи возникновений такого, как бы беспричинного, «помысла», называемого ими особым термином: «прилогом», как воздействие злой силы, как козни диавола. Так, например, Григорий Синаит говорит, что прилог (зарождение соблазняющего помысла) является от бесов.

Святые отцы-аскеты выделяли несколько последовательных стадий развития страсти в человеческой душе.

1. Прилог

Иоанн Лествичник, Филофей Синаит и другие прилогом называют всякий простой помысл или воображение какого-либо предмета, внезапно вносимое в сердце и предстоящее уму. Святой Григорий Синаит говорит, что прилог есть происходящее от врага внушение: делай то или другое, как это было сделано Самому Христу Богу нашему: «Скажи, чтобы камни сии сделались хлебами» (Мф. 4, 3); или проще сказать – это какая-либо мысль, пришедшая человеку на ум. И, как таковой, прилог называют безгрешным, не заслуживающим ни похвалы, ни осуждения, потому что он не зависит от нас, ибо невозможно, чтобы не было приражения к нам вражеских козней, после того, как диавол с бесами получил доступ к человеку, за преслушание удаленному из рая и от Бога: в этом состоянии удаления он (диавол) может уже колебать мысли и ум всякого, говорит Симеон Новый Богослов. Разве одни совершенные и восшедшие на высокую степень духовной жизни могут пребыть непоколебимыми, и то на время, добавляет святой Исаак.

Прилог является начальным толчком к проникновению греха в душу. Этим термином называется первое касание грехом человеческого сознания. Прилог, так же, как и еще четыре последующие стадии развития страсти, совершается на уровне мысли. Это те греховные образы, которые мы воспринимаем из окружающего мира посредством органов чувств или всплывающие в сознании в результате работы памяти или воображения. И хотя идеальным является такое состояние бесстрастия, когда ум подвижника свободен даже от простого представления страстей, прилог ни в коей мере еще не является грехом, поскольку, несмотря на то, что представление уже коснулось человека, это произошло помимо воли самого человека. Отдельные святые отцы, многие годы потратившие на борьбу со страстями, достигали состояния, когда их разум настолько был прикован к божественному, что даже абстрактные мысли о грехе не касались их сознания.

Вот яркий пример того, как греховные и даже просто посторонние мысли не находят почвы для развития в сознании подвижника:

«Некоторые из братьев испытывали однажды авву Иоанна Колова, потому что он не позволял своему помыслу говорить о вещах, принадлежащих этому миру, и сказали они ему: «Мы благодарим Бога: небо даровало свои дожди в этом году многократно, и финиковые пальмы напились и пустят отростки, и братья найдут себе работу». Сказал им авва Иоанн: «Подобным образом и Дух Святой: (сердца) обновляются и пускают отростки в страхе Божьем»⁹⁶.

Однако в то же время большинство святых до конца своих дней были искушаемы грехом на уровне прилога:

«Говорили об одном из старцев, что он провел пятьдесят лет и не ел хлеба, не пил воды поспешно. Он говорил, что умертвил в себе блуд, сребролюбие и тщеславие. Пришел к нему авва Авраам и сказал ему: «Ты сказал это слово?» Он сказал: «Да». Сказал авва Авраам ему: «Если ты войдешь в твою келью и найдешь женщину на твоей циновке, сможешь ли ты не считать, что это женщина?». Он сказал: «Нет, но я буду бороться со своим помыслом, чтобы не коснуться ее». Сказал авва Авраам ему: «Итак, ты не умертвил страсть, но она еще жива, (только) обуздана. И еще: если ты идешь по дороге и видишь камни и черепки, среди которых золото, может ли твое сердце почесть его таким же, как они?». Он сказал: «Нет, но я буду бороться со своим помыслом, чтобы не взять его». Сказал старик ему: «Вот опять-таки страсть жива, но обуздана». Сказал еще авва Авраам: «Вот ты услышал о двух братьях, что один любит и славит тебя, другой же ненавидит тебя и злословит. Если они придут к тебе, примешь ли ты их к себе обоих с одним помыслом?» Он сказал: «Нет, но я буду бороться со своим сердцем, чтобы сделать добро ненавидящему меня как (и) любящему меня». Сказал ему авва Авраам: «Так что живы страсти, но они обузданы у святых»⁹⁷.

Прилог является пробным камнем для нашего свободного произволения. Быть бдительным и отвергать грех на уровне прилога – то, к чему призывали святые.

Но хотя на уровне прилога грех приходит как нечто внешнее для души, тот факт, что человеческое сердце с легкостью готово откликнуться на искушение, выявляет присутствие зла и в самом человеке. И в зависимости от того, в какой мере душа оказывается чиста, и насколько привычен для нее грех, искушение отвергается человеком с большей или меньшей легкостью.

2. Сочетание

Если же в человеке не происходит моментальной реакции на появившийся помысел, то грех переходит в свою следующую фазу, называемую сочетанием, то есть соединением воли с греховным помыслом. На этом этапе человек впускает помысел в свое сердце, его ум сосредоточен на нем, и человек получает удовольствие от этих мыслей. Чтобы остановить развитие греха, теперь потребуется уже большое усилие воли: человек должен решительно отказаться от картины греха и более к ней не возвращаться. Если на первом этапе человеку, к примеру, пришла в голову мысль: «в моем случае могло бы помочь воровство», то на следующем этапе он размышляет о том, как хорошо было бы и вправду украсть.

Сочетанием святые отцы называют собеседование с пришедшим помыслом, т. е. как бы тайное от нас слово к явившемуся помыслу, по страсти или бесстрастно; иначе, принятие приносимой от врага мысли, удержание ее, согласие с ней, и произвольное допущение пребывать ей в нас. Это святые отцы почитают уже не всегда безгрешным, но оно может быть и похвально, если богоугодно разрешится. Богоугодно же разрешается так: если кто немедленно не отразит лукавого помысла, но несколько с ним собеседует – удержит его в себе на некоторое время, и враг уже будет налагать на него страстное помышление; то пусть всячески старается противопоставить ему противные помыслы благими, или – преложить его на благое. А каким средством, мы о том скажем впоследствии.

По учению преп. Филофея, после прилога, после этого бессознательного для человека возникновения в его сознании соблазняющей мысли, может наступить такое состояние, когда внимание сковано предметом так, «что только и есть, что душа, да предмет, приразившийся или его занявший». Состояние это Филофей называет греческим словом, переведенным переводчиком словами «сочетание, сдвоение». Это последнее состояние может усилиться и перейти в чувство, в эмоцию, когда, по словам преп. Филофея, «предмет, занявший внимание, возбудил желание и душа согласилась на то – сложилась». Это состояние преп. Филофей называет сложением.

3. Сложение

Сложением святые отцы называют уже благосклонный от души прием помысла, в нее пришедшего, или предмета, ей представившегося. Это бывает, например, когда кто-либо порожденную врагом мысль или представленный от него предмет примет, вступит с ним в общение через мысленное разглагольствование и потом склонится или расположится в уме своем поступить так, как внушает вражий помысел. О вменяемости сего святые отцы рассуждают применительно к той степени и мере духовного возраста, в которых находится подвизающийся. А именно: если кто достиг некоторого преуспеяния и удостоился получить от Бога помощь и силу отревать [отринуть] лукавые помыслы, но не отженет их по лености и небрежению, – такому сие не безгрешно. Если же кто, новоначальный, и к отреянию [отторжению] прилогов и наведений еще бессильный, склонится несколько на сторону лукавого помысла, но вскоре, раскаиваясь и зазревая [укоряя] себя, исповедает сие Господу и призовет Его на помощь, по слову Божию: «Славьте Господа; призывайте имя Его» (Пс. 104, 1); то Бог прощает ему, по милосердию Своему, ради немощи его. Вот что сказали отцы о сложении мысленном, об уступке, о склонении на сторону помысла: иногда кто-либо из подвизающихся хотя бывает побежден в мысли, но корень ума его – в глубине сердца его – твердо стоит в том, чтобы самым делом не согрешить и беззакония не совершить. Это есть первый вид сложения. А второй вид сложения, по словам святого Григория Синаита, состоит в следующем: «Когда кто волей своей принимает от врага наносимые мысли и, согласуясь и сдружаясь с ними, побеждается ими так, что уже не только не противоборствует страсти, но и решается все сделать по внушению ее, и если не исполняет своих решений на самом деле, то не почему-либо другому, как только по неполучению на то времени или места, или по иной причине, не позволяющей совершить преднамеренное. Такое состояние души весьма виновно и подлежит запрещению», т. е. церковной епитимии.

4. Пленение

После сложения наступает пленение, при котором, по объяснению преп. Филофея, «предмет взял в плен душу, возжелавшую его, и как рабу связанную ведет к делу».

Если для человека грех не является обычным делом, то он переживает следующий этап – борьбу. Человек борется с собой и еще может остановиться, но воля его уже настолько во власти греха, что почти всегда грех, допущенный до этой стадии, побеждает. Если же грех – постоянное состояние личности, то развитие страсти переходит сразу к следующему этапу – пленению.

Как видно из самого названия, грех на этой стадии полностью господствует в душе, а человек находится в плену греха и переходит к осуществлению задуманного»⁹⁸.

Пленение есть невольное увлечение нашего сердца к нашедшему помыслу, или постоянное водворение его в себе – совокупление с ним, отчего повреждается наше доброе устроение. В первом случае, когда умом твоим овладевают помыслы и он насильно – против твоего желания – уносится лукавыми мыслями, – ты вскоре, с Божией помощью, можешь удерживать его и возвращать к себе и к делу своему. Второй случай бывает тогда, когда ум, как бы бурею и волнами подъемлемый и отторженный от благого своего устроения к злым мыслям, уже не может придти в тихое и мирное состояние. Это обыкновенно происходит от рассеянности и от излишних неполезных бесед. Вменяемость в этих случаях различна, смотря по тому, когда и как помысл внедряется в душу и действует: во время ли молитвы – келейной или соборной, или не во время молитвословия, – средний ли то – безразличный – не греховный помысл или прямо – злой… Если ум находится в плену лукавых помыслов во время молитвы, – это очень виновно и осудительно, потому что во время молитвы ум должен быть весь обращен к Богу и внимать молитве, отвращаясь всячески и всяких сторонних мыслей. Если же не во время молитвы и в необходимых для жизни потребностях входят в душу и в ней остаются мысли, то такое состояние безгрешно, ибо и святые необходимое для жизни телесной исполняли благословно и безвинно. Во всяком этого рода помысле, говорят отцы, ум наш, если соблюдает себя в благочестивом устроении, бывает с Богом – неразлучен; от лукавых же мыслей да отвращаемся.

Наконец, после этого пленения наступает страсть, болезнь души «вкачествовавшаяся (ставшая) в душе привычкою, частым повторением и удовлетворением одного и того же желания».

5. Страсть

Страстью называют такую склонность и такое действие, которые долгое время, гнездясь в душе посредством привычки, обращаются как бы в естество ее. Человек приходит в это состояние произвольно и самоохотно; и тогда помысл, утвердясь от частого с ним обращения и сопребывания, согретый и воспитанный в сердце, превратясь в привычку, непрестанно возмущает и волнует его страстными внушениями, от врага влагаемыми. Это бывает тогда, когда враг очень часто представляет человеку какую-либо вещь, или лицо, питающее страсть, и воспламеняет его к исключительному люблению их, так что – волей или неволей – человек мысленно порабощается ими. Причиной сего бывает, как сказано, по небрежению и произволению, долговременное занятие предметом. Страсть во всех ее видах, непреложно подлежит или покаянию, соразмерному с виной или будущей муке. Итак, подобает каяться и молиться об избавлении от всякой страсти; ибо всякая страсть подлежит муке не за то, что подвергались брани от нее, но за нераскаянность. Если бы было это (т. е. мука) только за брань врага, то некоторые, не достигнув еще совершенного бесстрастия, не могли бы получить избавления, как говорит Петр Дамаскин. Обуреваемому же какой-либо страстью подобает всеми силами противиться ей, говорили отцы. Возьмем, например, страсть блудную: кто борим этой страстью к какому-либо лицу, тот пусть всячески удаляется от него, удаляется и от собеседования и от сопребывания с ним и от прикосновения к его одежде и от запаха ее. Кто не соблюдает себя от всего этого, тот образует страсть, и любодействует мысленно в сердце своем, – сказали отцы: он сам в себе возжигает пламя страстей и, как зверей, вводит в душу свою лукавые помыслы.

Так, святые подвижники свидетельствуют нам, что все грехопадения человеческие совершаются не иначе, как с постепенностью. Первая степень есть прилог, когда без намерения и против воли входят в душу греховные представления, или через внешние и внутренние чувства, или через воображение. Это безгрешно, и только есть повод и близость к греху; и самые великие святые, в самые священные времена, нередко подвергались прилогам и принуждены были бороться с ними. Сочетание означает принятие прилога, добровольное размышление о нем: сие не всегда безгрешно. Сложение есть услаждение души пришедшим помыслом или образом, то есть когда кто, принимая помыслы или образы, представленные врагом, и с ними беседуя мысленно, вскоре сложит в мысли своей, чтобы так было, как внушает помысл. Здесь нужно немедленное покаяние и призывание Бога на помощь. Пленение есть то состояние души, когда принужденно и невольно отводится ум на худые мысли, нарушающие мирное устроение души, и душа с усилием, только при помощи Божией, возвращается в себя. Страсть есть долговременное и обратившееся в привычку услаждение страстными помыслами, влагаемыми от врага, и утвердившееся от частого размышления, мечтания и собеседования с ними. Это уже есть рабство греху, и не покаявшийся, не извергший из себя страсть, подлежит вечным мукам. Здесь потребна уже великая и напряженная борьба и особенная благодатная помощь, чтобы оставить грех (см. Лествица 15, 75).

Вот где начало и корень нашей греховности! Приходит в душу помысл, приражается предмет, – греховный или не греховный, по мысли преподобного Нила, – это все равно. Мы обращаем на него внимание, задумываемся над ним, увлекаемся им, начинаем стремиться к нему, а главное свое дело, дело спасения или пребывания в Боге и во всем Божественном, забываем. И все это делается часто без нашего ведома. Мы так слабы, рассеянны, легкомысленны, небрежны, что увлекаемся всяким ветром этих помыслов и предметов: они непрестанно, как вихрь какой, кружат нас, от утра до вечера, а от этого грешим постоянно. И всему этому подвергаемся мы часто бессознательно. Горе нам! Что делать, чтобы избавиться от такого, без сомнения, погибельного состояния? Необходимо твердо знать и всегда помнить, что не от слабости, не от рассеянности, не от небрежности, не от легкомысленности только нашей все это происходит с нами, а – главным образом – от незнания того процесса, которым помыслы доводят нас до страстей, от нежелания и неумения бороться с ними и побеждать их, от забвения о своем назначении, от неведения, что противопоставлять им. О, как нужно изучить эти разные движения помыслов в духовной брани! Как необходимо всегда помнить и употреблять в дело те средства, которые избавляют нас от поражения их и дают нам победу над ними! Иначе, как и спастись нам?!

В связи с приведенной выше психологией возникновения страстей человеческих тот же Филофей Синайский говорит, что кто противостоит зарождению страсти, её началу, тот этим путем легче победит страсть, чем если бы он дал ей укрепиться. Вот его подлинные слова по этому предмету: «кто противустоит или бесстрастно относится к прилогу, тот за один раз отсекает все срамное»⁹⁹.

Таким образом, вопрос о борьбе человека со своими злыми страстями сводится к тому, чтобы, говоря словами подвижников, «противустоять прилогу» или «овладеть страстями в их неосязаемых причинах». А так как «прилог», т. е. вторжение соблазняющей мысли в поле человеческого сознания, весьма часто идет не от внешнего импульса, а из сердца, то на сердце и должно быть сосредоточено внимание человека, как на источнике добрых или злых движений души человеческой. Человек, желающий «противустоять прилогу», должен прежде всего направить свои усилия на перевоспитание чувств сердца, на подавление в нем злых движений в самом начале их, и на развитие в том же сердце чувств и порывов альтруистических, добрых и возвышенных»¹⁰⁰.

Невидимая брань

Как диавол утверждает грешников в рабстве греху

Когда диавол держит кого в рабстве греху, то преимущественно заботится о том, чтоб все более и более омрачать его духовным ослеплением, отгоняя от него всякий добрый помысл, могущий привести его в сознание пагубности своей жизни. И не только добрые отгоняет от него помыслы, которые могли бы подвигнуть его на покаяние и обратить на путь добродетели, но вместо них влагает помыслы злые и развращенные и тут же подстраивает подручные поводы к обычному ему греху и увлекает его часто падать в него или в другие, более тяжкие грехи. От этого бедный грешник делается все более и более омраченным и ослепленным. Ослепление это укореняет в нем навык и непрестающий позыв все грешить и грешить, так что он, несчастный, влекомый от дела греховного к большему ослеплению и от ослепления в большие грехи, кружится, как в водовороте, и прокружится так всю свою жизнь до самой смерти, если не привнидет особенная Божия благодать во спасение ему.

Кто находится в таком бедственном состоянии, тому, если он пожелает от сего избавиться, надлежит не медля, как только придет ему благое помышление или, лучше сказать, внушение, зовущее его из тьмы во свет и от греха к добродетели, тотчас принять его со всем вниманием и желанием, тотчас усердно приступить и к делу, взывая из глубины сердца к щедрому Подателю всякого блага: «Помоги мне, Господи Боже мой, скоро помоги и не оставляй меня более в этой тьме греховной». Пусть не знает утомления, взывая таким или иным каким словом; но вместе с тем да взыщет и земной помощи, обратясь к знающим дело за советом и руководством, как бы успешнее освободиться от томящих его вражеских уз рабства греховного. Если этого невозможно сделать тотчас, пусть исполнит это, как только откроется возможность, не переставая прибегать к распеншемуся за нас Господу Иисусу и к Пречистой Матери Его Богородице Приснодеве благоутробно смилостивиться над ним и не лишить его скорой подобающей помощи. Да ведает он, что в этом неотлагании дела и скорой готовности последовать доброму внушению – его победа и преодоление врага.

Как враг удерживает в своих сетях тех, которые осознали бедственное свое положение и хотят избавиться от него, а к делу не приступают. И отчего добрые наши намерения нередко не приводятся в исполнение

Тех, которые познали худость и бедственность жизни, которою живут, враг успевает удерживать в своей власти наибольшей частью следующим простым, но всесильным внушением: «После, после; завтра, завтра». И бедный грешник, прельщаясь тенью доброхотства, представляемого таким внушением, решает: «В самом деле, завтра; ныне я покончу свое дело и потом с полнейшей беспопечительностью предам себя в руки благодати Божией и неуклонно потеку путем духовной жизни; ныне сделаю то и то, а завтра покаюсь». Сеть это вражеская, брате мой, которою он уловляет многих и премногих и держит в своих руках весь мир. Причина же, по которой эта сеть так удобно осечивает [опутывает] нас, есть наше нерадение и ослепление. Ничем другим, как нерадением и ослеплением, нельзя объяснить того, что в таком важном деле, от которого зависит все наше спасение и вся слава Божия, мы не беремся тотчас за самое простое и легкое, чтоб с полною решимостью и энергией сказать себе: «Сейчас! Сейчас начну духовную жизнь, а не после; ныне покаюсь, а не завтра. Ныне, сейчас в моих руках, а завтра и после в руках Божиих. Но если и благоугодно будет Господу дать мне завтра и после, могу ли я быть уверенным, что и завтра найдет на меня это благое и понудительное помышление об исправлении жизни?» К тому же, что за бессмыслие говорить, например, когда предлагается верное средство от болезни: «Погоди, дай еще поболею немного»? А отлагающий дело спасения совершенно походит на такого.

Итак, если желаешь избавиться от прелести вражеской и победить врага, тотчас берись за надежное против него оружие, тотчас послушайся делом добрых помышлений и Божиих тебе внушений, зовущих тебя к покаянию, не допускай ни малейшей отсрочки и не позволяй себе сказать: «Я положил твердое намерение покаяться немного после и не отступлю от этого намерения». Нет, нет, не делай так. Такие решения всегда оказывались обманчивыми и многие-премногие, понадеясь на них, оставались потом нераскаянными до конца жизни по разным причинам.

Первая та, что собственные наши решимости не бывают основаны на неверии себе и на крепком уповании на Бога. Посему не бываем чужды гордостного о себе мнения, неотложным следствием которого всегда бывает удаление от нас благодатной Божией помощи и вместе с тем неизбежное падение. От сего решающий в себе: «Завтра непременно брошу путь греха», – встречает всегда противное тому – не восстание, а горшее падение, а там опять падение за падением. И Бог промыслительно иногда попущает сие, чтобы привести самонадеянного в сознание своей немощи и побудить ко взысканию Божией помощи, единой надежной, с отвержением и попранием всякой надежды на себя. Хочешь ли знать, человече, когда крепки и благонадежны будут твои собственные решимости? Когда не будешь держать никакой на себя надежды и когда они у тебя основаны будут на смирении и крепком уповании на единого Бога.

Вторая та, что при таких наших решимостях имеются в виду преимущественно красота и светлость добродетели, и они-то привлекают к себе нашу волю, сколько бы она ни была слаба и немощна; причем, конечно, трудная сторона добродетели ускользает из внимания. Но ныне она ускользает потому, что желание красоты добродетели сильно влечет волю; завтра же, когда между тем придут обычные дела и заботы, оно не будет уже так сильно, хотя принятое намерение еще помнится. При ослабшем желании и воля слабеет или вступает в естественную свою немощность, вместе же с тем и трудная сторона добродетели выступит вперед и предстанет пред очи, потому что путь добродетели по существу своему труден, и труднее всего бывает он при первом шаге. Пусть теперь положивший вчера ныне вступить на сей путь приступит к нему; он уже не будет иметь в себе никакой опоры к исполнению сего: желание не напряжено, воля ослабла, пред очами одни препятствия – и в себе, и в порядках своей обычной жизни, и в обычных сношениях с другими. Он и решает: подожду пока, соберусь с силами, и пойдет, таким образом, ждать день ото дня, и не дивно, если прождет и всю жизнь. А приступи он к делу вчера, как только пришло воодушевительное желание исправиться, сделай то или другое по требованию сего желания, введи в жизнь что-нибудь в духе его – ныне и желание, и воля не были бы так слабы, чтоб отступать пред лицом препятствий. Препятствий не миновать, но, имея в себе опору, он, хоть с трудом, преодолел бы их. Пробудь он весь день в этом преодолевании, на другой они оказались бы гораздо менее чувствительными, а на третий – еще менее. Дальше и дальше – и установился бы он на добром пути.

Третья та, что добрые пробуждения от сна греховного не только неохотно опять приходят, иногда остаются без исполнения, но и когда приходят, не производят уже того действия на волю, которое оказали в первый раз. Воля не столь быстро склоняется течь в след их, и вследствие того решимость на то, если и появится, слаба бывает, не энергична. Но если более сильное побуждение человек смог отложить до завтра и потом совсем потерять, то тем удобнее поступит он также и со вторым и еще тем удобнее – с третьим. И так далее: чем чаще отлагается исполнение добрых побуждений, тем слабее бывает их действие; потом дело доходит до того, что они совсем делаются бездейственными, приходят и отходят бесследно, а, наконец, и приходить перестанут. Человек предается в руки падения своего; сердце его ожестевает [каменеет] и начинает отвращение иметь к добрым побуждениям. Так отлагательство делается прямым путем к конечной погибели.

Замечу тебе еще, что отлагательство бывает, не только когда чувствуется понуждение внутреннее к перемене жизни худой на добрую, но и когда кто ведет жизнь исправную, а именно, когда кому представляется случай сделать добро и он отлагает это или до завтра, или неопределенно до другого времени. И к этому отлагательству приложимо все, что говорилось о первого рода отлагательстве, и следствия от сего могут быть подобные же следствиям от того. Ведай, что кто пропускает случай сделать добро, тот не только лишается плода от добра, которое бы сделал, но и Бога оскорбляет. Бог посылает к нему нуждающегося, и он говорит: «Отойди – после». Это хоть он говорит человеку, но то же, что говорит Богу, пославшему его. Бог найдет для него другого благодетеля, но отказавший ему не безответен.

О кознях врага против тех, которые вступили на добрый путь

Но пусть кто миновал первые две препоны, возжелал освободиться от уз греха и приступил к сему тотчас, враг не оставляет его и здесь и переменяет только тактику, а не злое свое желание и чаяние преткнуть его о камень искушения какого-либо и погубить. И святые отцы изображают такого обстреливаемым со всех сторон: сверху и снизу, справа и слева, спереди и сзади – отовсюду летят на него стрелы. Стрелы сверху – внушения чрезмерностей непосильных в трудах духовных; стрелы снизу – внушения умалить или совсем оставить такие труды по саможалению, нерадению и беспечности; стрелы справа, когда враги, по поводу каких-либо добрых начинаний и дел, ввергают в искушение опасности падения; стрелы слева, когда враги явные представляют соблазны и влекут на грех; стрелы спереди, когда враги искушают и смущают помыслами о том, что имеет быть; стрелы сзади, когда они искушают и возмущают воспоминаниями о прошедших делах и событиях. И все такие искусительные помыслы приражаются к душе или внутренним путем, или внешним: внутренним – чрез образы и представления фантазии, отпечатываемые в сознании мысленно или чрез непосредственные внушения худого в сердце, сопровождаемые обычными страстными движениями; внешним – чрез впечатления внешних чувств, непрестанно приливающие, как уже говорено было выше. Пособниками себе враги наши имеют прежние греховные привычки и наше поврежденное в падении естество. Имея столько способов вредить нам, враг нимало не смущается первыми неудачами и непрестанно пускает в ход то одно, то другое, чтоб преткнуть или сбить с пути ускользающего из его власти раба Христова.

Первым делом у врага, после того как решится кто оставить недобрые пути и действительно оставляет их, бывает – очистить для себя место действия против него, чтоб никто не мешал ему. Успевает он в этом, когда внушит вступившему на добрый путь действовать самому по себе, не обращаясь за советом и руководством к присущим всегда Церкви руководителям к богоугодной жизни. Кто следует сему руководству и все свои деяния, и внутренние, и внешние, поверяет рассуждениям своих руководителей, в приходах – мирских священников, а в обителях – опытных старцев, – к тому нет доступа врагу. Что бы он ни внушил, опытный глаз тотчас увидит, куда он метит, и предостережет своего питомца. Так разоряются все его козни. А кто отшатнется от своих руководителей, того он тотчас закружит и собьет с пути. Есть много возможностей, кажущихся не худыми. Их и внушает он. Неопытный новичок следует им и попадает в засаду, где подвергается большим опасностям или совсем гибнет.

Второе, что устраивает враг, это оставить новичка не только без руководства, но и без помощи. Положивший обходиться в жизни своей без совета и руководства скоро сам собой переходит к сознанию ненужности сторонней помощи при совершении дел своих и ведении богоугодных порядков. Но враг ускоряет этот переход тем, что скрывается сам и не делает нападений на новичка, который, восчувствовав такую свободу и льготу, начинает мечтать, что это доброе состояние есть плод его собственных усилий, и вследствие того почивает на них и в молитвах своих о помощи свыше говорит как бы только сквозь зубы, потому только, что так пишется в молитвах. Помощь не искомая и не приходит, и остается таким образом новичок один, с одними своими силами. А с таким врагу легко уже управиться.

Следствием такого самопрельщения бывает для одних то, что они бросаются на чрезмерные подвиги не по силам и не по времени. Сильное возбуждение энергии самонадеянностью дает им на первый раз силу протянуть такие подвиги несколько времени; потом силы их истощаются и они не находят уже их в себе столько, чтоб держать самые умеренные подвиги, а нередко и от этих отказываются. Иные же, разжигая свою самодеятельную энергию все более и более, доходят до такой самоуверенности, что считают все для себя возможным. В этом возбужденном состоянии они делают пагубные шаги: бросаются в колодцы высохшие или с утесов, где живут в пещере какой, совсем отказываются от пищи и подобное. Все это устраивает враг незаметно для прельщаемых.

Для других следствием самопрельщения, приписывания себе самим своих успехов бывает то, что они дают себе право на разные послабления и льготы. Есть такая прелесть, что когда вводится в жизнь человека что-то новое, как, например, у покаявшегося, тогда дни кажутся месяцами, а недели – годами. От этого потрудившемуся немного в порядках новой жизни враг легко вбивает в голову мечты: сколько я потрудился, сколько времени постился, сколько раз ночи не спал и подобное. Можно немного и отдохнуть. «Отдохни, – толкует враг, – дай покой плоти; немножко и развлечься можно». Как только согласится на это неопытный новичок, пойдут у него льготы за льготами, пока, наконец, расстроятся все порядки богоугодной жизни, и он спустится в ту же жизнь, которую оставил, и начинает опять жить в нерадении и беспечности, спустя, как говорится, рукава.

С такими, впрочем, искушениями: чуждаться и совета, и руководства других, приписывать себе успехи, замышлять о чрезмерностях и послаблениях – враг не в начале только доброй жизни подступает, но делает попытки к таким внушениям и в продолжение всей ее. Потому сам видеть можешь, как необходимо тебе все, что ни делаешь, делать с советом, никогда никаких успехов, как бы они ни были малы, не приписывать себе, своим силам и своему тщанию, избегать всяких чрезмерностей и послаблений и вести жизнь ровную, но энергичную и живую, всегда в порядках, однажды заведенных и установленных по примерам святых, прежде живших, и с рассуждением опытных людей, современных тебе.

Как враг отклоняет от добрых дел и портит их

Указанные пред сим козни врага расстраивают всю жизнь добрую. Против того, кто, устояв против них, течет неуклонно добрым путем, враг строит иные козни и иные преткновения. Тут он не на всю жизнь вооружается, а действует урывками против всякого частного дела, которое начинает и делает добрый христианин по Богу.

Со времени открытия глаз утром после сна до закрытия их снова на ночь мы окружены делами, которые непрестанно чередуются и, следуя одни за другими, не оставляют пустого момента, если мы внимаем себе и не болеем леностью и нерадением. При этом не только дело молитвенного устремления сердца к Богу, не только должные дела в сношениях с другими в правде и любви, не только дела упорядочения в себе равновесия между телом и душой, в подвигах самоумерщвления, но и житейские дела с гражданскими все должны быть обращаемы на содеяние спасения со строгим вниманием, бодренностью и усердием. Ревнителям о сем Бог помогает всё вести достодолжно, содействуя им благодатью Своею с охранением их Ангелами и молитвами святых. Но и враг не дремлет. Ко всякому делу он подстревает и хлопочет, нельзя ли как-нибудь помутить течение дел наших и вместо должных навести или сбить на дела недолжные: то бросается помешать самому начинанию их; то, когда они начаты, покушается пресечь течение их; то, если в этом не успевает, хлопочет сделать исполнение их и совершение никуда не годными; когда же и в этом посрамляется, то злоухитряется отнять всякую у них пред Богом цену, возбудив тщеславие и самомнение.

Св. Иоанн Лествичник так говорит об этом: «Во всех деяниях наших, которыми стараемся мы угодить Богу, бесы выкапывают нам три ямы: во-первых, борются, чтобы воспрепятствовать нашему доброму делу; во-вторых, когда они в сем первом покушении бывают побеждены, то стараются, чтобы сделанное не было по Богу; а если тати оные и в сем умышлении не получают успеха, тогда уже, бесшумно подступивши к душе нашей, ублажают нас, как живущих во всем богоугодно. Первому искушению сопротивляется горячее рвение и память о смерти, второму – повиновение и уничижение, а третьему – всегдашнее укорение самого себя. Сие труд есть пред нами, дондеже внидет во святилище наше огнь оный Божий (Пс. 72, 16). Тогда уже не будет в нас насилия злых навыков, «потому что Бог наш есть огнь поядающий» (Евр. 12, 29) всякое разжжение и движение похоти, всякий злой навык, ожесточение и омрачение внутреннее и внешнее, видимое и помышляемое» (Сл. 26, 8).

Всего, бывающего при этом, описать никакое перо не может. Внимай себе, одно мерило держа в уме – единому Богу благоугождать всем, и большим, и малым, и сама жизнь научит тебя ясно видеть и проразумевать вражеские козни. Предложу, однако ж, тебе два-три примера, какие смуты воздвигает враг в душе нашей, чтоб попортить дела наши, когда они должны длиться определенное время.

Когда, например, больной расположится благодушно переносить болезнь свою и переносит, враг, зная, что таким образом он утвердится в добродетели терпения, подступает расстроить такое его благорасположение. Для сего начинает приводить ему на ум многие добрые дела, которые мог бы он совершить, если б находился в другом положении, и старается убедить его, что если б был здоров, как добре поработал бы Богу и сколько пользы принес бы и себе, и другим: ходил бы в церковь, вел бы беседы, читал бы и писал в назидание ближних и подобное.

Заметив, что такие мысли принимаются, враг почаще приводит их на ум, размножает и раскрашивает, проводит до чувства, вызывает желания и порывы к делам тем, представляя, как хорошо шли бы у него те или другие дела, и, возбуждая жалость, что связан по рукам и ногам болезнью. Мало-помалу при частых повторениях таких мыслей и движений в душе жалость переходит в недовольство и досадование. Прежнее благодушное терпение, таким образом, расстраивается, и болезнь представляется уже не как врачевство от Бога и поприще для добродетели терпения, а как нечто неприязненное делу спасения, и желание освободиться от нее делается неудержимым, все еще в видах получения чрез то простора для доброделания и угождения Богу всяческого.

Доведя до этого, враг крадет из ума его и сердца эту благую цель желания выздоровления и, оставляя одно желание здоровья, заставляет досадливо смотреть на болезнь, не как на препону к добру, а как на нечто неприязненное само по себе. От этого нетерпеливость, не врачуемая благопомышлениями, берет силу и переходит в ропотливость и лишает больного прежнего покоя от благодушного терпения. А враг радуется, что успел его расстроить. Точь-в-точь таким же образом расстраивает враг бедного, терпеливо переносящего участь свою, рисуя ему, какими добрыми делами украсился бы он, если бы имел состояние.

Подобно сему враг расстраивает нередко находящихся на поприще послушания в обители или у какого старца, успевая убедить их, что, оставаясь в этом порядке жизни, они не скоро дойдут до желанного совершенства, и разжигая в них желание затвора или пустынного жительства. И нередко бывает, что таким его внушениям следуют. Но, достигнув этого, там наедине предаются нерадению и теряют то, что прежде приобретено было с трудом в послушничестве.

И наоборот бывает, что враг успевает выгнать иного из уединения и затвора, убедив его, что он там сидит без всякой пользы для себя и для других, тогда как в обители у него полезные дела текли бы обильно рекой и день и ночь. А когда послушавшийся переходит в обитель, то чаемых дел полезных не успевает наделать, а что приобрел в пустыне, скоро истрачивает и остается ни при чем.

И множество многое есть других подобных случаев, когда враг успевает отклонить от одного рода занятий, сманивая к другому, будто полезнейшему, и расстраивая тот и другой.

От всех таких искушений избавляется легко тот, кто, имея опытного руководителя, советника и собеседника, со смиренною покорностью следует их указаниям. А кто лишен почему-либо такого блага, тот да внимает себе и строго учится различать доброе от худого по началам христианским, которыми должна устраиваться жизнь всех нас. Если случаи, мешающие, как нам кажется, развернуться шире нашему доброделанию не от нашей воли, а посылаются Богом, то принимай их с покорностью и не слушайся никаких внушений, отклоняющих тебя от сей покорности. Послав такой случай, Бог ничего от тебя не ожидает, кроме того, чтоб ты держал себя и действовал так, как требует и как дает возможность посетивший тебя случай. Больной ли ты или бедный, терпи. Ничего, кроме терпения, Бог от тебя не требует. Терпя благодушно, ты будешь находиться непрерывно в добром деле. Когда ни воззрит на тебя Бог, будет видеть, что ты делаешь добро или пребываешь в добре, если благодушно терпишь, тогда как у здорового дела добрые идут промежутками. Потому, желая перемены своего положения, ты желаешь променять лучшее на худшее.

Если же случайное положение, в каком находишься и какое, как полагаешь, стесняет круг возможных для тебя добрых дел, от твоей зависело воли, то как ты, наверное, избрал его не без рассуждения, и держись того рассуждения, не позволяй мыслям блуждать по разным возможностям, а все внимание свое устремив и сковав тем одним, что предлежит тебе в твоем положении, спокойно твори сопряженные с ним дела, в полной уверенности, что если ты все посвящаешь их Богу, а не самоугодию, то они не бесплодно наполняют все твое время и приемлются Богом как жертва от тебя самая полная. И пребывай покоен.

Как враг сами добродетели обращает во вред делателям

Но пусть ты верно и постоянно течешь путем добродетели, не уклоняясь ни вправо, ни влево, не думай, что враг отстанет от тебя. Нет, слышал уже ты, что я привел тебе из св. Иоанна Лествичника, что враг, когда видит, что все его покушения совратить тебя на зло безуспешны, идет потихоньку вслед тебя и ублажает, как живущего во всем богоугодно. Вот это и есть последнее его искушение. Отзывается это вражье нас величание самомнением, самочувствием и самодовольством; от них же порождаются тщеславие и гордость, из которых тщеславие снедает всю цену дел наших, если есть какие добрые, а гордость делает нас противными Богу. Внимай убо и всячески отбивайся от этих вражеских ублажений, не давая им проходить до сердца, а отражая с первого момента, как они коснутся слуха души твоей.

Чтоб не подвергнуться грозящей тебе от этого беде, держи всегда ум свой собранным в сердце и будь всегда готов к отражению этих вражеских стрел. Стоя там внутри, как военачальник среди бранного поля, избери удобное для брани место и, укрепив его как следует, не оставляй никогда, но там укрывайся и оттуда воюй. Место это и укрепление его, и вооружение есть искреннее и глубокое осознание своей ничтожности, что ты и беден, и слеп, и наг, и богат одними немощами, недостатками и неодобрительными делами, неразумными, суетными и грешными. Установившись так, никогда не позволяй уму своему выходить из этого укрепления вовне и особенно воздерживайся от странствования по своим, как тебе кажется, плодоносным полям и садам, т. е. твоим добрым делам. Если будешь держать себя так, стрелы вражеского ублажения пагубного не достанут тебя, а если и упадет к тебе какая, ты тотчас увидишь ее, отразишь и выбросишь вон.

Но как воины, сидя в укреплении, не праздно проводят время, но то упражняются в воинских бранных приемах, то обновляют и усиливают свое укрепление, так делай и ты, укрываясь в осознании своей ничтожности. Именно, делай вот что. Ум, как ни держи, все будет отбегать, и не дивно, что в этих отбеганиях нападет на дела твои, кажущиеся добрыми. Как только нападет он на них, тотчас схватит его враг и поразит самомнением, и притом так, что он охотно станет на сторону врага, воротившись к себе, и тебя станет тянуть туда же. Как только заметишь ты это, позови к себе ум свой и скажи ему: слушай, ум! Толкуешь ты мне: и то хорошо, и это не худо. Пусть так; да мне-то что ж из-за этого? Ты ведь собрался хвалить меня. Добре, хвали, я слушаю. Но ведай, что справедливость требует, чтобы ты хвалил меня только за то, что найдешь во мне и в делах моих собственно моего, а что есть во мне от Бога и от благодати Его, то должно быть благодарно и хвалебно возводимо к Источнику своему. Давай же разбирать, что есть у нас с тобой своего и что есть Божие, и Божие будем отлагать на Божию часть, а свое оставлять при себе. Затем, что останется при нас, если только останется, тем и определим свой вес и свое достоинство и за то себя похвалим.

Итак, начнем. Заглянем во время, предшествовавшее нашему существованию: что были мы тогда? Ничто, и ничего не могли сделать, за что бы Источник всякого бытия, как воздаяние, благоволил даровать нам бытие. Оно есть независимый Божий нам дар, Божие нам благодеяние, начало и поприще и всех последующих нам благодеяний безмерной Его благости. Отложим же его на Божию часть. Потом стали мы жить. Как? И сами не знаем. Много прошло лет, что мы с тобой и не знали, что существуем, а существовали; но и когда узнали это, ничего не могли делать для поддержания своей жизни. Другие руки пеклись о нас, и не сами по себе, а по устроению Всеустроителя всякой жизни и бытия. Нас воспитали, обучили, поставили на ноги. Тут ничего не было нашего – и отлагай это в сторону.

Стали мы потом сами жить. Что тут наше? Отделим жизненные силы и средства к существованию, которые окрест нас. Они не наши – Божий дар.

Божий дар – непосредственное ведение Бога, Божий дар – совесть, Божий дар – жажда небесной жизни. Три сии составляют дух нашей жизни, влекущий нас к горе. Ты, ум мой, не мой. Бог мне тебя даровал. Не мои и деятельные во мне силы, воля со своей энергией. Не мое чувство, способное услаждаться жизнью и всем окружающим меня. Не мое тело со всеми своими отправлениями и потребностями, обуславливающими наше телесное благобытие. Все сие Бог даровал. И сам я не свой, а Божий. Дав мне бытие, Бог облек меня сложностью исчисленных сил жизненных и, даровав мне сознание и свободу, законоположил, чтоб я правил всем, сущим во мне, сообразно с достоинством каждой части своего бытия. Во всем этом не поводы к самовосхвалению, а побуждения к сознанию великости и тяготы лежащего на нас с тобой долга и к страху ожидающего нас ответа на вопрос: что мы с собой и из себя сделали?

Обратимся теперь к средствам жизни. Есть в нас жизнь телесная, жизнь душевная и жизнь духовная. Для каждой из них свои потребны средства, и мы все имеем их под руками, и все они не плод нашего благоприобретения, а дар Божий. Воздух, огонь, вода, земля со всеми своими сокровищами: стихиями, камнями, металлами, растениями и животными, которые доставляют нам все нужное для питания, одеяния и жилищ, – не нами устроены, а даны. Сумма необходимых для нас понятий о всем окружающем нас, порядки житейские, общественные, государственные, искусства и ремесла и правила для действования на всех этих поприщах мы находим готовыми, не ломая головы над их придумыванием, а только усваивая их. Каждый, являющийся на свет, получает их как наследие от предков своих. А у предков откуда все это? Бог посылает людей с особенными дарованиями и с особою силой воли, и они делают новые открытия и совершенствуют быт человеческий. Но если б ты спросил этих открывателей, как дошли они до того или другого, они сказали бы: сами не знаем, пришло на ум, развивалось, строилось и устроилось. Так всегда было, так и до конца века будет: средства для душевной жизни не наши, а даются. Тем более это следует сказать о жизни духовно-нравственно-религиозной. Бог вложил в душу ведение о Себе в уме и о воле Своей в совести, осенив то и другое чаянием вечноблаженной жизни. Это семя духовной жизни. Оно посеяно в нас и принято в момент вдохнутия Богом в нас Своей Божественной искры жизни. Всякий, рождаясь, приносит с собой и в себе сие семя, которое затем развивается и определенность получает от окружающей его среды людей. Какое неописанно-великое благо родиться среди тех, которые живут истинною духовною жизнью! Но осмотрись. Мы имеем ведение о едином истинном Боге, в Троице поклоняемом; исповедуем Сына Божия, нас ради воплотившегося и все для спасения нашего устроившего; веруем и в Духа Святого, благодатью Своею нас оживотворяющего и духовную жизнь в нас действенно воссозидающего, и с Церковью Божиею срастившими себя имеем, в ней приемля все потребное для хранения и возвышения духовной жизни и оживляясь чаянием воскресения мертвых и жизни будущего века. И все сие есть у нас в чистейшем и беспримесном виде, и есть не от нас – дар Божий. Так вот какими богатыми окружен ты средствами к свойственной тебе жизни, и жизни всесторонней, и ни одно из них не есть плод твоих усилий, все тебе дано. Ты призван на пир жизни, уже готовый. Если уместно нам с тобой чем-либо в сем отношении похвалиться, то разве тем, как мы всем этим воспользовались. Это, когда есть в нас в силе, есть наша брачная одежда. Величаться ли ею? Не паче ли побаиваться надо, как бы богатый в милости Устроитель пира, пришедши, не сказал нам: видите, какой пир! А одежда-то у вас какова?!

Посмотрим же теперь повнимательнее и на одежду сию. Одежду души составляют преимущественно нравственно-религиозные расположения и чувства, укорененные в ней, а не одни дела. Но как те сокровенны, то редко бывают поводом к тщеславию и гордости; дела же, как видимые, лезут в глаза и будто невольно возбуждают делателя к любованию и самовосхвалению в себе, а свидетелей его дел – к похвалению его вовне, которые еще крепче укрепляют и глубже углубляют любование и трубление пред собой. Так вот, рассмотрим свои дела, есть ли в них и что есть, чем бы можно было беспрекословно похвалиться.

Припомним, что хвалиться можно только тем, что прямо от нашего исходит произволения и независимо ни от чего нами совершается. Но смотри, как идут дела наши? Как они зачинаются? Сходятся обстоятельства и ведут к тому или другому делу, а иной раз приходит на мысль сделать что-либо – и делаем. Но стечение обстоятельств не от нас, и вспадение на мысль сделать что-либо тоже, как очевидно, не наше: кто-то влагает мысль. Таким образом, зачало или зарождение помысла сделать что-либо в таких случаях не может или не должно быть предметом самохваления. А такого рода дел сколько у нас? Если добросовестно разберем, почти все сплошь и рядом. Вот и нечем хвалиться.

Если можно похвалиться, то только тем, что мы могли не делать и, однако ж, сделали. Ибо как ни сильны бывают внутренние и внешние понуждения на дела, решение на них всегда есть дело нашего произволения. Но и тут решение на дела добрые не всегда бывает добротно. Добротно это решение, когда оно устанавливается по сознанию воли Божией на то и другое дело и из покорности сей воле. Коль же скоро сюда привходит что-либо стороннее, самостное или человекоугодливое, то добротность решения в таком случае тускнеет и омрачается. Решаемся иной раз, боясь, что скажут, если не сделаем, иной раз, чая себе какого-либо удовлетворения и выгоды от дела, теперь или впоследствии, а иной раз оттого, что нельзя иначе: и не хотелось бы, но надо сделать. Все такие дела не могут стоять в ряду чисто добрых дел и хоть совне кажутся похвальными, но по внутреннему достоинству пред Богом и совестью не стоят похвалы. Рассмотрим же, сколько у нас такого рода дел? И опять придется осознать, что почти сплошь и рядом. И опять, выходит, нечем хвалиться.

Итак, добрые дела наши, если строго их разберем, не дадут нам открыть уста для восхваления себя пред другими или для трублений внутри пред собой. Если же мы приведем при этом на память все дела свои неодобрительные: пустые, суетные, бесполезные, вредные, беззаконные, богопротивные, каковых, конечно, найдется немало, то что тогда должны почувствовать? Может быть, скажет кто: взвесь ту и другую сторону, и какая перетянет, по той и суди себя. Но такого рода прием в этом случае неуместен. Дела идут изнутри. Если есть дела недобрые, то, значит, внутреннее наше не в добром порядке, а оно-то и определяет нашу цену пред Богом – самую существенную цену. Если оно не может быть одобрено, то и весь человек недостоин одобрения.

Еще одно прискажу: все дела, нами видимо совершаемые в семействе, в обществе, по службе, составляют наше поведение. Если осмотримся кругом, не можем не сказать, что в общем поведение наше большею частью исправно. Но так же ли исправно при сем и внутреннее, этого утверждать не можем. Глаза окружающих нас сильное имеют давление на наши замыслы. Эти свидетели заставляют нас не давать хода тому худу, которое возникает в сердце: мы воздерживаемся от худа – и поведение наше является исправным. Не будь их, поведение наше оказалось бы совсем в ином виде. Да оно и бывает нередко таковым, коль скоро мы уверены, что чужой глаз не увидит нас. И бывает с некоторыми, что коль скоро внешняя их обстановка изменяется и они могут пожить свободнее, все, что прежде укрываемо было из боязни чужих глаз, вырывается наружу, и прежде исправный человек является и пьяницей, и развратником, и даже грабителем. Все эти дурные позывы не теперь породились. Они были, но ходу не имели, а теперь получили свободу и проявились. Но если все это только внутри, то и весь человек был таков: пьяница, развратник, грабитель, несмотря на не таковую внешность. Рассмотри-ка хорошенько, не принадлежишь ли и ты к такому разряду. Если да, хоть в некоторой степени, то тебе не следует хвалиться и принимать похвалы.

Заключу: если по примеру всего сказанного теперь ты будешь почаще просматривать свою жизнь, то когда враг начнет трубить тебе в уши, как ты хорош, это трубление не найдет внутри тебя отголоска в самочувствии и самоодобрении, а напротив, будет отражаемо всякий раз самыми смиренными и уничиженными о себе мыслями и чувствами.

Никодим Святогорец, преподобный. Невидимая брань. – М., 2001.

Слово о внушениях ненавистника добру демона

Преподобный Ефрем Сирин

Послушайте, отцы и братия; враг часто подущает человека, говоря: «Ты еще молод, удовлетвори своим пожеланиям. Как многие, думаешь ты, наслаждались в мире и не лишены вечных благ? И ты еще молод: ешь, пей, увеселяйся благами мира сего; под старость покаешься. И для чего хочется тебе с такого возраста измождать тело свое?» Потом приходит старость, и этот коварный приводит изречения Священного Писания и говорит: «Воздыхаешь ты, человек, сомневаешься в Божием милосердии, и представляешь себе, что Бог немилостив. А Божие Писание проповедует, что Бог милостив и человеколюбив. Что ж, разве не знает Он, что немощный и слабый ты старец? Известно Ему, что не можешь ты ни поститься, ни ночи проводить во бдении, ни спать на голой земле. Не слышал ли ты, как говорит Он в Евангелии, что и с раннего и со среднего возраста служащие Ему, а также старики, получают равную награду? Ибо сказал Он в Евангелии, что пришедшие в первом, и в третьем, и в шестом, и в девятом, и в одиннадцатом часу, получили равную плату. Вот и пророк Давид пророчествовал: «благословляет боящихся Господа, малых с великими» (Пс. 113, 21).