Что забыла Алиса Мориарти Лиана

26

— Тетя Алиса! Тетя Алиса!

Мальчик лет трех влетел прямо в объятия Алисы. Она машинально подняла его маленькое тельце и закружилась по комнате, а он ухватился за нее руками и ногами, точно коала за дерево. Она зарылась носом в его темные волосы и вдохнула легкий, приятный запах. Он был удивительно, до головокружения знаком. Она еще раз глубоко вдохнула. Помнила ли она этого мальчика? Иногда ей казалось, что проще защемить чем-нибудь нос, чтобы только не слышать этих неожиданных, дразнящих воспоминания запахов, которые улетучивались до того, как она успевала хоть что-то сообразить.

Маленький мальчик обхватил пухлыми ручонками лицо Алисы и, серьезно глядя ей в глаза, начал говорить что-то непонятное.

— Он спрашивает, привезла ли ты карамельки «Смартиз», — пояснила Оливия. — Ты всегда приносишь ему «Смартиз»!

— Ах… — растерялась Алиса.

— Ты ведь не знаешь, кто это? — радостно догадалась Мадисон.

— Не знает, — подтвердила Оливия.

— Это наш двоюродный брат Билли, — внес ясность Том. — Его мама — тетя Элла.

У младшей сестры Ника есть ребенок! Вот это скандал! И ей ведь всего пятнадцать, она школьница!

Ну и тупишь же ты, Алиса! Год-то уже две тысячи восьмой! Ей двадцать пять лет! И наверное, сейчас она совсем другой человек.

Ну, не совсем другой. Вслед за мальчиком появилась его мама собственной неулыбчивой персоной и начала протискиваться через толпу. В Элле все еще было что-то готическое. Белая кожа, задумчивые глаза, щедро подведенные черным, черные волосы на прямой пробор, четкая линия стрижки боб. На ней была длинная черная юбка, черные колготки, черные балетки и черная шерстяная водолазка, поверх которой висели четыре-пять ниток искусственного жемчуга. Только Элла могла так вырядиться.

— Билли, поди сюда! — строго сказала она, безуспешно отрывая сына от Алисы.

— Элла… — сказала Алиса, а Билли еще сильнее уцепился ногами и спрятал лицо у нее на шее. — Я и не думала, что ты здесь.

Если выбирать, какая из «чекушек» ей нравилась больше всего, то это была она, Элла. Подростком она была порывиста, слезлива и в то же время всегда готова истерически захихикать, а с Алисой — поболтать о тряпках и показать старые платья, которые она покупала в секонд-хенде и приведение которых в порядок стоило больше, чем она за них платила.

— Ничего, что я пришла? — спросила Элла.

— О чем ты? Конечно ничего.

В деревне для престарелых, где жила Фрэнни, начинался вечер семейных талантов. Они стояли в холле с деревянными полами, по стенам блестели красным обогреватели, и от них было так жарко, что все гости тут же сбрасывали пиджаки и кардиганы. Полукруглыми рядами выстроились пластиковые стулья, а на сцене единственный микрофон жалко смотрелся на фоне помпезного красного занавеса. Под сценой были аккуратно размечены проходы разных размеров, некоторые с ленточками разных цветов, точно багаж в аэропорту. Вдоль стен теснились столы на тонких ножках, накрытые белыми скатертями и уставленные блюдами, стопками пластиковых стаканов, бумажными тарелками с яичными сэндвичами, сдобными булочками с вареньем и шариками масла, подтаявшими в духоте.

Передние ряды были уже заняты жителями деревни. Крошечные сухие старушки украсили брошками свои лучшие платья, согбенные старички тщательно расчесали на пробор волосы, едва прикрывавшие черепа в старческих пятнах, концы завязанных по такому случаю галстуков они спрятали в вырезы джемперов. Старые люди, казалось, вовсе не чувствуют жары.

Алиса заметила Фрэнни. Та сидела прямо в центре и, казалось, горячо спорила с седоволосым, широко улыбавшимся мужчиной; не заметить его было нельзя — на нем был яркий, как фонарь, жилет в горошек и белая рубашка.

— Вообще-то, — сказала Элла, вырвав наконец Билли из рук Алисы, — это твоя мама позвонила и пригласила нас прийти. Она сказала, что папа очень волнуется из-за этого выступления. Правда, я этому не поверила, но мало ли что… Остальные отказались.

Как странно… Барб позвонила сестрам Ника и по-дружески, на равных попросила их что-то сделать.

Алиса поймала себя на этой мысли.

Ну конечно, они были на равных. Как же могло быть иначе!

Честно говоря, в самой глубине души (или не совсем уж в глубине) она всегда считала, что ее родная семья ниже по положению, чем семья Ника. Семейство Лав проживало в восточных пригородах. «Я почти и не бывала за мостом», — как-то раз призналась Алисе мать Ника. Иногда по пятницам она отправлялась в оперу, точно так же как мать Алисы иногда заглядывала на благотворительные лотереи в церковном дворе (и, бывало, выигрывала поднос для мяса или корзинку для фруктов). Семейство Лав знало людей. Важных людей — уровня члена парламента, актрис, докторов, юристов, носителей известных фамилий. Все они принадлежали к Англиканской церкви и показывались на богослужении лишь в Рождество, воспринимая его как маленькое приятное событие. Ник с сестрами учились в частных школах, а потом в Сиднейском университете. Они знали адреса всех лучших баров и шикарных ресторанов. Они в некотором смысле были хозяевами Сиднея.

А семейство Алисы обосновалось на простецком северо-западе, где жили веселые католики, менеджеры среднего звена, дипломированные бухгалтеры и нотариусы по операциям с недвижимостью. Мать Алисы тоже редко бывала за мостом, но это только потому, что она совсем не знала города.

Настоящим событием была даже поездка на пригородном поезде. Алиса с Элизабет учились в ближайшей католической женской школе, выпускницы которой становились самое большее сиделками и учительницами, но не врачами и не юристами. Каждое воскресенье они ходили к мессе: ребятишки играли на гитаре, собравшиеся пели тонкими нестройными голосами, следя за словами по листку, который крепился на стене прямо над головой священника, а свет из витражных окон отражался от его очков. Алиса часто думала, что было бы гораздо выгоднее родиться в респектабельных западных пригородах. Вот тогда бы из нее выросла самая настоящая крутая девушка с запада. Может быть, она бы сделала татуировку на лодыжке. Или если бы ее родители были иммигрантами и говорили с акцентом, Алиса знала бы два языка, а ее мать делала бы домашнюю пасту. А были они обыкновеннейшей, самой обычной семьей из пригорода. Такой же обыкновенной, как хлопья «Витбикс».

Как вдруг на горизонте появился Ник и заставил ее почувствовать себя интересной и экзотической.

— Вот любопытно: в чем ты исповедуешься? — как-то спросил он ее. — Тебе можно это рассказывать?

Он рассматривал снимки, на которых Алиса была изображена в форме католической школы — длинная юбка в складку, — и шептал ей на ухо: «Ох, как же я тебя сейчас хочу!» Он сидел на диване в цветочек, рядом стоял квадратный коричневый журнальный столик (самый большой из всех их журнальных столиков), покрытый вышитой салфеткой. Ник жевал толсто намазанную маслом булочку с ярко-розовой глазурью, пил чай и спрашивал: «А дом какого года постройки?» Как будто их хибара красного кирпича заслуживала такого уважительного отношения. «Шестьдесят пятого, — отвечала Барб. — Мы за него пять сотен отдали». Алиса впервые об этом услышала! Ник сделал их дому историю. Он согласно кивал, отпускал замечания об установке света и был точно таким же, как за антикварным столом в доме своей матери, где он ел инжир, козий сыр и пил шампанское. У Алисы голова кружилась от обожания.

— А мы будем сидеть с папой, когда он будет здесь? — спросила Оливия, повиснув на рукаве у Алисы. — Вы будете сидеть вместе? Так что я буду танцевать, а вы будете говорить друг другу: «О, какая милая у нас дочка! Как мы ею гордимся!»

На Оливии было трико, балетная пачка и пуанты: она готовилась идти на сцену. Алиса загримировала ее своей косметикой, хотя та все твердила: «Мало! Мало!»

— Ну конечно, мы будем сидеть вместе, — сказала Алиса.

— Оливия, ты самый стеснительный человек в мире, — заявила Мадисон.

— Ничего она не стеснительная, — возразила Элла, прижав Оливию к себе, и потянула за вырез темно-красного топа Мадисон с длинными рукавами. — Этот топ классно на тебе выглядит. Я знала, что он тебе пойдет.

— Мой любимый, — яростно произнесла Мадисон. — Только вот мама его так редко стирает!

Алиса смотрела, как Элла смотрит на Мадисон, и видела, как смягчалось ее лицо. Казалось, что сестра Ника любила детей Алисы. И, судя по тому, как Билли не оставлял попыток залезть в сумку Алисы и найти там свои любимые карамельки, она тоже любила этого маленького мальчика. Они с Эллой были тетками по отношению к детям друг друга, и от этого Алиса ощущала огромную симпатию к ней.

— Ты стала такой красивой, такой элегантной, — сказала Алиса Элле.

— Шутишь? — напряглась Элла.

— Тетя Элла, мама сегодня может показаться немножко чудной, — пояснил Том. — Она сильно повредила голову. Я тут распечатал кое-что из Интернета, так что почитай, если хочешь. К вашему сведению. Так говорят, когда хотят кому-то что-то сказать.

— Папочка, милый! — закричала Оливия.

Ник только что вошел и остановился, осматриваясь. На нем был дорогой костюм, рубашка с расстегнутым воротом, без галстука. Он выглядел удачливым, привлекательным человеком зрелого возраста. Таким, кто принимает серьезные решения, знает свое место в мире и больше не роняет бутерброд на рубашку перед самой презентацией.

Ник сначала заметил детей и весь просиял. Через секунду он заметил Алису, и лицо его омрачилось. Он подошел к ним, и Оливия тут же бросилась в его объятия.

— О, как я по вам троим соскучился! — глухо произнес Ник, уткнувшись в шею Оливии, одной рукой ероша волосы Тома, а другой похлопывая Мадисон по плечу.

— Привет, пап! — сказал Том. — Угадай, сколько километров отсюда до нашего дома. Угадай, ну!

— Сколько-сколько… Пятнадцать?

— Почти! Тринадцать, к вашему сведению.

— Привет, ребенок! — обратился Ник к Элле. Он всегда так называл ее.

Элла смотрела на него обожающим взглядом. Здесь ничего не поменялось.

— И ребенок ребенка! — Он схватил Билли и теперь держал двоих — Оливию и Билли.

— Ребенок ребенка! Ребенок ребенка! — пыхтя, повторял Билл.

— Как дела, Алиса? — бросил он, глядя на детей.

На Алису он не смотрел и поздоровался с ней в последнюю очередь. Она была самая нелюбимая. С ней он говорил подчеркнуто вежливо.

— Все нормально, спасибо.

Ни в коем случае не плакать! Ни с того ни с сего ей страшно захотелось видеть Доминика. Того, кто больше всех любит ее. Как же противно было быть презираемой. Чувствовать, что тебя просто не замечают.

— Леди и джентльмены, мальчики и девочки! — послышался в микрофоне знакомый дрожащий голос. — С огромным удовольствием я приветствую вас на вечере семейных талантов нашей деревни! Прошу всех занять свои места!

— Фрэнни! — воскликнула Оливия.

На сцене стояла Фрэнни, очень красивая в темно-синем платье, и спокойно говорила в микрофон, хотя в голосе у нее проскальзывали напряженные нотки.

— Кажется, она совсем не волнуется, — заметила Мадисон. — Если бы мне нужно было говорить перед такой толпой, я бы так нервничала, что, наверное, упала бы в обморок.

— И я тоже, — сказала Алиса.

— Ты? — Мадисон скривила губы. — Ну, ты нет!

— Как — нет? — возразила Алиса. — Да!

После небольшого замешательства все расселись по местам. Мадисон, Том и Оливия непременно хотели сидеть рядом с отцом, а Оливии нужно было место в самом конце ряда, чтобы было удобнее встать, когда назовут ее имя, а может быть, захотелось еще, чтобы Ник с Алисой сели рядом, а Билли нужно было забраться на колени Алисе, чего очень не хотела Элла. Но сдаться ей все-таки пришлось, и в конце концов Алиса с Мадисон оказались по одну сторону прохода, Ник — по другую, а маленькое теплое тельце Билли уместилось у нее на коленях. Ну что ж, хотя бы ему она нравилась.

Где же Элизабет? Крутясь на месте, Алиса искала ее глазами. Она должна была прийти, но, вполне возможно, передумала. Мама позвонила и сказала, что результаты анализа крови отрицательные и с Элизабет вроде бы все хорошо, хотя и не совсем. «Я было подумала, не пьяна ли она», — сказала Барб. Божок плодородия так и лежал в сумке Алисы, дожидаясь своей новой владелицы. Неужели он сейчас расстроит ее, и больше ничего? Но что, если она лишает Элизабет его волшебной помощи? Надо спросить Ника, что он об этом думает.

Она посмотрела на его четкий профиль. Можно ли сейчас спрашивать его совета в подобных вещах? Может быть, и нет. А может, ему все равно.

Когда все наконец расселись и затихли, Фрэнни постучала по микрофону и сказала:

— В первом отделении праправнучка Мэри Барбер исполнит песню из фильма «Титаник».

Маленькая девочка в расшитом блестками платье, намазанная сверх меры, выплыла на сцену, вся покачиваясь и изгибаясь, как стареющая певица кабаре.

— Мама, вот видишь! — прошипела Оливия, перегнувшись через Ника и укоризненно глядя на Алису.

— Ужас, — еле слышно произнес Ник.

Девчонка схватила микрофон обеими руками и запела; ее голос дрожал от преувеличенных эмоций, а вся аудитория сочувствующе ахала всякий раз, когда певица брала высокие ноты.

За ней вышла группа чечеточников в цилиндрах с тросточками, чей-то внучатый племянник показывал фокусы («К вашему сведению, я точно знаю, как он это делает», — громко прошипел Том), чья-то племянница исполняла гимнастические упражнения. Мальчик Эллы заскучал и стал переползать с одних коленей на другие, трогал сидевшего за щеку и говорил: «Носик» — или за нос и тогда говорил: «Щечка» — и громко смеялся собственной шутке.

— А теперь приглашаю Оливию Лав, — наконец сказала Фрэнни, — мою почетную правнучку, исполнить собственный хореографический этюд под названием «Бабочка»!

Алису обуял ужас. Собственный хореографический этюд? Она-то думала, Оливия станцует то, что выучила в балетной школе. Это будет наверняка позорно. Ладони тут же взмокли от пота, как будто объявили ее выход.

— Ммм… — простонала Оливия, не шевелясь.

— Оливия, твой выход, — подсказал Том.

— Меня тошнит, — отозвалась та.

— Всех знаменитых исполнителей тошнит, дорогая, — заметил Ник. — Это знак, что у тебя великолепно получится.

— Не нужно… — начала было Алиса.

Ник положил ладонь ей на руку, и она замолчала.

— Как только начнешь, тошнота пройдет, — обратился он к дочери.

— Точно? — Оливия доверчиво взглянула на него.

— Точно-точно! Если что, пусть меня загрызет бешеная собака.

— Папа, какой ты глупый! — Оливия закатила глаза, решительно встала и пошла по проходу к сцене, качая юбкой.

У Алисы сжалось сердце. Дочь была такая маленькая! И совсем одна…

— Видела, что она придумала? — прошептал Ник, настраивая фокус крошечной серебристой камеры.

— Нет… По крайней мере, кажется, нет. А ты?

— И я нет.

Они смотрели, как Оливия поднимается по ступеням на сцену.

— По-моему, и меня тошнит, — прошептал Ник.

— И меня, — поддержала его Алиса.

Оливия вышла на середину, склонила голову, обвила себя руками, закрыла глаза. Полилась музыка. Оливия медленно открыла один глаз, другой… Потом широко зевнула, изогнулась, потянулась. Перед ними была гусеница, которая сбрасывала кокон. Она посмотрела через плечо, как будто заметила за спиной крылья, и уголки ее рта смешно опустились.

В зале засмеялись.

Засмеялись…

Смеялись над дочерью Алисы! Открыто смеялись!

Оливия посмотрела через другое плечо и закачалась от удовольствия. Она стала бабочкой! Она крутилась туда-сюда, пробовала свои новые крылья; сначала получалось неуклюже, но все-таки она справилась с ними.

Правда, она не всегда попадала в такт с музыкой и некоторые ее движения были, можно сказать, не совсем обычны, но меняющееся выражение лица было выше всяких похвал. Алисе казалось — и, как она думала, вполне объективно, — что никто и никогда так смешно и в то же время так точно не представлял бабочку.

Когда музыка замолчала, Алису переполняла гордость, а лицо устало улыбаться. Она посмотрела на публику: все улыбались и аплодировали, явно довольные, хотя, наверное, и сдерживались, чтобы не обидеть других выступавших. А могли бы похлопать и стоя! Она поразилась, увидев, как какая-то женщина сосредоточенно набирает сообщение по мобильнику. И как только можно в такой момент не смотреть на сцену?

— Она гений комедии, — шепнула Алиса Нику.

Ник опустил камеру, обернулся к Алисе, и на его лице отразилось то же, что на ее, — смесь ужаса и восторга.

— Мам, а я ей немножечко помогла, — осторожно сказала Мадисон.