Танго железного сердца (сборник) Врочек Шимун

Обхожу забор из веток и попадаю во двор. Они вздрагивают и выпрямляются.

— Рокки, ты мне нужен. Олаф, добрый день, — говорю я.

— Адмирал? — глаза его бегают. Чувствует, что в чем-то провинился.

— Привет, Олаф. Жду тебя и твою семью вечером на общем собрании. Придете? Я на вас надеюсь.

Глаза его перестают бегать. Он вздыхает — мне кажется, даже с облегчением.

— Конечно, адмирал. Можете на меня положиться.

Олаф известный смутьян. И болтун, кстати, первостатейный.

* * *

На нашем плане легко поставить крест. Но черта с два я позволю это сделать.

— Осторожно! — кричат наверху. — Смотри, куда прешь! Левее! Легче!

Старая речная канонерка. Заржавленный борт выкрашен свежей краской.

Мы стоим с Киклопом на берегу, глядя, как ленивое течение колышет кувшинки. Эта тихая заводь, зеленая мутная вода. Лучшее место для мятежной канонерки.

На канонерке постоянно что-то гремит и щелкает, из трубы поднимается едва заметный сизый дымок, над ней дрожит нагретый воздух. Из люка то и дело вылазит кто-нибудь, похожий на черта из ада. Люди Обри. «Селедка» стоит под парами. Угля у нас не так много, зато в трюме канонерки сложен парус. В крайнем случае пойдем под ветром. Или на шлюпочном буксире.

По сходням постоянно бегают люди — кто с ящиком, кто с мешком, кто матерясь. Гвалт. Топот босых ног, смешки, ругань. Канонерку еще нужно загрузить. Дальний переход — это вам не загородная прогулка с пикником на морском берегу.

Я говорю вполголоса:

— Придется уйти отсюда — как можно дальше. И все начинать сначала.

«Да», — жестом показывает Киклоп. На груди у него висят на шнурке блокнот и свинцовый карандаш. И еще он надел свои очки.

Самоубийство, думаю я.

Но что еще остается?

Я прикидываю ресурс. Машины у нас старенькие. Даже если выдержит цилиндр высокого давления, а там явно намечаются трещины… Бедная «Селедка» — из речной канонерки в морской круизный лайнер.

— Куда нам идти? — говорю я Киклопу. — Давай, ты у нас умный.

Он задумывается. Киклоп пишет:

«Мадагаскар».

Я отрываю взгляд от листа и говорю:

— Ты в своем уме? Это же больше тысячи миль! — сминаю листок и бросаю в воду. Течение уносит его к кувшинкам. — Нет, не может быть и речи. Придумай что-нибудь другое.

Он снова берет в лапу карандаш и выводит медленными крупными буквами:

«М А Д А Г А С К А Р».

Черт.

* * *

Я поднимаю бинокль к глазам. Низкий хищный силуэт «Гуаскара» на фоне заходящего солнца кажется акульим. Черное на красном. Наша проблема номер раз: они перекрыли нам выход из залива.

Одно утешает — «Гуаскар» не боевой корабль, поэтому на нем нет артиллерийского вооружения. Это монитор каторжной охраны, не знаю, как она сейчас называется…

Поэтому на носу «Гуаскара» установлен счетверенный пулемет. Наша проблема номер два.

Потому что с пулеметом тоже придется что-то решать.

Я убираю бинокль, который некогда принадлежал капитану «Селедки». Застегиваю потертый кожаный чехол и возвращаюсь обратно. На веранде меня уже ждет Киклоп. Я говорю:

— Знаешь, что такое «демократическое правительство»? Это правительство, которое состоит из одних секретарей.

Киклоп молча смотрит на меня сквозь очки.

Я вздыхаю.

— Твое чувство юмора меня убивает, — говорю я. — Ты хотя бы понял, в чем соль шутки? Ладно. Ну, мог бы хоть сделать вид… Не хочешь, как хочешь. Обри, приветствую! — жму руку. — Фернандо, рад видеть.

— Адмирал, — он кивает. Такой голос мог бы быть у пушечного затвора.

Фернандо Монтез из бывших морпехов, служил на островах. Шла заварушка с дикарями, граната взорвалась слишком близко. Фернандо лишился руки и половины челюсти. Нижняя часть его лица — железная. После войны он был замешан в чем-то криминальном, бежал.

Когда Фернандо открывает рот, в округе начинают выть собаки.

Что ж, все в сборе. Военный совет объявляется открытым.

Я говорю:

— Диспозиция следующая: залив — это горлышко бутылки. В качестве пробки — «Гуаскар». Так же морская пехота может атаковать нас по суше. Ночью они, скорее всего, не рискнут, поскольку плохо знают местность — и к тому же они все еще надеются на нашу капитуляцию.

Но рано или поздно они решаться. И тогда мы проиграли. Остров не так велик, сами знаете. Переловят нас здесь поодиночке или скопом, неважно. В общем, как ни крути, вывод неутешительный — нашей прежней жизни пришел конец. Понимаете?

Они молчат. Впрочем, все это было переговорено между нами еще до прихода морской пехоты. И не раз.

— Мы понимаем, адмирал, — говорит Фернандо за всех.

— Сколько человек возьмет «Селедка»? — спрашиваю я Обри. Он нехотя отвечает:

— Не больше пятидесяти. И то с риском перегрузки.

Я качаю головой.

— Так мы потеряем скорость. Нет, не годится. Взять лодки и каноэ на буксир?

— Вариант, угу. — Обри чешет лоб. — Только тогда мы все равно будем плестись, как беременная корова. И «Гуаскар» превратит нас в решето за пару минут.

— Да, это еще один вопрос. — Меня прерывает стук в дверь. — Войдите!

Рокки приносит чай. На подносе, на белой салфетке — помятый латунный чайник, чашки (все разные), настоящий серебряный молочник (молоко, правда, козье) и пачка твердокаменных галет. Все в лучших традициях британского военного флота.

Англичане — лучшая морская нация мира.

А мы просто будем пить чай.

Когда чай допит, галеты догрызены, наступает время расходиться. Потому что основное мы уже решили.

А если решили, надо действовать.

— Фернандо, удачи вам и вашим людям! Обри, действуй, как договорились. Киклоп… ну, ты знаешь. — Я провожаю гостей и остаюсь на пороге, глядя на Либерталию. Это мой дом. В темноте стрекочут цикады. По всему селению горят фонари и костры. Сегодня никто не хочет сидеть в темноте — и я их понимаю.

— Сэр, скоро восемь часов. Вы просили предупредить.

Рокки.

Вот кто у нас настоящий самец гориллы. Огромная сила. Одновременно робок и страшно вспыльчив. В юности Рокки был влюбчивым, рахитичным, слабеньким юношей. И очень от этого страдал. Женщины…

Однажды Рокки проснулся на улице, а у него вместо тонких слабых рук — мощные стальные, вместо нижней половины тела — несущая база, как у шагающего автоматона. Теперь он стал чудовищно силен, но, увы — зачем ему теперь внимание женщин?

Будь осторожен в своих желаниях.

— Назначаю тебя флаг-офицером, — говорю я.

— Есть, сэр! Так точно, сэр! — Рокки салютует. — Спасибо, сэр!

Пауза. Он переминается с ноги на ногу. Бу-дум, бу-дум.

— Ты что-то хотел спросить, Рокки?

— Сэр, а кто это — флаг-офицер?

— Главный по связи, — поясняю я. В желтом свете фонаря кружат москиты. Какая-то тварь пытается ужалить меня в руку, я прихлопываю её ладонью. — У меня для тебя будет особое задание. Слушай внимательно, Рокки…

* * *

Сегодняшний фильм называется «Где-то в Саноре». Настоящий вестерн с трюками, выстрелами и хорошими парнями — все, как я хотел.

В главной роли актер, которого я раньше не видел. Джон Уэйн, высокий красивый парень с открытым лицом. Что он вытворяет на лошади, это надо видеть!

Забавно, но он чем-то напоминает мне Джека Форингтона. Одно слово: американцы.

Проходя мимо, я слышу, как у одного из костров читают глухим монотонным голосом, точно заклинание:

— И выпьет жизнь и кровь твою из мрака Эри-Кува…

Эри-Кува, белая обезьяна из Синвильских болот.

Призрак.

Ужас пляшет красными отсветами на лицах.

Эри-Кува. Кува, Кува!

Каторжный ангел смерти.

* * *

Чтобы такое сделать с моим характером, чтобы он стал мягче и приятней?

Подозреваю, существует единственное средство…

— Рокки, сегодня будут танцы.

Объятия юных девушек. Много перебродившего тростникового сока, чуть-чуть контрабандного виски. И танго.

Я стою в полутьме, пластинка крутится — шшш, шшш.

Ядвига. Иногда мне кажется, что из тени выйдет она, пойдет через всю веранду — и у меня заранее перехватывает дыхание.

Движение бедер под платьем. Носок лаковой туфельки. Я не видел лучшего изображения бога…

Потом она скажет: Козмо. Я скажу: Яда. Или ничего не скажу.

А Киклоп будет стоять у перил, и только единственный глаз его в темноте будет тихонько поблескивать…

Мечты.

Это танец одиночества и похоти, Козмо.

Я закрываю глаза и танцую. Одинокий похотливый старик в мятой белой фуражке.

* * *

Я вспоминаю. Мы танцуем с Анитой под звуки танго. Обри ушел чинить машины. И вообще, музыка — это не для него.

— Хорошие истории включают в себя три обязательных элемента, — говорю я, улыбаясь.

— Какие же?

— Кровь, любовь и танцы.

Анита смеется, запрокидывая голову. Прекрасна.

Меня трогают за плечо. Открываю глаза.

— Сэр, простите, — это Рокки. — С того берега сигналят. Похоже на азбуку Морзе.

— Уже иду. — Я поворачиваюсь к Аните. — Долг зовет, пани…

Я ухожу в темноту, а она остается стоять под звуки танго. Отойдя метров на двадцать, я оборачиваюсь и машу ей рукой.

Грезы.

Мои лишь только грезы…

— Сэр, — говорит Рокки осторожно. — А с кем вы там разговаривали? Кто такая Ядвига?

* * *

Шум прибоя. В мое время это называлось фонарь Ратьера. Одним движением рукоятки можно закрыть фонарь и снова открыть. Я иду по песку к обрыву, на краю которого расположен наш наблюдательный пункт. Обычно отсюда мы наблюдаем приход кораблей. Здесь же наш Ратьер.

— Поворачивай его, — приказываю. — Киклоп, вставай сюда, будешь сигнальщиком.

Вдалеке, в кромешной тьме другого берега залива вспыхивает огонь. Начинает передавать. Читаю.

— Это лейтенант Йорк. Кто говорит?

Я поворачиваюсь к Киклопу.

— Передавай. Это адмирал Дантон. Чему обязан?

Щелк, щелк, щелк-щелк-щелк. Сигнальный фонарь — наша единственная дальняя связь. В ясные ночи мы можем связаться даже со станцией на побережье Кето. Если повезет.

То есть, у нас нет радио. Правда, если Фернандо справился со своей задачей, у морпехов его тоже больше нет.

Фонарь морской пехоты сигналит, я читаю:

— На одну из наших палаток упало дерево. Вы что-нибудь знаете об этом?

Я хмыкаю.

— Передай: Кто-нибудь пострадал? Нужна помощь?

Пауза. Затем следует ответ:

— Помощь не требуется, но наша рация уничтожена. Повторяю: вы что-нибудь знаете об этом?

Вот оно. Молодец, Фернандо!

— Передай: Сочувствую. Деревья здесь часто падают.

На этот раз пауза длится много дольше.

— Сколько вам лет? — спрашивают оттуда. Мне прямо чудится во вспышках света интонация Йорка. Интересный оборот принимает наша беседа.

— Приятно, что вы интересуетесь, лейтенант. Киклоп, передай: скоро будет пятьдесят девять.

— Выглядите старше, — отвечает прожектор с той стороны залива.

Киклоп хмыкает. Ему смешно, старой обезьяне.

— А вам?

— Двадцать восемь, — Йорк, опережая мой выпад, сигналит: — Выгляжу прекрасно, спасибо.

— Рад за вас. К чему этот обмен любезностями?

Пауза. Фонарь опять разражается чередой вспышек — раздраженных.

— Адмирал, вы лжете. Завтра, если вы не примете условия ультиматума, я заставлю вас ответить за все лично. И плевать я хотел на ваш возраст.

У нас с ним похожее чувство юмора.

— Предлагаете дуэль? — я усмехаюсь. — Киклоп, передавай: предупреждаю, лейтенант, я — прекрасный стрелок.

* * *

Зеленая бутылка из-под хереса. Испания, урожай 1930-го года. Если понюхать горлышко, там все еще остается пряный сухой аромат.

Красные холмы Испании. Я никогда там не был.

И тогда я поднимаю револьвер, укладываю его на локоть, большим пальцем взвожу курок. Пуля-цель, думаю я, пуля-цель. Зеленая бутылка плавает на мушке. Еще никогда я не был так холоден и спокоен, как сейчас. Пуля. Цель. Пуля…

Задерживаю дыхание и мягко жму на спуск.

Ба-бах! Револьвер едва не вылетает у меня из руки. Да уж, навыки я утратил.

Бутылка хоть бы дрогнула.

Ворчание Киклопа за моей спиной переходит в ржание. В откровенный хохот. Вы когда-нибудь видели, как гориллы делают это? Киклоп сидит на корточках, уперевшись костяшками в землю, время от времени задирает морду вверх и издает серию насмешливых: ух, ух, ух. И еще раскачивается. Это… несколько раздражает.

— Что? — говорю я. — Что смешного?

И тут вдруг вспоминаю, как был у Обри с Анитой в гостях. Обри ушел после обеда пораньше, отправился к своим механикам. А я собираюсь. Ополаскиваю лицо, руки и растираю шею полотенцем до красноты.

Анита стоит рядом с кувшином для воды.

— Глупый ворчливый старик, — говорит она, глядя на меня. — И как тебя только люди выносят?

— Просто я обаятельный.

Она против воли смеется.

— Что есть, то есть. — Она молчит. — Я сшила тебе рубашку.

— Это еще зачем? Спасибо.

— Береги себя, Козмо.

Я застегиваю пуговицу на воротнике. Анита подает мне китель, я вдеваю руки в рукава. Тяжелая жесткая ткань — мой рыцарский доспех — ложится на плечи. Внезапно Анита делает шаг и прижимается лицом к моей груди. Я замираю. Стоим, не шевелясь. Впервые она себе такое позволила. Обри… как же Обри?

Я осторожно провожу ладонью по её темным волосам. Прекрасна. И недосягаема.

— Скажи, что я дура, и все будет хорошо.

— Все будет хорошо, — говорю я. — Обещаю.

Так и будет.

…Поэтому я поднимаю револьвер и начинаю стрелять, не целясь.

Бах. Ба-бах.

Бутылки разлетаются зелеными брызгами.

Последняя.

— Вот где-то примерно так, — говорю я. Револьвер в руке ощутимо нагрелся.

* * *

После фильма я объявляю общее собрание.

— Добрый вечер, люди Либерталии! — повышаю голос. Похоже, сегодня я все-таки охрипну.

— Слово адмиралу! Адмирал будет говорить! Тише! Да тише вы, дайте послушать!

Поднимаюсь на крыльцо клуба, оглядываю своих людей. Все полторы сотни здесь (за вычетом часовых и людей Обри). Красные отсветы пляшут на лицах.

— Я — комендант этого поселения, — говорю я, — и несу ответственность за вверенный мне гарнизон. Люди Либерталии! Долгие годы мы жили в мире и спокойствии. Это правда. Но мы всегда помнили, что в один прекрасный день это может измениться. И вот это время пришло. Нам придется сражаться за свою свободу… за свою жизнь, за право называться людьми.

Я говорю, они слушают.

— Для вас не будет новостью то, что я сейчас скажу. Многие из вас здесь пострадали от войны. Многие потеряли родных и близких… У кого-то остались родственники в Кето. Что с ними? Может, они по вам скучают — и очень сильно? Кто знает? У моей-то жены есть некоторое утешение — мое адмиральское денежное довольствие. А у ваших что?

Люди хохочут.

— Адмирал! — раздается чей-то голос. — Но что нам делать?

Я оглядываю их. Лица, лица, лица — старые, молодые, изуродованные, наполовину металлические, полностью железные, разные. Глаза. Отсветы огня в их глазах. Я говорю:

— Знаете, что я вам скажу? Я простой адмирал. Я бы мог сказать: за свободу надо сражаться… но вы и без меня это знаете. Я мог бы сказать: силе нельзя уступать — но разве это для вас новость? Еще я мог бы сказать: люди Либерталии, сражайтесь за то, во что верите!

Но не скажу.

Потому что это всего-навсего красивые слова, а я не очень умею говорить красивые слова. И не очень люблю. Поэтому я скажу так:

Люди Либерталии! У меня железное сердце.

И мое сердце плачет.

…Волны набегают на песок, я смотрю туда, где в темноте светятся огни «Гуаскара». Белый топовый, красный и зеленый — бортовые. Была бы у меня самоходная мина Уайтхеда, мы бы повеселились.

К сожалению, завтра будет честный бой. То есть — хороших мало, плохих много. Нормально.

И дуэль.

Потому что ультиматум Йорка мы не примем.

Шаги. Ворчание.

Рядом со мной на песок опускается огромная черная туша. Жар от него идет — как от печки.

«Хорошая речь», — говорит Киклоп.

* * *

— Я буду дома к обеду, — говорю я. Застегиваю запонки на левом рукаве, затем на правом. Эта рубаха сшита руками Аниты. Перед боем нужно надевать все чистое…

Нитхинан.

Завязываю галстук. Выправляю узел. Теперь — китель. Эполеты блестят, как новенькие.

— Прости меня за все, — говорю я громко.

Рокки нет, поэтому я никого не разбужу.

Надеваю фуражку и выхожу на улицу. Светает. Туман рассеивается, слышны голоса. Люди, негромко приветствуя друг друга, пристраиваются за мной. Это мой экипаж.

Нитхинан — ведущая к сокровищам. Я не знаю, что случилось в городе, когда началась вся эта кутерьма — Пляска-с-Китами, или как ее там. Когда я вернулся в Кетополис, город лежал в руинах. Его только начали восстанавливать. Мне приходилось скрываться, все-таки я был беглым каторжником — следы кандалов до сих горят на моих руках. Я не нашел ни самого Вата Сомпонга, ни даже следов его или своей жены…

Сиамцы любят менять имена. Так они начинают новую жизнь.

Нитхинан.

Я не знаю, кто у меня родился — сын или дочь. Не знаю.

Я знаю одно: у меня были жена и ребенок…

У меня ЕСТЬ жена и ребенок.

Иногда я закрываю глаза и думаю про своего сына. Я думаю, у него высокий рост, голос как труба, чуть смуглая кожа и мамины зеленоватые глаза.

Он моряк.

* * *

Какие шансы у сборища инвалидов, стариков и уродов против батальона морской пехоты?

Вот и я о том же.

Ох-ре-нен-ны-е.

Киты не летают, а морская пехота всегда неважно чувствовала себя в джунглях…

Осталось проверить, как она себя чувствует в открытом море.

Обри в машинном отделении, я на мостике. Киклоп везде, где понадобится. Еще есть Олаф, Сикорский, Кирк Баллен и двенадцать человек команды. Команда старперов.

— По местам стоять, с якоря сниматься!

С богом. Восемь утра. Канонерка, негромко работая машинами, выходит из речного русла на простор залива. Идет, покачиваясь. Утренняя свежесть. Ветер в лицо. Черт, как мне, оказывается, этого не хватало…