Роддом. Сериал. Кадры 14–26 Соломатина Татьяна

– А почему это ты без кольца? – спросил Панин, как только они оказались у него в кабинете.

– Потому что я на службе. Кто на нашей работе кольца носит? Я уже давно не ношу, если ты не заметил. Раньше всё на доверии было: акушерки и операционные сёстры найдут забытое в ящике стола – принесут. А теперь у нас тут кто только не бродит.

– Не ври, не поэтому!

– Сёма, ты же ко мне ещё не переехал с чемоданами, да? Так что кольцо пока очень условно считается обручальным.

Очень хотелось залепить: «А Варвара уже в курсе? Благословение получил? Нет? Вот и не хер, простите, выёбываться, Семён Ильич!» Но вслух Татьяна Георгиевна сказала только:

– Семён Ильич, давай отныне на работе – о работе, а с бабами – о бабах, ага? Давай адрес. И спасибо, что удружил! Вот уж действительно, больше послать было некого, как только меня и Марго. А если в следующий раз тебе прикажут отправить кого-нибудь на митинг «Оголи сиську против нечестных выборов»?

– Да я сам поеду! С тобой, разумеется…

– Ты-то что оголять будешь?!

– Ну всё, хватит. Кого я ещё пошлю? Ничего, развеешься. Понедельник день неоперационный. На эту конференцию ещё и Денисенко катится. А меня попросили кого-то всё-таки грамотного прислать.

– Они там, в Минсоцздраве, сами не сильно далеко от Денисенко ушли. Были бы грамотные – давно были бы в курсе, что на подобных конференциях несут. Ладно, ты прав, развеюсь… Развеюсь, разозлюсь, озверею…

– Когда ты звереешь, ты великолепно выглядишь! – игриво заметил начмед, протягивая заведующей отделением обсервации программку конференции «Роды без границ».

Через час Татьяна Георгиевна и Маргарита Андреевна поднялись на этаж, где располагался большой конференц-зал одной из далеко не последних столичных гостиниц.

– Слушай, всегда удивляюсь, откуда они бабки на всё это берут? – достаточно громко сказала Марго, когда они подошли к регистрационным столам.

Любезная девочка выдала им бейджики и папочки с блокнотиками, ручками, отличного полиграфического исполнения раздаточные материалы и книгу какой-то Светланы Золотарь «Рождение в пространстве Любви».

– И на это?! – удивилась ещё раз Маргарита Андреевна.

Первые минут сорок (полчаса из которых пришлись на отрицание врачебной помощи в родах) какая-то тётенька, обозначенная в программе как Евгения Лоу, несла текст о необходимости окончательного уестествления всего естественного, и о том, как это важно – любить любовь. И всё такое прочее. Маргарита Андреевна даже сладко прикорнула на плече подруги.

– Вставай, соня, кофе-брейк!

– Да-да, кофе и сигаретка не помешают!

– Без сигаретки. В коридоре гостиницы курить запрещено!

– Да чтобы я не нашла тут балкончик или лестницу?! Без никотина я вообще от этой чуши осатанею!

– Ты же спала!

– А подсознание?! Ментальный рефлекс на информационный поток?..

После короткого перерыва продемонстрировали парочку роликов. Схватки в домашних условиях. Муж любит жену, радуется и трёт поясницу. Старшие детки любят маму, радуются и трут поясницу. Жизнерадостный золотистый ретривер любит хозяйку, радуется. И трёт поясницу. Потужной в полумраке ванны откуда-то сверху любительской камерой. Роды в надутый бассейн где-то в московской квартире – в основном крупные планы домашней акушерки в розовых рюшечках. Роды в бассейн кафельный стационарный – любящие радостные лица роженицы и мужа крупным планом. После следующего кофе-брейка, во время которого Марго рвала и метала, образуя вокруг них с Мальцевой зону отчуждения и перешёптывания, снова вышла Евгения со странной фамилией Лоу (муж – работник не то американской общины христианской молодёжи, не то активный участник движения адвентистов «прямиком к седьмому дню») и представила какую-то синюшную девочку Леночку. Слащавым, экзальтированным на грани катарсиса, голосом она объявила:

– А сейчас Леночка расскажет нам, как она пришла к любви, и поделится собственным опытом! Просим, Леночка!

Раздались бурные долго несмолкающие аплодисменты. Профессор Елизавета Петровна Денисенко, сидящая в первом ряду, чуть ладоши себе не отбила. Спящий на заднем ряду Ельский, переменил позу и продолжил пребывать в объятиях Морфея. Во всяком случае глаза у него были закрыты и дыхание было глубоким и ровным. И только Татьяна Георгиевна и Маргарита Андреевна сидели, переглядываясь, и чувствуя себя совершенно неуместными на этом празднике всеобщей оголтелой любви к праздникам.

Леночка горячо поблагодарила присутствующих за поддержку и одобрение и начала свой рассказ:

– Мне не раз задавали вопрос: «Как вы к этому пришли?» – немного смущаясь, произнесла она вводную. – Наверно, уместно начать именно с ответа на этот вопрос. Когда я была беременна и искала информацию, я глотала каждый рассказ о домашних родах как живительную влагу… Но, всё равно, мне было этого недостаточно… Теперь, когда наш малыш родился, я понимаю, что сколько бы я ни прочитала таких рассказов, всё равно, ни один из них не сравнится со своим собственным опытом. Ни один из них не спасёт от ошибок, собственной глупости и разочарования…

– О! Последняя фраза мне нравится! – шепнула Маргарита на ухо подруге. – Неужто она сейчас тут вывалит что-нибудь эдакое, мол, пришлось нестись в родильный дом.

– Не думаю! – шепнула Мальцева в ответ. – Фильтр выступающих на подобных сборищах участниц такого не допустит. Ей, поди, эта Лоу, сто раз текст правила и заставила наизусть вызубрить и отрепетировать.

Девочка-Леночка тем временем продолжала:

– Поэтому, сразу выделю главные моменты: это доверие и взаимопонимание между родителями… и, конечно же, отсутствие страха, но не осторожности, а также мужество и ответственность.

– А это кусок из другой части, просто она с перепугу перепутала, да? – Марго беззвучно захихикала.

Мальцева в ответ лишь отмахнулась.

– Материнский инстинкт во мне проснулся ещё в детстве по отношению к моему младшему братику Женьке. Родился он здоровым, но роды были тяжёлыми – маме делали кесарево из-за того, что он обвился пуповиной. Впоследствии это сказалось на его внутричерепном давлении и в шесть месяцев у него случился приступ судорог.

– А чё так поздно сказалось-то? – снова-здорово принялась комментировать неугомонная Марго и даже обернулась к Ельскому в поисках поддержки. Но тот крепко спал. На Маргариту Андреевну зашикали.

– Мне было восемь лет тогда, поэтому подробностей не помню. Но из-за неправильно оказанной врачебной помощи он оказался прикованным к постели на одиннадцать лет… – Леночка еле сдерживала слёзы. – Ему поставили капельницу, но это было совершенно неправильно… – Голосок выступавшей задрожал. – Жидкость попала ему в череп и нарушила функционирование мозга и центральной нервной системы… – Тут девочка-Леночка совсем сорвалась, а в зале повисла звенящая пониманием и сочащаяся сочувствием гробовая тишина.

– Интересно, факт врачебной ошибки доказан или девица просто отсебятину несёт? – возмутилась Маргарита негромко и в никуда. Одна из женщин, сидящих в этом же ряду, кинула на Маргошу злобный взгляд и демонстративно пересела поближе к сцене.

– Потом, возможно, можно было помочь, – начала развивать после паузы девочка-Леночка «клинический разбор» случая брата Женьки, демонстрируя «клиническое мышление». – Но при наличии средств, а их не было. Вот, и поддерживали моего братика как могли. Ежедневно мама давала ему таблетки – по сути, успокоительное лекарство, даже наркотик. Чтобы спасти его от болезненных судорог. Передать в двух словах, насколько это всё запало в мою память и насколько повлияло на моё сознание, – невозможно! Я благодарна его душе за то, что он был с нами, ведь он научил меня самому главному – любить и замечать маленькие радости в каждом моменте. Теперь я понимаю, что всё было неспроста. И такие роды, и такая его и наша жизнь. Он пришёл как Учитель…

– Ну ёб твою мать! Как же она сразу-то не догадалась! – зашипела Маргарита Андреевна на ухо Татьяне Георгиевне.

– Маргоша, прекрати! – тихонько ответила Мальцева, еле сдерживая смех. Это ж надо было слышать, с какой интонацией акушерка прошипела свой не очень уместный текст.

– Простите, что я начала всё с такой грустной ноты, – извинилась перед аудиторией вполне себе уже так профессионально разговорившаяся девочка-Леночка. – Но, не зная этого, нельзя понять, насколько ещё с детства у меня зародилось очень настороженное отношение к медицине во всех её проявлениях…

– Господи, живыми хоть уйти! – снова брякнула, склонившись к Мальцевой, неутомимая Марго. – Как медработникам во всех их проявлениях.

– Взрослея, я всегда любила наблюдать за детьми. Я анализировала многое… И не понимала, почему к беременной женщине, да и к беременности относятся чуть ли не как к болезни? Когда я сама стала вынашивать наше чадо, то всё время раздумывала над тем, где же рожать? При мысли, что надо будет идти в роддом, меня всю выворачивало. По многим причинам. Во-первых, роддом – это больница. Во-вторых, там будет очень много всяких чужих людей, мне незнакомых и неизвестных. В-третьих, меня убивало, что ко мне там будут относиться как к одной из многих.

– Поняла, Маргарита Андреевна! – наконец и Мальцева обратилась к Марго тихим шёпотом. – А ты перед каждой своей роженицей выплясываешь, как коза с бубном!

Марго в ответ скривилась.

– Для них это работа, а значит, рутинность и обыденность. Я это очень хорошо прочувствовала в женской консультации на протяжении беременности. Я не виню работников роддомов или ЖК. Я понимаю, что сложно постоянно выражать только радость и счастье. Для этого надо прикладывать много усилий. Плюс всякие страхи и опасения – не мои, а врачей… Ведь, к сожалению, в этой сфере медицины врачи следуют не правилу «не навреди», а «сделать всё так, лишь бы чего не случилось», то есть думают не о тебе, а в первую очередь о себе. О своей мнимой ответственности за тебя и за ребёнка. Но и в этом я их не осуждаю. Ведь они просто люди.

– Ой, спасибо, спасибо! – снова зашлась в гневном шёпоте Маргарита Андреевна. – Действительно, мы же просто люди. Да и какие уж там, в задницу, усилия?! Вот вы, Татьяна Георгиевна, помнится вообще ни хрена усилий никогда не прикладываете. Взять случай хотя бы с попадьёй…

– Поэтому чем ближе был тот самый день, тем яснее во мне утверждалась идея о том, что мы будем рожать дома. Что я не хочу идти в роддом! – Голос девочки-Леночки срежиссированно окреп в драматургически верном месте. – Конечно же, мы готовились, – чуть смягчила она нарастающую мощь. – Я перечитала четыре книги по вопросу домашних родов и несколько статей. Мы готовились морально. Ведь для того, чтобы на это решиться, необходимо взять на себя полную ответственность и не побояться этого. Необходимо проявить мужество отважиться на такое! – В этом месте девочка-Леночка снова включила крещендо. – Но и об осторожности не стоит забывать. – Снова на полтона ниже. – Поначалу я обдумывала вариант с духовной акушеркой, но такую ещё надо найти. К сожалению, в нашей стране домашние акушерки запрещены законом!.. – Мхатовская пауза. Президиум понимающе закачал головами. – Так что акушерку я не нашла и единственным человеком, присутствующим на моих родах был мой любимый муж, с пониманием и одобрением отнесшийся к моим желаниям. Мы никому из родных и друзей не говорили, что собираемся рожать дома, дабы избежать всяких нотаций, нравоучений и страшных историй, могущих сбить меня с тонкого астрального настроя. – Девочка-Леночка снова недолго помолчала, наслаждаясь наступившей в зале тишиной: – Ну что ж, лирическое вступление заканчиваю и расскажу по существу. Как мы ни готовились, но глупых ошибок нам не удалось избежать. Буду о них докладывать по ходу событий. Итак, настал долгожданный момент. Началось всё утром в четверг – отошла слизистая пробка с кровянистыми прожилками – я вычитала в книге Золотарь[43], которая есть в ваших папках, что это признак наступления родов. Это и послужило для меня сигналом, что скоро всё свершится. День прошел как обычно – в заботах и занятиях по дому. Пообедали мы в три часа дня – это была моя последняя еда на сутки вперёд. Схватки начали усиливаться к девяти часам вечера. Тогда же мне пришла в голову идея: а не поесть ли мне? И надо было прислушаться к своему внутреннему чутью, но мы решили, что уже поздно и зачем на ночь есть? Это правило работает всегда, но только не в день родов.

– Поняла, Мальцева? – ткнула Маргоша подругу локтём в бок. – Правило про «не жрать на ночь» работает всегда, кроме родов. У тебя чуть не каждый день роды. А ты, дура, фигуру бережёшь, прячешься, когда я тебя в буфет тащу!

– Да, ещё и поспать мне надо было днём, пока сила и продолжительность схваток ещё позволяли, – продолжала девочка-Леночка. – Но я и этого не сделала. И это была моя вторая ошибка. Потому что когда я уже действительно хотела спать – схватки мне этого не позволили, это было уже под утро. Третьей моей ошибкой было то, что я пыталась форсировать события, что ли… Я думала, что малыш к утру уже родится. Но не тут-то было, к утру всё самое интересное только началось. А у меня уже не было сил ни на сон, ни на еду. Тем более что я сделала клизму – тоже в книге Золотарь вычитала, что иногда это правильное действие, потому что когда идут потуги, то это как раз по ощущениям очень похоже на чувства во время хождения по-большому и можно перепутать.

– Обосраться без клизмы можно, а не перепутать! А «по-большому», что без клизмы, что с клизмой потянет, идиотка та Золотарь!

– Маргарита Андреевна! – строго прошептала Мальцева. – Давай дослушаем, наверняка будет дискуссия, и вы тогда выскажетесь, хорошо?!

– Бука! – вякнула Маргоша, но замолкла.

– Осознание очищенного кишечника успокаивало меня, хотя было ощущение, что вот-вот что-то появится. Простите за такие интимные подробности, но что может быть более интимным, чем роды и всё, что с ними связано?

– Только выступление на конференции! – сама не выдержав, хихикнула в сторону Марго Татьяна Георгиевна. Но та демонстративно делала вид, что внимательно слушает ораторшу.

– Что ж, в следующий раз, я уже не буду спешить, поем и высплюсь. Ну а в этот раз мои ошибки довели организм до такого состояния, что, когда родилась плацента и малыш был на руках, я отключилась. Мой организм выполнил поставленную задачу и сказал: «Всё, хватит – отдыхаем!» Хотя раньше я никогда не теряла сознание. Не знаю, как бы я провела эту ночь в роддоме – воображение даже не дает мне представить, блокирует.

– Тебя бы пытали акушерки-надзирательницы и шпыняли звероподобные санитарки, у-у-у!!! – низко прогудела Марго.

– Прекратите! – зашикали на неё сзади.

– Схватки усиливались постепенно, – продолжала свои несколько непоследовательные рассказы Леночка. – К утру я уже так вымоталась, что хотела спать, но не могла, как я уже сказала. Какие только позы я не принимала. Всё, чего я начиталась у Золотарь и у других, конечно, пригодилось, но усталость давала о себе знать. В семь часов утра я перебралась в ванну, предварительно подготовленную мужем. И провела в ней всё время до обеда. Так долго я давно уже не принимала ванну. Забыла совет Светланы Золотарь про обливание низа живота во время схваток холодной водой.

– Ух ты! – сама себе прошептала Маргарита Андреевна. – Надо будет как-нибудь бабу в родах из ведра ледяной водой окатить и сказать, что это прогрессивное ноу-хау, и пусть вякнуть что-то попробует!

– Я, наоборот, старалась укрыть его тёплой водой, – продолжала тем временем Леночка своё повествование. – Наверное, это было моей очередной ошибкой, так как, возможно, эти действия, наоборот, ещё больше усиливали боль. Чай, который советует Золотарь, я сделала, но пить мне его совсем не хотелось. Только воду. Хорошо, что рядом был близкий человек. Ночью, когда схватки ещё не стали так сильны, было скучно сидеть и ждать. Если бы рядом были чужие люди, как в роддоме, которым ещё скорее всего всё со мной происходящее безразлично… – Леночка демонстративно сглотнула. – Морально меня бы это угнетало. А так рядом был любимый человек и под утро, когда он тоже устал, – я попросила его лечь поспать, потому что понимала, что пока ещё есть время.

Днём, когда я лежала в ванне, он, конечно же, постоянно был рядом. И массаж поясницы делал, и питьевую воду приносил, и просто сидел со мной. Вычитывал в нашем распечатанном руководстве по домашним родам из книжки Золотарь о том, какая у меня сейчас фаза схваток. И как же я цеплялась за фразу: «… когда вы понимаете, что больше уже не выдержите, то выдерживать уже нечего, поскольку роды перешли во второй период, в котором ваше эмоциональное состояние очень изменится…»

– Поняла, Татьяна Георгиевна, то есть когда каждая из наших орёт: «Больше не могу!!!» – так то она уже больше не может. Мы теперь не внутреннее акушерское исследование делать будем, не на открытие ориентироваться, не на положение предлежащей части, а на вопль: «Больше не могу!» Во какая полезная конференция! – ехидно доложила уже непосредственно Мальцевой на ухо отходчивая Марго.

– Когда начались потуги – а это было часов в двенадцать дня, то я пыталась их сдерживать поначалу. Так как вычитала у Золотарь, что при появлении жжения в области промежности может быть разрыв. Я не хотела разрыва, естественно, поэтому старалась сдерживать потуги. Но через минут двадцать-тридцать я почувствовала, что околоплодный пузырь лопнул, поэтому решила больше не сдерживаться, а наоборот, помогать им. И будь что будет. В итоге малыш родился где-то часа в два дня. Родился он почти в воду, так как мужу было неудобно страховать промежность, как советует Золотарь. Да и мне было сподручней полустоя-полусидя, опираясь руками о бортики ванной. А не лёжа в кресле, как обычно. Ведь лежать на спине я в последние месяцы беременности вообще не могла – тяжело было. А рожать – и подавно. Не понимаю, как рожают лёжа? Плюс в вертикальном положении помогает сила тяжести. А горизонтальное положение удобно для врачей, а вовсе не для мамы и малыша. Это был тоже один из моментов, которым я руководствовалась при принятии решения рожать дома.

Довольно продолжительное время после прорыва пузыря я нащупывала волосики на головке малыша, и казалось, будто никуда он не продвигается.

– Сам себе акушер, блин! Это она лежала-полусидела-полустояла в ванной и волосики на головке малыша нащупывала? Господи, свят-свят-свят! – Маргоша размашисто перекрестилась.

– И вот долгожданный момент настал! – патетически воскликнула Леночка. И умилённо-трепетно продолжила: – Женя выключил свет, зажёг свечи, чтобы малышу глазки не слепило, и вылил заранее подготовленный раствор морской соли из трёхлитровой банки – про глазки и соль мы тоже в книжке Золотарь вычитали. Головка малыша так быстро проскользнула, что я лишь только почувствовала жжение, но не боль разрыва. Хотя разрыв всё-таки получился. Небольшой, около сантиметра. Муж мне говорит: «Он тёмненький!» – девочка-Леночка прибавила в голос сахара. – Только на кровати в комнате я обнаружила, что он, оказывается, рыженький, а не тёмненький, и что ручка к щеке прижата. Думаю, что из-за этого тоже мог быть разрыв. Сколько там той ручки? Как раз лишний сантиметр в диаметре – вот и получился разрыв. Муж проверил, что он пуповинкой не обвит, и вот, последняя потуга и выскочило тельце малыша! Муж его сразу в воду окунул. Хотели, чтобы малыш родился в воду, но так не получилось – поэтому он держал его в воде секунд тридцать, а для меня это было целой вечностью. Малыш после этого сразу заплакал. Меня даже это немного расстроило. Я понимала, что в этом и моя ответственность. Я недостаточно хорошо расслаблялась и не настолько прилагала усилия найти с ним эмоциональный внутренний контакт во время родов, да и во время беременности. Ничего, мы всё наверстали уже после рождения. Мы его сразу приложили к груди, но он не стал её сосать – это произошло уже позже, на кровати. Я сидела и рассматривала мою кровиночку, – голос девочки-Леночки стал приторнее сиропа. – И не могла наглядеться – какой же он красивый и интересный. Такие ушки, такие ручки, носик, глазки, ротик.

– Жопка, писька, аспирационная пневмонийка! – снова шепнула Марго, пока в зале многие утирали слёзы умиления.

– Всё такое прекрасное и идеальное. Думаю, мамы меня поймут… Плацента быстро отошла, несмотря на то что он не сосал грудь – а это, как я вычитала, стимулирует выработку гормона окситоцина, который помогает продвижению родов. Врачи порой могут его вводить, чтобы стимулировать роды – но это ужасная ошибка. Главное, на мой взгляд, что даже если вы рожаете в роддоме – не позволить им вмешиваться в естественный ход родов.

– Ага, так и колем всем подряд окситоцин, выскакивая из-за угла! Чтобы роды… – Марго хмыкнула, – продвинуть!

– Есть такая идея, что гормон, который запускает роды, выделяет организм малыша. И вообще, в процессе родов гормоны мамы и малыша взаимодействуют и помогают друг другу, и любое вмешательство в виде инъекций искусственных гормонов – всю эту взаимосвязь могут нарушить.

– Слышала звон, но не знает, где он, – снова не удержалась от ремарки и Мальцева.

– И вот, сижу я в ванной, держу малыша – и отключаюсь. И только сквозь сознание слышу плач ребёнка и думаю: «Успокойте его кто-нибудь!» Я сидела в позе по-турецки и малыш упал мне на колени. Муж очень перепугался. А я никогда раньше в обморок не падала. Удивительно, насколько организм умный и сильный. Он решил, что свою миссию он выполнил и можно отключиться.

– Поняла, Татьяна Георгиевна, чтобы никого больше не смела выводить из коллапсов, спасать от эмболий! Потому что организм – он, сука, умный! Сам знает, когда ему нужен коллапс! Не, ну кто эту Леночку в цирк пустил, а?!

– Муж перенёс малыша на кровать. Он уже не плакал и стал рассматривать всё вокруг. А потом муж и меня омыл прохладным душем и перенёс на кровать. Как только я приняла горизонтальное положение, сразу пришла в себя и голова перестала кружиться, а в глазах темнеть. Но только я принимала вертикальное положение – у меня сразу темнело в глазах. Так забавно было.

– Обхохочешься! – резюмировала Маргарита Андреевна.

– Сейчас нас выгонят! – шепнула ей Татьяна Георгиевна.

– Я никогда раньше не падала в обморок, – чёрт знает в какой раз повторила Леночка и развела ручками-веточками. – Муж предлагал вызвать «Скорую», но я никого не хотела видеть. Это была уже пятница, и мы понимали, что обыкновенного участкового врача сможем вызвать только в понедельник. И самый главный момент, одна из основных причин, почему мы не пошли рожать в роддом. – Голос девочки-Леночки снова окреп и приобрёл идейно-кликушеские нотки. – Это перерезание пуповины. Мы перерезали её через двадцать часов, к тому моменту она настолько пересохла, что её надо было откусывать.

– Всё, Мальцева, у меня кончились не только слова, но и маты! – наклонилась к подруге Марго. – Теперь я нема, как рыба.

– Это не просто какая-то прихоть или баловство! – строго продолжала вещать девочка-Леночка. – Это очень важно как с физиологической, так и с психодуховной точки зрения. Во-первых, во время родов часть крови малыша перетекает в плаценту, чтобы он занимал меньший объём, поэтому очень важно не перерезать пуповину, пока в ней пульсирует кровь. Во-вторых, в последние секунды родов, организм матери собирает всё самое важное и ценное и спешит передать это малышу с последними каплями крови через пуповину. А её чаще всего именно в этот момент перерезают. И забирают плаценту на дорогущие лекарства. В-третьих, энергетическая пульсация в пуповине присутствует и через несколько часов после родов. В-четвёртых, малыш получает кислород через плаценту, он не сразу начинает дышать лёгкими, и, если перерезать рано пуповину, он может недополучить очень важные капли кислорода, которые помогут ему плавно перейти на дыхание лёгкими. Вот, поэтому мы не хотели идти в роддом. Мы не надеялись, что нас там сразу поймут. Даже наш педиатр какой-то бред стала нести о том, что он чем-то мог заразиться из-за того, что мы не перерезали сразу пуповину. Не знаю, откуда у неё такие идеи возникли. В обществе почему-то устоялось мнение, что пуповину надо срочно перерезать, как только малыш появился на свет, даже не дожидаясь, хотя бы, рождения плаценты. Не дай бог, получит всё самое полезное от мамы. – Голос девочки-Леночки преисполнился горького гнева. – Но это проблема в сознаниях людей. Надо расширять сознание… Это самое главное!

Леночка улыбнулась в зал, улыбнулась президиуму и особенно ласково – Евгении Лоу. Та подбодрила её кивком, мол, продолжайте, смелее! Мы вас любим так, что за ушами трещит! И синяя девочка-Леночка продолжила приторным-приторным голосочком:

– Но, вот, началась совсем другая жизнь. Честно признаюсь, что настолько я желала появления нашего малыша и настолько я этого ждала, что мне до последнего момента не верилось, что это произойдёт. По этой причине я упустила несколько важных моментов во время родов, которые пришлось навёрстывать потом по ночам. Моменты эти касались того, что делать с малышом. Молоко у меня появилось то ли на второй, то ли на третий день. Малышу необходимо получить первые капли молозива для правильного функционирования его кишечника. Я переживала, что молоко не появляется, но не поняла сразу, что прозрачная голубоватая жидкость – это и есть молоко. И неправильность моего питания – мне нельзя было есть хотя бы первые десять дней свежих овощей и фруктов, особенно огурцов. А первой моей едой после родов был салат из огурцов и редиски с укропом и варёная молодая картошка. Это было ошибкой, потому что мы обрекли наше чудо и себя на бессонную ночь. Его пучило, и он много плакал. Ещё – обработка пупка. Пока была культя – мы оставили два с половиной сантиметра, хотя можно было и один сантиметр, так как у нас она была уже засохшая и цеплялась, – я обрабатывала перекисью водорода. Смывала все корочки, а потом капала мёд. Когда культя отпала, надо было уже не смазывать перекисью – так я только мешала заживать ранке, по сути, каждый раз её вскрывая. Но вскоре до меня дошло, и я стала смазывать просто спиртом. Зелёнкой мне не нравилось. Я была вся в зелёнке и ничего не было видно у него в пупочке. В конце концов пупочек у нас зажил нормально. Зажил бы ещё быстрее, если бы не мамина глупость. Что касается одевания и пеленания: я его не одевала совершенно. Только укрывала простынкой. Это помогло ещё и с туалетом. Есть целая книга «Жизнь без подгузников» – я её так и не дочитала, но мне понравилось. А у Золотарь я вычитала, что можно высаживать малыша, начиная уже с седьмого-девятого дня. Вот мы и стали высаживаться. Лучше всего получалось после сна и после кормления. От промахов вообще мы практически избавились только к шести месяцам. Малыш спит с нами – это удобно во многих отношениях и даже полезно для психического равновесия. Это важно для малыша. Я это чувствую. И это удобно для меня, особенно ночные кормления и сон. Вот, собственно, у меня всё!

Зал снова грохнул аплодисментами.

– Можете задавать вопросы, дамы и господа! – милостиво позволила в микрофон распорядительница Лоу.

Вверх вдруг взметнулась рука проспавшего всю речь девочки-Леночки Ельского. Евгения Лоу несколько насторожилась, но тут же, сделав соответствующее моменту лицо, обратилась к аудитории:

– На нашей конференции присутствуют представители официальной медицины. Они наши друзья и помогают нам в нелёгком деле преломления косности всех вра… – ведунья осеклась и тут же поправилась: – Недопонимания некоторых медицинских работников. Так что, Лена, если вы не против… Прошу вас. – Приветственно-разрешительный жест в сторону уже поднявшегося неонатолога.

– Владимир Сергеевич Ельский. Заведующий отделением неонатологии и детской реанимации, врач высшей квалификационной категории, кандидат медицинских наук, сертифицированный эксперт Всемирной организации здравоохранения по вопросам младенческой заболеваемости и смертности в странах Восточной Европы, – по всем регалиям представился Ельский, что было для него не то что нехарактерно, а просто из ряда вон. – Лена, я очень внимательно прослушал ваш рассказ. И у меня возник целый ряд вопросов. Я их даже записал. Итак, какой именно диагноз был у вашего братика Женьки? Какую именно капельницу и с чем и куда поставили вашему братику Женьке? Какой именно, как вы утверждаете, наркотик давала ваша мать вашему братику Женьке? Что конкретно вы имеете в виду, говоря «жидкость попала прямо ему в череп»? Фигурировала ли в изначальном диагнозе гидроцефалия? Если не было, то в результате чего она возникла и с чем проводилась дифференциальная диагностика? Вы реально полагаете, что ваши основные ошибки то, что вы не выспались и не поели? Знаете ли вы, что сейчас в родильных домах можно рожать лёжа, стоя, сидя, раком, боком, с прискоком и даже в джакузи? Вы действительно полагаете, что рожать надо во мраке, потому что свет ребёнку «глазки слепит»? «Ручка прижата к щёчке» – не из-за асинклитического ли вставления? У вас действительно два часа длились потуги? Вы на самом деле держали новорождённого полминуты в солевом гипертоническом растворе? Вы и правда расстроились, что ваш ребёнок заплакал после того, как вы его из гипертонического раствора извлекли живым, и причиной этого считаете плохо налаженный эмоциональный контакт с внутриутробным плодом? Лена, как вы представляете себе «каплю кислорода» и знакомы ли вам такие слова и словосочетания, как «физика», «перфузия» и «инфекции группы TORCH»?[44] В курсе ли вы, что педиатр только в институте учится шесть лет, а не читает «одну понравившуюся книжку» и ту «не до конца»? Известно ли вам, Лена, что неушитые разрывы промежности ведут к осложнениям в следующих родах, я уж и не говорю о неушитых разрывах шейки матки, ведущих к образованию рубцов? Вы осведомлены, что такое коллапс? Знаете ли вы, что молозиво – это не то голубое, а самое первое, что выделяется из ваших молочных желез и нужно не для работы кишечника, а для иммунитета? Сделали ли вы своему ребёнку прививки? Вы знаете, Лена, что у вас железодефицитная анемия и, судя по габитусу, туберкулёз? И последний и главный вопрос: хоть кто-нибудь известил вас о том, Леночка, что вы – клиническая идиотка? Спасибо. – Ельский, тихо, но чётко и внятно пробубнив вопросы так, что весь зал вынужден был напряжённо и внимательно вслушиваться, вразвалочку вышел вон, сопровождаемый недоумевающей тишиной.

– Ай да Ельский! Ай да сукин сын! Молодец! – во весь голос заорала Марго и захлопала в ладоши.

Весь зал по инерции подхватил. И Ельский сорвал нехилую овацию, пока собравшиеся не прочухали что к чему. Под их яростно-благородный гомон Татьяна Георгиевна и Маргарита Андреевна незаметно покинули зал как раз в тот момент, когда Евгения Лоу тащила на сцену профессора Елизавету Петровну Денисенко. Её доклад: «Плюсы и минусы домашнего родовспоможения» был в программке как раз после девочки-Леночки. Хотя вряд ли ей удастся заполучить такие бурные аплодисменты, какие достались Ельскому.

– У вас в ресторане всё ещё можно курить? – уточнила Мальцева у придверного служителя в форменной курточке на первом этаже гостиницы.

– Конечно, дамы! Любой каприз! – радостно ответил тот, гостеприимно распахивая двери.

– Марго, пошли! Я угощаю! Хочешь салат из огурцов с редиской и отварного молодого картофеля с укропом? В это время года они отвратительно дороги в этом заведении! Но надо пожрать! Неизвестно, где, как и в какое место каким местом ночь застанет!

– Да! – радостно заверещала Маргарита Андреевна. – И по капле не повредит!

– По капле кислорода! У вас есть свежая капля кислорода для расширения утомлённого сознания? – строго уставилась Татьяна Георгиевна на подошедшего симпатичного официанта.

– О да! Какого именно кислорода накапать дамам? Виски, текила, водка, мартини…

– Тащите абсент! Именно эта разновидность кислородных капель расширяет сознание по понедельникам, как никакая другая! А мы пока изучим меню…

Кадр двадцать четвёртый

Меню

– С Сёмой, что ли, вчера была? – крякнула Марго после того, как они опрокинули по рюмке. – Боже, какая гадость!

– Ты про Сёму? – усмехнулась ни капельки не скривившаяся Мальцева.

– Да нет, я про это зелёное пойло!

– Прекрасное пойло! Уводящее от мутно-серой действительности в ярко-жёлтые вангоговские подсолнухи!

– Как ты это пьёшь?!

– Ртом, Маргарита Андреевна.

– Ты меня не забалтывай! Колись, что он тебе подарил на этот раз?

– Кольцо.

– Кольцо, – фыркнула подруга, опять алчно жаждущая подробностей. – Какое кольцо, с чем кольцо?

– Золотое кольцо. С бриллиантом. Обручальное! Это самая подробная подробность.

Старшая акушерка отделения обсервации залилась хохотом на весь пустующий в это время дня зал ресторана.

– Это какое уже по счёту, третье?

– Четвёртое.

– Ты опять отказала?

– Нет, Марго. Я согласилась.

– Да ты что!!! Давай немедленно зелёненького за это!

– Давай!

Подруги чокнулись и опрокинули.

– Ни фига себе!.. Что-то меня рубануло не по-детски, – заключила Маргарита Андреевна. – Надо жратвы побольше себе заказать. Тем более – ты угощаешь!.. Ну а он что? Обрадовался?

– Разумеется, рубануло. Там же семьдесят градусов. А ты, дура, так и не научилась завтракать. Куда как лучше на ночь напихаться! Учу тебя всю жизнь, учу – всё без толку!.. Обрадовался. До потолка скакал, ага.

– Что-то у тебя тон какой-то странный, Танька, – Марго пропустила мимо ушей «диетическую» тираду. – Давай, выкладывай.

– Маргоша, ты же у нас баба умная. Могла бы и сама догадаться. Он настолько был ошарашен тем, что я согласилась, что… Ну, не знаю, как сказать. По-моему, тут же пожалел, что предложил. А то вот была у него такая красивая игра, где-то даже сказка: он предлагает мне замуж, я с язвительным хохотом отказываюсь. И он чист соблюдением формальностей, и сука – опять я, что и требуется ему пожизненно доказывать самому себе. А тут я ему говорю: «Ладно!» Он аж с лица спал! И продолжает лепетать про то, как мы снимем квартиру. Или купим. Или построим дом. Видимо, когда-нибудь. Когда-нибудь очень потом, когда нам с ним вполне хватит для счастья по отдельному небольшому боксу в доме сильно престарелых.

– Гондон! – яростно выпалила Марго. – Я не вам, – тут же улыбнулась она подошедшему официанту, уточнившему, готовы ли дамы сделать заказ и не повторить ли им по пятьдесят капель зелёного кислорода.

– Повторить! – сказала Мальцева. – Мне повторить. Те самые два по пятьдесят абсента, причём сразу. Ещё греческий салат и осетрину на гриле.

– А мне…

– А ей – жидкую овсяную кашку для начала. Пусть сперва свою язву покормит, свежезадублённую абсентом, а потом уже сама поест!

Официант унёсся исполнять.

– Он не гондон, Маргоша. Он обычный мужик, которому удобно всё так, как оно есть. Но у него присутствуют некие чувства, некий кодекс чести, всякие томления… И всё такое прочее. Шелуха. Ничего не выйдет. Я представляю себе, как Панин подходит к своей Варваре, приготовившей ужин из семи блюд, и говорит: «Варвара, мне надо с тобой серьёзно поговорить!» – Мальцева очень забавно копировала Семёна Ильича. – Варя ахает и, присаживаясь всей своей толстой жопенью на табуреточку, уточняет: «Что-нибудь случилось, Сенечка?» – «Нет-нет, ничего не случилось, просто я ухожу к Таньке Мальцевой, собери мне, пожалуйста, чемодан!»

– И курицу варёную в пакетик! Мало ли чего! – не удержавшись, хихикнула Марго.

– И Варвара отправляется укладывать Сёмин скарб, аккуратно складывая рубашки, брюки, майки, трусы, носки… и курицу. И при этом заботливо лепечет: «Ой, слава богу! Я подумала что-то с детьми! Передай Татьяночке Георгиевне, что вот эти брюки надо гладить только через салфеточку, а вот эту рубашечку стирать только вручную. Если ей нужен будет рецепт твоих любимых голубцов – пусть звонит, не стесняется! А лучше я сама приготовлю и привезу». Да у него в глотке застрянет своей Варваре сказать, что он уходит, подаёт на развод и всё такое. Он просто не сможет. Он всегда был очень техничным спортсменом, но у него никогда не хватало смелости и безумства на рывок. Потому во всех своих давным-давно прошедших соревнованиях-олимпиадах-спартакиадах он занимал вторые или третьи места. Я не к тому, что я приз. Я о Сёмином характере. То, как человек ведёт себя в спорте, – очень показательно. Панин – техничен. Но не безумен. Он и на работе такой. Он прекрасный врач. Один из лучших акушеров-гинекологов в этом городе. Но именно благодаря своей методичности. Той самой техничности. Алгоритмичности, если угодно. У него никогда не хватит смелости принять какое-нибудь важное из ряда вон выходящее интраоперационное решение самостоятельно. В отличие от того же, к примеру, Матвеева. Никогда не хватит духа предпринять что-нибудь экстраординарное, что делать не принято, как это может Святогорский. По Панину – пусть лучше будет, как оно будет, мы сделаем всё, что можем, но в рамках дозволенного. Он никогда не пойдёт на откровенный риск, где или пан или пропал. Он втайне завидует неординарным элегантным решениям Матвеева и залихватской интеллектуальной смелости Святогорского. А сам он – всего лишь отличный технарь. Ремесленник. И это прекрасно. На работе. И, может быть, даже в спорте. Ибо стабильность – действительно признак класса. Но не в так называемой личной жизни. Короче, меня тут от абсента понесло что-то. Если коротко, Марго, то Панин – не безумец. Но очень хочет быть безумцем. Точнее – прочувствовать то безумие, что не безумие, а суть, нечто выше ума. И я у него что-то вроде возможности перманентно и безопасно реализовывать это своё желание. Высунулся из окопа, пара пулек просвистело, и назад – в штабной блиндаж. Даже в своих попытках подражать безумию он техничен и алгоритмичен. Все эти подарки, разговоры, незыблемые Четыре Дня, жесты, любовь…

– В любви он тоже техничен? – хихикнула слегка таки поплывшая от абсента Марго.

– А то! – рассмеялась Татьяна Георгиевна. – Знаешь, в Панине есть некий мрачный сэксапил.

– Да, он всегда нравился и нравится бабам, я в курсе!

– Не потому что он красив и хорош фигурой. Не поэтому. Именно вот этот слегка надрывный безысходный сэксапил. Ни к малейшему пиздостраданию, как это ни странно, никакого отношения не имеющий. Где ты видела настолько организованного, как Панин, пиздострадальца? Именно эти его техничность вкупе с мрачной сексуальностью делают его очень хорошим любовником.

– Что, даже лучше молодого Денисова?

– Ну что ты сравниваешь! Александр наш Вячеславович по сравнению с Паниным – мороженое. Ну или торт. Яркий праздничный торт. Очень вкусный, но не будешь же ты постоянно жрать торты!

– Я бы очень даже жрала всё время только торты! – утробно хохотнула Маргарита Андреевна.

– Кефиру спустя ровно сутки захотелось бы. Да я и не в том смысле, балда! Не о том, что Панин – основное блюдо, интерн – десерт, а Иван Спиридонович – кефир. Я за… за разнообразие меню! – Мальцева хлопнула одну из рюмок абсента, принесённых официантом.

– А мне? – возмутилась Марго.

– А ты ешь свои овсяные сопли! Нам ещё на работу возвращаться.

– Вот именно что нам. Не только мне!

– Я машину оставлю. Вот как раз Денисову доверенность напишу, и пусть мне под родильный дом подгоняет, – захихикала Мальцева. – Панин прекрасен, Маргарита! – Татьяна Георгиевна как-то даже мечтательно вздохнула. – Он давно знает меня и что именно мне нужно. Ну, в постели. Он может ровно столько, сколько мне необходимо и достаточно. И он давно изучил, как именно. Он не эгоистичен в койке, напротив. Он знает, когда и что мне сказать, а когда ничего не надо говорить. Когда, и как, и на какой бок перевернуть, а когда и… – Она махнула рукой. – А что интерн? Ну, отличный парень с отличным прибором. Первый раз даже минут пятнадцать продержался…

– Бля! – вырвалось у Марго. – Ну, может, он тебя сильно и давно хотел?

– Да нет, он быстро пришёл в форму. А что хотел – так он же молодой и всё такое… Всё хочет. Но к Панину я привыкла. А интерн меня пугает. В нём есть эдакая… Эдакая добрая постоянная ироничность. Такая, как у Матвея была. Только у Матвея за этой ироничностью всегда была тьма смыслов. Глубокий колодец оттенков. Бездна чувств. И я боюсь, что у этого молодого человека, красивого неглупого молодого человека, за этой доброй постоянной ироничностью не окажется ничего. Плоскость. Тупик. Простой деревянный забор, а на нём объява про дрова.

– Сколько было Матвею, когда вы познакомились?

– Мне восемнадцать – я с ним на пару месяцев позже, чем с Паниным познакомилась. Матвей на десять лет старше, значит, двадцать восемь…

– Ну, интерну недолго осталось.

– Но мне-то, мне-то, Марго, уже не восемнадцать!

– Ну а Матвей сразу был… со смыслами?

– Да!!! Матвей всегда был Матвей! – Татьяна Георгиевна хлопнула вторую рюмку абсента и, подперев рукой подбородок, стала мечтательно смотреть в стену.

– Тань, – Маргарита Андреевна отодвинула от себя миску с овсянкой и опасливо покосилась на подругу. – Вот ты сама говоришь, что с Паниным вам вместе не быть. Что Волков – кефир. А что интерн Денисов вроде как…

– Он мне букет и плюшевого мишку подарил! – не меняя мечтательного выражения лица, рассеянно перебила Мальцева подругу.

– Ну так попробуй. Что ты теряешь?

– Он что, осетрина с гриля, чтобы его пробовать? Он сам никаких действий не предпринимает.

– С тобой предпримешь, как же! Ты себя в зеркало видела, когда распоряжения в отделении отдаёшь?

– Ой, на себя бы посмотрела! – расхохоталась Татьяна Георгиевна. – К тому же если он меня боится, старуху, руководящую отделением, то как я могу попробовать?

– Пригласи его к себе.

– Ага, сейчас! «Саша, а не устроить ли нам небольшой перепихон на моей территории?»

– Фу, Татьяна Георгиевна! Вы же умная женщина, обставьте всё красиво!

– Не хочу быть умной, Марго. Ничего не хочу обставлять! На свете есть много прекрасного… Закаты, рассветы, океан, маленькие собачки, большие лошади…

– Крупные мужчины! – вставила Маргарита Андреевна.

– …зелёные крокодилы, где-то правильный абсент, в Праге, думаю, например, всё ещё можно найти, и…

– И мужчины! – настойчиво повторила Марго.

– И вкусная еда, в конце концов! Ура, еда!

Подошедший официант поставил перед подругами заказанные блюда и, пожелав приятного аппетита, удалился.

Ровно через пятнадцать минут зазвонил Маргошин мобильник.

– Да?.. Ну и?!.. Прямо вот уже срочно сейчас?! Принимайте в родильный зал, – Маргарита Андреевна продолжила жевать ровно в тот момент, когда зазвонил мобильник Мальцевой.

– Да?.. Ну и?!.. Там стоит моя подпись. Принимайте в родильный зал!

Подруги посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Боже мой, какая же эта Маковенко дура, а! – сказала Маргарита Андреевна. – Сперва звонит мне: «Ой! Ой-ой-ой! Ваша девочка поступает, ну та, что с тазовым. Со схватками! Что делать?!» – И такая подобострастная. Хотя сначала должна тебе доложить.

– Она мне и доложила. Скорее наябедничала. «Татьяна Георгиевна, там женщина Маргариты Андреевны!» – эдак осуждающе. Сколько взаимоисключающих специй в одном блюде.

– И всё это в две минуты с одного и того же телефона! Отвратная эта Светлана Борисовна. Ты знаешь, почему она со мной подобострастничает?

– Со старшей акушеркой все подобострастничают. Даже я иногда! Ну а конкретно по этому поводу, видимо потому, что хочет, чтобы ты, если я внезапно куда-нибудь исчезну, позволила ей пособие по Цовьянову сделать, если это тазовое чисто ягодичным окажется.

– Ага, щаз! Разбежалась. Пусть сперва на резиновых тренируется и смотрит. Они же, понимаешь ли, смотреть не хотят! Они хотят сразу делать.

– Да уж, какое тут искусство рисунка, когда каждый мнит себя Леонардо, – горько усмехнулась Татьяна Георгиевна.

– Да я скорее твоему интерну дам это пособие по Цовьянову сделать. Добрая я сегодня. Ну и кроме того, Татьяна Георгиевна, хочешь верь, хочешь не верь, у Александра Вячеславовича руки талантливые, – Маргарита Андреевна хитро покосилась на подругу.

– Ладно, хорош о мужиках, пора на работу! Хмель, увы, как-то быстро выветрился. Попросим официанта вызвать нам такси. Вообще-то, Маргоша, я твоей этой тазовой говорила прийти за неделю до ПДР[45]. А она уже пересидела.

– Да оставь ты свою букву, Татьяна Георгиевна!

– Оставь, оставь! – проворчала Мальцева. – Ты мне волочёшь всё что ни попадя, а с эмболиями, кровотечениями, травмами и прочими осложнениями мне потом разгребаться. А там, знаешь ли, первый вопрос – он как раз про букву!

– Ну так на то ты и врач, а я – средний медицинский персонал!

Разумеется, что Маргарита Андреевна ничуть не хуже, если не лучше Татьяны Георгиевны знала, что клиника родов при тазовых предлежаниях несколько отличается от течения родов при предлежаниях головных. Ну, например период изгнания плода при тазовых предлежаниях может начаться и при неполном открытии маточного зева. Из-за меньшего размера тазового конца плода по сравнению с головкой. Особенно при ножных предлежаниях. А при неполном раскрытии при прохождении плечевого пояса и головки плода могут возникать разрывы или спастические сокращения шейки матки, задерживающие рождение последующей головки и приводящие к асфиксии плода. При прохождении головки по родовому каналу всегда имеет место прижатие пуповины к стенкам малого таза. И потому при задержке рождения головки в случае тазового предлежания может произойти не только асфиксия, но и интранатальная – «внутри родов» – смерть плода. Именно при тазовых предлежаниях частенько возникают запрокидывания ручек, требующие определённых манипуляций. Так что при всей их нормальности беременные в тазовом предлежании требуют более пристального внимания накануне родов. Не говоря уже о самих родах. Потому что при родах в тазовом предлежании куда чаще возникают осложнения, неблагоприятные как для плода – интранатальная гипоксия, черепно-мозговая травма с кровоизлиянием в мозг; так и для матери – затяжные роды, травмы родовых путей, послеродовые септические заболевания.

– На то я и врач, да. Ещё есть один врач, кстати, который ненавидит Цовьянова. Он тут, часом, прежде вынесся с конференции на тему всеобщей любви к любви. Ельский его фамилия, слыхала? – саркастически уточнила Мальцева у подруги. – Если он до родов твоей тазовой задержится, то придёт заранее, будет смотреть пристально прямо в то самое место и бубнить, что нормальные люди в нормальных странах давно делают таким бабам кесарево. А ваш Цовьянов опасен, и мертворождения при нём достигают трех тире шести процентов, и что всё это даёт основание считать роды при тазовых предлежаниях патологическими, а мы со своей классической акушерской школой – дуры ничуть не менее дремучие, чем эти, резиновые, с бассейнами, самостоятельным прощупыванием непонятно чего в собственной пизде и родами в гипертонический раствор. Так что про интерна, оказывающего пособие по Цовьянову, – забудь!

– А если Ельского не будет?

– Тоже забудь! Жопу пороть мне потом будут. А не тебе и не интерну.

– Да чего ты завелась-то заранее? Может, она ещё в слабость влетит, и оперируй себе на здоровье.

– А ты не будешь тайком из-за угла набрасываться и втыкать в неё окситоцин, нарушающий тонкую астральную связь между рецепторами нижнего сегмента и тазовым концом плода? – насмешливо прищурилась Мальцева.

День прошёл в каких-то суматошных делах, метаниях между родильным залом, отделением и главным корпусом. Всех срочно озаботили какими-то экспертно-бумажными делами, отчётами, рекомендациями, заключениями и прочей конторской деятельностью. КРУ готовило большую справку, и все администраторы бегали в мыле, слегка раздражённые, и никому, разумеется, не было никакого дела, что они тут, вообще-то, ещё и немножечко врачи. Или, к примеру, акушерки. Впрочем, таких «играющих» администраторов от среднего медицинского персонала, как Маргарита Андреевна, практически не было. Старшая или главная медицинская сестра или акушерка – обычно именно что только старшая или главная. Контроль, учёт, материальная ответственность и прочие радости жизни завхоза-распорядителя. Но Марго была профессионалом такого уровня, что стать старшей акушеркой обсервационного отделения согласилась только при сохранении за ней основного вида деятельности. Иначе бы она ноги протянула. И кто бы удовлетворял потребности её «деточки» Светочки в кожаных куртках и меховых полушубках? Ну и говяжьи кости для старого пса, ветеринарные услуги, которые никто не оказывает даром. Прочие «мелочи», вроде обеспечения мамы-старушки и папы-алкоголика, еды, квартплаты, бензина для старой раздолбанной «бээмвэшечки», как любовно называла Маргарита Андреевна свой практически уже раритетный, давно снятый с производства хлам на четырёх колёсах цвета серебрянки, какой красят оградки на кладбищах. Тащили её Панин с Мальцевой в старшие акушерки отделения силком. Сопротивлялась она страшно. Очень даже можно было понять её: «Оно мне надо?!» Потому что такой гембель действительно мало кому нужен. Но у Маргоши был безусловный организаторский талант, она была очень хозяйственна и ответственна и могла железной рукой взять за горло всегда несколько расхлябанный персонал. Что и сделала, едва начмед и заведующая уговорили её принять такую сомнительную привилегию, как власть над средним и младшим персоналом, пилюлями и стенами, ампулами и туалетными бачками, а также чаем, прокладками, тряпками, винтиками, зажимами и швабрами, шприцами и спиралями и бог, и чёрт ещё знает чем, что составляет хозяйственно-медикаментозно-инструментально-людской организм под названием «обсервационное отделение». Организм, нуждающийся, как и любой другой, – в заботе, в распорядке, в силе и воле. Да, Маргарите Андреевне позволено было многое. Но не за красивые глаза. А за тяжкий, порой на грани подвижничества, труд. За труд, за упорство, за характер, за талант. И за отточенное до совершенства акушерское мастерство. Жаль вот только, что женщина таких выдающихся, без преувеличения, достоинств, как Маргарита Андреевна Шрамко, была абсолютной неудачницей на личных фронтах. Муж номер раз – он же Светкин отец – был сер, вял, ленив и любил выпить. Он потоптался в Маргаритиной жизни лет пять и ещё последующую пятилетку изредка появлялся то денег занять, то поныть на тему: «Пусти меня обратно!» В общем, известное блюдо. Мало у кого хватает аппетита кушать такое всю жизнь. Муж номер два был чуть живее, даже приносил домой какую-то зарплату, но так раздражал Маргариту Андреевну своими вечными «что на ужин?» да «что на обед?», что однажды, разразившись тирадой о том, что нормальный мужик вполне способен приготовить и ужин, и обед, и даже завтрак не только себе, но и всей семье, она выгнала и его. Возможно, пережди он гневную тираду, забившись ненадолго в уголке и свари Маргарите Андреевне утром кофе, он бы задержался чуть дольше. Но в ответ он не промолчал, а напротив – заявил Маргарите, что она плохая жена, плохая хозяйка, а её дочурка – исчадие ада и постоянно докучает ему то расспросами, то плохим поведением, а то и вовсе откровенно пакостными выходками в его адрес вроде сшитого из его галстука платья для куколки. После такого он был выдворен из жизни Маргариты Андреевны, боготворившей свою дочь, быстрее, чем варится яйцо всмятку. Мужа номер три не было и не предвиделось. Частенько создавалось впечатление, что эта часть жизни Маргариту Андреевну нисколько не волнует. И лишь очень редко, очень-очень-очень редко – не чаще раза в пару лет, – плакалась Маргоша верной подруге, что телу скучно. И даже тошно. И очень хочется, чтобы кто-то обнял. Женщина она, в конце концов, или Дунька-агрегат? Мальцева горько шутила, что, похоже, уже Дунька-агрегат. Марго орала на подругу, что та – сука, и хорошо устроилась, и где она их только, случайных и перехожих, находит, если у неё ещё и Панин есть? В общем, всё как обычно у девочек любого возраста. Пожаловались, покричали, поплакали, посмеялись – и дальше пошли. На работу.

Пока Татьяна Георгиевна и Маргарита Андреевна метались туда-сюда, при «тазовой» роженице неотрывно сидел интерн. Слабости родовой деятельности у неё не возникло. Про «большенимагу!!!» она голосила не громче остальных. Ближе к полуночи захотела «по-большому». Татьяна Георгиевна распорядилась уложить даму на рахмановку и стала мыться.

– Так, Денисов, что такое пособие по Цовьянову знаешь? – спросила Маргарита Андреевна, намыливавшая руки у второго умывальника.

– Метод Цовьянова применяют при родах в чисто ягодичном предлежании. Цель – сохранение нормального членорасположения плода, что предупреждает развитие таких серьёзных осложнений, как запрокидывание ручек и разгибание головки. Нормальное членорасположение достигается тем, что ножки при рождении плода прижимают к туловищу, не давая тем самым им родиться раньше времени. Кроме того, ножки плода прижимают к грудке скрещенные ручки, чем предупреждается их запрокидывание. И, наконец, поскольку на уровне грудной клетки объём туловища вместе со скрещенными ручками и ножками больше, чем объём головки, последняя обычно рождается без затруднений. Техника выполнения пособия по Цовьянову следующая: при прорезывании ягодиц их захватывают обеими руками так, чтобы большие пальцы располагались на прижатых к животу бёдрах плода, а остальные четыре пальца – на поверхностях крестца. Благодаря такому расположению рук удобно способствовать физиологическому течению биомеханизма родов – движению рождающегося туловища вверх, по продолжению оси родового канала. По мере того, как рождается туловище плода, врач, держа руки у вульварного кольца, постепенно пропускает через них рождающееся туловище плода, в то же время осторожно прижимая большими пальцами вытянутые ножки к животу, а остальные пальцы рук перемещает по спинке плода. При этом надо обязательно стремиться к тому, чтобы ножки плода не выпали раньше, чем родится плечевой пояс. Ближайшая потуга обычно приводит к быстрому рождению плода до пупочного кольца, а затем и до нижних углов лопаток. В это время поперечник плода переходит в один из косых размеров, а к моменту рождения плечевого пояса – в прямой размер выхода. Ягодицы плода необходимо направлять в этот момент несколько на себя, чтобы облегчить рождение передней ручки. Для рождения задней ручки плод приподнимают, и при этом рождается задняя ручка. Одновременно с рождением задней ручки выпадают ножки плода и из половой щели прорезывается подбородок плода. Для последующего рождения головки по методу Цовьянова родившееся туловище плода поднимают вверх и постепенно укладывают на живот роженицы, – скороговоркой оттарабанил интерн.

– Учебник, я смотрю, вы знаете, Александр Вячеславович, – ехидно хмыкнула Марго, покосившись на Мальцеву, уже помытую и накрывающую стерильной салфеткой наружные половые органы роженицы. – Но с какого вас понесло про чисто ягодичные, если у нас какое?..

– Ножное, – коротко ответил интерн. – И нам сейчас надо, чтобы плод, что называется, присел на корточки. И перешёл в смешанное ягодичное.

– А вот это верно, Александр Вячеславович. Женщины вообще любят краткие и точные формулировки, – многозначительно резюмировала Марго. И, закрыв кран локотком, скомандовала: – Мойтесь! У вас правая рука поздоровей, чем у Татьяны Георгиевны. Пособие она будет оказывать сама, потому как неонатолог придёт заранее и будет неусыпно бдить прямо в процесс. Но посоучаствовать заведующая вам, полагаю, позволит. И чтобы вы знали на будущее: Цовьянов – врачебная манипуляция. Акушеркам её не передоверяют. Разве что только эта акушерка – я. Или кто-нибудь ещё такого же уровня.

Первые пару потуг Мальцева сама «ладонной поверхностью правой руки противодействовала преждевременному выпадению ножек из влагалища, в результате чего ножное предлежание переходит в смешанное ягодичное, происходит сильное раздражение тазового сплетения, в результате чего усиливаются схватки и потуги». А проще говоря – рукой удерживала выпячивающуюся промежность. Через некоторое время она предложила то же самое сделать Александру Вячеславовичу, сопроводив несколько насмешливой ремаркой:

– Не думайте, что это так просто. Это будет неожиданно сильно. Но и не переборщите. Это женщина и ребёнок, а не снаряд в люльке. Акушерство, Александр Вячеславович, очень тактильно-интуитивная специальность. Нужно не только знать, но и чувствовать. Важно ещё следить за признаками полного открытия маточного зева. Потому что при полном открытии нам следует прекратить противодействие руки и начать оказывать пособие по Цовьянову. Так что как только вам покажется, что выпячивание промежности настолько сильное, что вы не можете – не потому что слабы, а потому что уже не нужно! – ему сопротивляться, то вы посмотрите куда?

– Посмотрю, зияет ли заднепроходное отверстие. И на состояние контракционного кольца.

– Вот и славно.

Дальше работали молча. Денисов действительно был несколько удивлён той неожиданной силой, с которой во время потуг упиралось ему в ладонь то, что под салфеткой… Надо же, такое крошечное, а какая мощь! С одной стороны матка по голове лупит, с другой – какой-то дядька вылезти не даёт…

– Вы будете хорошим акушером-гинекологом, – сказала ему Мальцева, когда плод мужского пола, доношенный, весом 3400, длиной 51 сантиметр родился с оценкой по Апгар 8–8 баллов. – В вас нет трусости, но есть разумная опаска. И есть тактильная чувствительность без склонности к гипертрофированной интерпретации. Это нечастые сочетания.

– Ну, пособие-то оказывали вы, Татьяна Георгиевна, – неожиданно зарделся этот, в принципе, взрослый уже мужчина двадцати пяти лет.

– А я и не говорю, что вы ещё что-то умеете. Я лишь говорю, что в вас нет трусости и есть чувствительность! – неожиданно зло бросила Татьяна Георгиевна, поймав мрачно-насмешливый взгляд Ельского, коршуном бросившегося осматривать младенца прямо на животе у счастливой матери. – Маргарита Андреевна, пусть интерн плаценту родит, пути осмотрит и разрывы ушьёт. Под вашим, разумеется, контролем и наблюдением! Я сейчас буду.

– Курить и без компании? – скрипуче уточнил Ельский. Скрипучесть в его случае означало некоторую шутливость.

Страницы: «« « 345678910 » »»