Танго железного сердца (сборник) Врочек Шимун

ТАНГО ЖЕЛЕЗНОГО СЕРДЦА

(фрагмент романа-мозаики «Кетополис: Мертвый кашалот» Грэя Ф. Грина в пересказе Шимуна Врочека)

1933 год, где-то в Тихом океане

— Адмирал, сэр? — знакомый голос.

Годы должны пройти, прежде чем начинаешь понимать, что действительно важно в этом мире. Прежде, чем получить открытую веранду, теплое дерево под ногами и китель на плечах, я успел потерять родителей, дом и лейтенантские иллюзии. И еще успел сделать много глупостей. Я смотрю на катер, который подходит к причалу, разворачивается, примеряется, куда бы пристать…

Много прекрасных глупостей.

И, похоже, собираюсь сделать еще одну.

— Адмирал? — повторяет голос настойчиво. Я, наконец, поворачиваю голову и вижу — все готово для моей работы. Вещи аккуратно разложены, над латунным кофейником поднимается пар. Не хватает только одной детали…

— Адмирал!

— Да, Рокки, спасибо.

Я подхожу и сажусь; вестовой по имени Рокки придвигает мне кресло. Оно скрипит, как желчный, капризный, пятидесятивосьмилетний старик-адмирал. Все правильно. Старой заднице — старое место. Я укладываю руки на столешницу — морщинистые, на запястье левой поплывший голубой якорь — татуировка. Вот теперь комплект… впрочем, опять не совсем. За моей спиной — ворчание. Я говорю:

— Киклоп!

Он продолжает ворчать. Вечно же чем-то недоволен.

— Куда ты дел мои очки?

В поисках оглядываю стол. Передо мной разложены на столешнице: кружка, латунная чернильница с пером, пачка чистой бумаги, стопка заметок, карта перемещений флотов во время Большой Бойни 1901-го года (лист 1 ноября, лист 2 ноября) и старый морской кольт. Эти вещи мне совершенно необходимы.

Да, я знаю, что вы хотите спросить.

И вот зачем: в кружке кофе, в чернильнице чернила, в бумагах — дела и планы, а револьвер так, просто лежит. Привычка.

Еще неплохо бы очки.

— Киклоп!

— Он только что вышел, сэр, — говорит вестовой. — Мне догнать его?

— Не надо, Рокки.

Как-нибудь справлюсь. Я пишу книгу, кстати. Думаю назвать ее «Тактические решения в управлении эскадрой»… броненосной эскадрой? Да, так лучше. А Киклоп мой неизменный редактор и критик. Скажете: что такой, как он, может понимать в тактических решениях управления?

Зато Киклоп исправляет мои ошибки и расставляет запятые.

* * *

Зовите меня Козмо.

И я солгал.

Мое имя на древнегреческом звучит как Космос. Что переводится как «порядок, красота и гармония». Мир.

Сейчас, пройду путь от точки А до точки Б, получив пулю в левую руку и станцевав танго (да-да, вы о нем еще узнаете), я могу сказать: ничего подобного. Даже спустя тридцать с лишним лет, сидя на веранде, чувствуя ступнями теплое дерево, я не нахожу в своей адмиральской душе ни порядка, ни красоты, ни гармонии.

И тем более не нахожу — мира.

Чтобы получился такой отвратительный характер, как у меня, нужно очень много времени…

* * *

Обмакиваю перо в свежие чернила — кстати, из каракатицы. Их принесли утром. Аккуратно вывожу: «Командующий флотом адмирал Штольц принял решение атаковать головной бирманский корабль сдвоенной колонной». Легко писать о чужих ошибках…

— Сэр?

— Подожди, Рокки. — Я ставлю перо в чернильницу и поднимаюсь.

Я смотрю, как с катера бросают конец. Плохо бросают. Не моряки никаким боком. Впрочем, можно было догадаться… А это еще что?

— Рокки, взгляни, пожалуйста.

В последнее время я плохо вижу вблизи, но то, что вдалеке, я вижу прекрасно. Например, морские карабины в руках моих гостей. Или, скажем, автомат Томпсона, который зачем-то прячут под брезентовый чехол на корме. Настоящая ручная гильотинка. Скорострельность восемьсот выстрелов в минуту. Экипаж броненосца 1-го класса при таких темпах уходит в лучший мир за полторы минуты. Представляете? Американцы — большие молодцы, я всегда это говорил.

— Кто это, сэр? — спрашивает Рокки.

— Мои друзья.

Морская пехота, кто же еще?

— Они высаживаются, сэр. И у них оружие.

— У нас все-таки джунгли, Рокки. Может, тут опасно?

Рокки немного думает и кивает. Может быть.

Вместе с морпехом на причал сходит какой-то гражданский. Щеголь, каких поискать. Широкополая шляпа, светлый льняной костюм с жилеткой, ветер треплет белые штанины. Лицо в тени.

А походка хорошая, уверенная.

Словно из вчерашнего вестерна.

— Ну, что делать. Пойдем встречать, что ли? — говорю я Рокки. Надеваю белую фуражку, ребром ладони проверяю, чтобы кокарда была посередине лба. — Обри все еще не вернулся? Тогда придется тебе. Посвящаю тебя в светлейшие дипломаты, о, сэр Рокки. Пошли.

Офицер выступает вперед. Конечно, он без мундира, но морпеха легко узнать. Выправка, постановка ног, а главное — особая аура самоуверенности. Морпехов натаскивают убивать. Во время обучения они проходят через такую задницу, что чувствуют себя избранными.

— Господин Дантон? — говорит морпех. — Я здесь по особому поручению…

— Адмирал Дантон, если вы не против. Вы в каком звании?

Он теряет запал.

— Я…

— Это простой вопрос, лейтенант.

— Откуда вы знаете?

Я пожимаю плечами: разве не ясно?

— Итак, — говорю я. — Добро пожаловать на Остров Свободы.

— Спасибо, адмирал.

— Зачем вы здесь, лейтенант?

— Биомеханические уро… гибриды. Отдайте их нам, адмирал. — Морпех ждет ответа. Наконец он понимает, что не дождется. — Адмирал?

— Я думаю.

Лицо морпеха с трудом передает сложную гамму охвативших его эмоций.

— И… что надумали?

— Нет, — говорю я.

Рокки переминается с ноги на ногу. Как-то ему не по себе в обществе морской пехоты. Надо было брать с собой Обри — тот старше и опытней. Гражданский стоит чуть поодаль, но слишком близко, чтобы я толком рассмотрел его лицо. Чертова избирательность зрения.

— Вы не оставляете мне выбора, сэр, — говорит морпех.

— Избавьте меня от этой демагогии, лейтенант. Мы с вами взрослые люди… Кстати, чертовски хорошая сегодня погода, не находите?

— Сэр, у меня приказ.

— Позволите взглянуть?

Я беру листок. Обычный казенный бланк. Ч-черт. В первый момент мне кажется, что я вижу внизу знакомую кривую букву. Причал качается — воспоминания, воспоминания. «А» и все. Но нет — куда этим до Канцлера, он был великаном, а эти — пигмеи. Внизу целый ряд аккуратных мелких подписей. Первый секретарь Ривейра, секретарь-советник Флям… Резкая, словно пытающаяся убежать, скользкая закорючка: ответственный секретарь Данедин… это еще кто? Всего человек двадцать. «Народный комитет Кетополиса».

Эти будут пострашнее Канцлера.

— Иначе что? — говорю я.

— Иначе, сэр, мы будем вынуждены применить силу.

Читаю еще раз, с самого начала. В приказе предписывается коменданту поселения (это я) передать всю власть в руки особо уполномоченного (лейтенант корпуса морской пехоты Монтгомери Йорк, надо же), а также (помечено: ВАЖНО) передать морским пехотинцам всех пострадавших от механической вивисекции.

Я поднимаю голову:

— И что с ними будет?

— Они будут временно направлены в карантинные лагеря. После того, как их осмотрят медики, всем желающим будет предоставлено жилье и возможность полноценно трудиться.

Говорит, как по писаному.

— А нежелающим?

— Уверен, таких не будет, сэр.

Хмм. А!

— Я слышал слово «карантин». Меня оно несколько… настораживает.

— Это для общей безопасности, сэр.

Я и правда так похож на идиота?

— Вообще-то, речь идет о вживленных механизмах, лейтенант. Мне отчего-то кажется, что ими довольно трудно заразиться. — Я оглядываю морпехов. Крепкие молодые ребята. Здоровая плоть без всяких инородных вкраплений — гордость нации, опора отечества. — Кстати, вы в курсе? Большая часть моих людей получила эти штуки против своей воли.

— Уверен, комиссия примет это к сведению, сэр.

Обтекаемый ответ. А лейтенант-то у нас дипломат.

— Что ж, тогда я еще раз говорю: нет.

Кажется, они того и ждали. Лейтенант поднимает руку. Морпехи в мгновение ока вскидывают оружие, целят в нас. Неужели мы с Рокки выглядим такими опасными? Я разглядываю карабины, револьверы, пистолеты…

Прямо большое ограбление банка. Как там было в том вестерне? Очень похоже.

— На вашем месте я бы не торопился, — говорю я.

— Почему?

Ручная бомба падает на настил и катится по нему с жутковатым звуком «вву-у», «вву-у». Вот поэтому. Пятно ржавчины на гладком сером корпусе то появляется, то исчезает. Я слышу всплески. Поднимаю голову — так и есть, морпехи попрыгали в воду. Идиоты, но вполне разумные. Правда, от газа это не спасет…

— Вы что, бомбы никогда не видели? — говорю я.

Щеголь в шляпе стоит на помосте и смотрит на происходящее с интересом. Он-то почему не прыгнул? Смелый?

Щеголь поднимает голову. Светлые глаза.

Надо же. Да ему лет восемнадцать, не больше. Совсем молодой парень.

Я перевожу взгляд и вижу, как морпехи по одному всплывают и выплевывают воду. Лейтенант облеплен кувшинками с ног до головы, чертыхается. А ему идет белое. Поднимает пистолет — с оружия течет вода. Не разорвет при выстреле?

— Джентльмены, — говорю я. — На вашем месте я бы особо не размахивал этими штуками.

Они стоят по горло в воде и смотрят на меня. Ненависть, страх, ярость. Впрочем, я обычно так действую на людей. Ну, я уже привык…

Я не знаю, когда мой характер испортился. Честно.

Да, я сварливый.

Зато теперь, похоже, займемся переговорами.

— Что это? — щеголь присаживается на корточки, поднимает бомбу, начинает разглядывать.

— Газовая граната. У нас таких много.

Блефую, конечно. Это добро еще от бирманцев осталось — но разряженное, слава кальмару. Целые с виду гранаты мы на всякий случай сложили в мешок и утопили в море, где поглубже.

Зато в следующий раз морпехи придут в газовых масках. Стоп. А ведь действительно! Только запаса противогазов у них нет, зуб даю. Значит, если они поверят в газовые бомбы, мы можем выиграть день… или даже два.

Пока я размышляю, морпехи окружают нас с Рокки. Решили взять в заложники?

За моей спиной — низкое угрожающее рычание. Ну вот.

Морпехи заметно нервничают, бросают взгляды по сторонам. Потом они видят Киклопа. И начинают пятиться.

Лейтенант не находит ничего умнее, чем спросить:

— Почему обезьяна в очках?

Мне всегда казалось, что морпехи проходят специальное обучение — как правильно выглядеть идиотом. Этот точно был лучшим на курсе.

— Потому, — объясняю я терпеливо. — Очки нужны ей для чтения.

У лейтенанта глаза становятся по чайнику. Но мне уже не до него. У меня вопрос поинтереснее: почему обезьяна надела именно мои очки? Что, Киклоп своих найти не смог?

Вообще, хороший вопрос. Злободневный.

* * *

На свете вообще многое зависит от хорошо поставленного вопроса.

Например: почему Киклоп носит очки, если у него только один глаз?

Отвечаю: потому.

Глупее обезьяны в очках, по-моему, выглядит только обезьяна в монокле.

Киклоп на самом деле — огромная горилла. Вес за двести килограммов, длина тела два метра. Точнее он: Gorilla gorilla gorilla. Это Киклоп мне сам сказал. Серьезно, так и есть. По научной классификации.

Какая-то там западная береговая горилла, что ли?

Забыл.

Все-таки удивительно емкая штука, эта латынь.

— Э-э-э, — ворчит Киклоп. Что означает: внимание! Он стоит у края причала, опираясь на кулаки — огромный, черный. С угрюмым взглядом сквозь очки.

Морпехи молчат — надеюсь, в восхищении.

А я думаю: какого черта он вылез?

Вообще-то, расчет был на психическое воздействие, а не на цирковой номер.

Надеюсь, Киклоп любит давать автографы.

Я говорю:

— Ты опять надел мои очки? Ну-ка, дай сюда.

Забираю очки и цепляю на нос.

Мир становится четче. Потом я поворачиваюсь к обалдевшим морпехам. Лица у них выразительные, однако.

— Вы что, обезьяны никогда не видели?

— Блин, — лейтенант выражает общее мнение морской пехоты. Жестом приказывает опустить оружие. На сегодня все, похоже. Когда Киклоп ворчит — зрелище устрашающее. Порычав как следует (люди вздрагивают при каждой звуке) и показав зубы, он уходит в кусты. Огромный самец с серебряной спиной.

Парень в шляпе смотрит на меня и говорит:

— Вы действительно адмирал?

Я пожимаю плечами.

— Меня так называют. Вообще-то Его Величество сделал меня шаутбенахтом.

— Кем-кем? — говорит он.

— Шаут-бе-нахт, — повторяю по слогам. — Смотрящий-ночью. Самый младший из адмиралов. Примерно соответствует британскому контр-адмиралу. Впрочем, это все мелочи… Чем могу помочь, лейтенант?

Йорк смотрит на меня с досадой.

— До завтра, — говорит он.

— И вам счастливой дороги, лейтенант.

— Я говорю, — он пытается придать своему голосу стальную жесткость, — даю вам время подумать, адмирал — до завтрашнего утра. Иначе…

— И вам спокойной ночи, — отвечаю безмятежно.

Лейтенант скрипит зубами, но делать нечего — возвращается обратно к катеру. Морпехи тащатся за ним, как побитые собаки. Мокрые и злые.

— А здорово вы его обломали, — говорит парень в шляпе. — Со мной так не получится.

И уходит.

Кто ты, мальчик?

* * *

Война — это драка больших обезьян. Зато на нашей стороне — самая умная.

Киклоп ворчит, глядя на меня. Когда-то он выучил язык глухонемых, созданный аббатом де Л’Эпи. И мне пришлось научиться. Правда, обезьяньи пальцы не слишком приспособлены для жестов — так что половина сказанного от меня ускользает.

Вот сейчас он, например, ругается.

А я делаю вид, что не понимаю.

Тоже выход.

— Мы, кажется, договорились, что действуем по плану? — говорю я. — Почему ты вообще вылез? Что? Не понимаю. Нет, не понимаю.

Он взревывает и берется за перо. Огромные черные пальцы обхватывают свинцовый карандаш. Завораживающее зрелище.

«Тебя собирались взять в заложники» — пишет он.

Это ничего, что одноглазый. Киклоп единственным глазом видит больше, чем многие люди — двумя.

— И что?

«Идиот!»

Прежде, чем мы успеваем как следует поругаться, вбегает запыхавшийся вестовой. Клацают металлические пальцы — отдает честь.

— Адмирал, сэр!

— Да, Рокки. Что там?

Он пытается отдышаться.

— Обри… вернулся.

Речная канонерская лодка проекта 247, самая маленькая из всех, что строились в Кето, покачивается у причала. Длина ее от носа до кормы всего двадцать пять метров. Такие лодки придавали в помощь морской пехоте, чтобы умиротворять дикарей. Канонерки поднимались по течению реки, неся артиллерийский огонь и дары цивилизации.

Да, канонерка маленькая. Почти яхта.

Но что интересно, у неё днище не плоское, как у парохода, а вполне себе мореходное…

Свежеокрашенные борта блестят новенькой белой краской. И немного желтой — потому что белой нам не хватило. Труба выкрашена в черный с желтой полосой.

Называется «Селедка». А что? По-моему, вполне героическое имя.

— Канонерка на ходу. Машины, — Обри вытирает тряпкой черные от солидола руки — безуспешно. — Котлы вполне рабочие. Я там покопался чуток, еще побегают. Но вот цилиндры… Низкого давления еще ничего, а вот высокого… м-да. — Он вздыхает. — Адмирал, я начинаю думать, что это самоубийство.

Я хмыкаю.

— Ты и раньше думал, что самоубийство. Что там с цилиндром?

— Пойдем, покажу.

На палубе суетится команда механиков. Все, кого мы смогли для этого дела найти. В поселении около ста пятидесяти человек, а понимающих в технике — раз, два и обчелся. И еще Обри, некогда младший судовой инженер-механик.