Что забыла Алиса Мориарти Лиана

Она коротко усмехнулась, потом всхлипнула. Соленый вкус слез оказался очень знакомым, она подумала: «Ну хватит! Надоело, надоело, надоело плакать». И что все это значило? Ведь она не плакала так с самого детства, и все равно она не могла перестать, даже если бы и сильно захотела.

6

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса

Во время дневного перерыва на чай я позвонила на мобильник Бена и через страшный ор, как будто вопило двадцать детей, а не трое, он сказал мне, что забрал их из школы и сейчас везет на тренировку по плаванию, а еще, что ему сказали: тренировки ни в коем случае пропускать нельзя, потому что Оливия только что стала крокодилом, или утконосом, или еще кем-то там, и я расслышала булькающий смех Оливии и громкий голос: «Дельфин, глупый ты!» Я слышала и Тома – он, наверное, сидел на переднем сиденье рядом с Беном и монотонно бубнил: «Превышение скорости пять километров, превышение скорости четыре километра, а сейчас на два километра меньше разрешенной скорости».

Бен говорил напряженно, но радостно. Куда веселее, чем в предыдущие несколько месяцев. Алиса крайне редко просила (доверяла) нас забрать детей из школы и отвезти на плавание, и я знаю, что наверняка Бен ликовал, получив такое ответственное задание. Я представляла себе, как люди, ожидая сигнала светофора, смотрят на самого обыкновенного папашу – может быть, чуть покрупнее и побородатее, чем средний родитель, – с тремя детьми.

Если я буду думать об этом слишком много, то мне будет больно, так что хватит.

Бен сказал, что Том сейчас разговаривал с Алисой по мобильнику и она ему не сказала, что упала в спортзале, вообще говорила как всегда, «разве что процентов на десять-пятнадцать сердитее». Он, наверное, в школе как раз изучает проценты.

Непонятно почему, но я не сразу додумалась сама позвонить Алисе на мобильный. И вот теперь я тут же набрала ее номер.

Она ответила, но голос ее звучал так необычно, что я не сразу его узнала и подумала, что со мной говорит медсестра. Я произнесла: «О, извините! Я хотела поговорить с Алисой Лав» – и только потом поняла, что говорю с Алисой, а она всхлипывает: «О, Либби, это ты, слава богу!» Это было просто ужасно: она рыдала, как истеричка, плела что-то о фотографии, об аппликациях в виде динозавров, о красном платье не своего размера, но исключительно красивом, о том, что напилась до беспамятства и каким-то образом оказалась в спортзале, зачем Ник поехал в Португалию, о том, что не знает, беременна она или нет, что думала, будто сейчас девяносто восьмой год, хотя все ей говорили, что сейчас две тысячи восьмой. Я порядком испугалась. Не помню, когда в последний раз я заставала Алису в слезах. И не помню, когда она в последний раз называла меня Либби. За минувший год она пролила немало слез, но только не при мне. Наши беседы всегда отличаются ужасно вежливой сдержанностью, и обе мы стараемся быть как можно разумнее и спокойнее.

Признаться, мне стало даже лучше, когда я услышала плач Алисы. Чувствовалось, что она не кривит душой. Она уже давно нуждается во мне, и я уже давно привыкла осознавать себя старшей сестрой, защищающей Алису от всего на свете. Доктор Ходжес, мне пора кончать сорить деньгами и начать самой разбираться в себе.

Так вот… Я сказала ей, что нужно взять себя в руки, что я сейчас же еду к ней и все сама выясню, а потом вернулась на сцену, объявила, что в моей семье произошел несчастный случай и мне нужно уехать, но что моя помощница Лейла доведет занятие до конца. Взглянув на Лейлу, я заметила, как она вся порозовела от радости. Теперь можно было не беспокоиться.

Почти наверняка Алису доставили в больницу Роял-Норт-Шор.

Каждый раз, когда я въезжаю на эту парковку, у меня возникает чувство, будто я проглотила что-то огромное. Это огромное похоже на якорь, который спускается вниз по моему пищеводу и обеими лапами раздирает мне живот.

Вот еще что: небо всегда кажется неоглядным, как большая пустая ракушка. Почему? Въезжая, я обязательно должна взглянуть вверх, или, может быть, оттого, что я ощущаю себя крошечной и совершенно бесполезной, или потому, что тут все дело в географии и дорога поднимается, а потом ныряет на парковку.

«Я здесь из-за Алисы», – напомнила я себе, выходя из машины.

Но куда бы я ни смотрела, я видела лишь старые версии Бена и себя. Мы здесь завсегдатаи. Доктор Ходжес, окажетесь там – смотрите в оба, не пропустите нас. Мы обязательно там будем: шаркать ногами по дорожке на парковку в солнечный, отчаянно холодный день; я буду в нелепой хипповской юбке, из которой не вылезаю, потому что ее не надо утюжить, держу Бена за руку, позволяя ему себя вести и, уткнувшись взглядом в землю, бубнить как заклинание: «Не думать об этом… Не думать об этом… Не думать об этом…» Вы увидите, как у стойки регистрации мы заполняем бланки, а Бен стоит чуть сзади меня, небольшими круговыми движениями растирая мне поясницу, а я чувствую, как эти движения помогают мне вдыхать и выдыхать, точно аппарат искусственной вентиляции легких. А вот мы, прижатые к задней стенке лифта радостно оживленным семейством, с цветами и воздушными шариками с надписью «С девочкой!». Мы, защищаясь, обхватываем себя руками, совершенно одинаково, как будто обнимая, заслоняя себя от любых радостей.

На прошлой неделе вы мне сказали, что это на меня не похоже. Однако нет, доктор Ходжес: похоже, и даже очень.

Не думать об этом.

Я шла по гулким коридорам, мои каблуки громко стучали. И этот запах! Доктор Ходжес, вам, конечно, знаком этот запах вареной картошки, от которого начинает щекотать в носу при первом же воспоминании о больнице. Я отгоняла от себя плохо одетых призраков прошлых больничных визитов, сосредоточивалась на Алисе, удивлялась, неужели она все еще думает, что сейчас девяносто восьмой год, и если да, то на что это может быть похоже. Я могла сравнить это только с одним случаем: подростком я ужасно напилась на двадцать первом дне рождения одного молодого человека, встала и произнесла замысловатый тост в честь виновника торжества, с которым до этого не была даже знакома. Утром у меня не осталось никаких, даже самых смутных воспоминаний о том, что было накануне. По-моему, в ту мою речь у меня затесалось слово «нехватка», и это меня беспокоило, потому что на трезвую голову я никогда ничего похожего не произносила вслух и даже не совсем представляла себе, что бы это значило. Потом я уже никогда так не напивалась. Я бдительно контролирую себя, чтобы не позволить никому покатываться со смеху, рассказывая мне же о том, что я делала.

Если я не могу позволить себе терять два часа собственной памяти, представляете, каково потерять десять лет?

Пока я искала палату Алисы, мне вдруг вспомнилось, как мама, Фрэнни и я, хихикая от радостного волнения, точно как то семейство в лифте, почти бежали по коридорам другой больницы и искали палату Алисы в тот день, когда на свет появилась Мадисон. Вдалеке мы случайно заметили спину Ника, хором позвали его, он обернулся и, дожидаясь нас, кругами забегал на месте, потрясая в воздухе сжатыми в один кулак ладонями, как Рокки. Фрэнни прочувствованно сказала: «Какой же чудак!» А я тогда встречалась с одним градостроителем, который относился ко мне покровительственно, свысока, и в тот же день решила с ним порвать: ведь его Фрэнни точно никогда не назвала бы чудаком.

Если эти десять лет совершенно выпали из памяти Алисы, то она, значит, не помнит ни того дня, ни Мадисон в грудном возрасте. Она не помнит, как они все вместе ели из жестяной коробки конфеты «Кволити-стрит», когда пришел педиатр, чтобы проверить Мадисон. Он вертел ее туда-сюда, держал на руке с привычной уверенностью, как баскетболист, играющий с мячом, Алиса и Ник одновременно кричали: «Осторожно!» – мы все смеялись, педиатр улыбался и говорил: «Замечательная у вас дочка, что называется, на сто баллов». Мы все захлопали в ладоши, веселыми криками поздравили Мадисон с ее первой высокой оценкой, а врач аккуратно завернул ее в белое одеяльце, как в пакетик для рыбы с жареной картошкой, и с поклоном передал Алисе.

До меня наконец начало доходить, как много всего случилось с Алисой за последние десять лет. Вот и ее палата. Заглянув через стекло двери, я увидела, что она сидит, опираясь на подушки и положив руки на колени, в отгороженном шторами закутке и смотрит прямо перед собой. Ни единого цветного пятна. На ней белый больничный халат, под спиной белая подушка, на голове – белая эластичная повязка, и даже лицо белое, как у покойницы. Такое спокойствие для Алисы очень необычно; движения у нее быстрые, резкие. Она может одновременно писать эсэмэску, крутить на пальце связку автомобильных ключей, держать одного из детей за локоть и строго его отчитывать. Она вечно занята, занята, занята.

Десять лет назад она была совсем не такая. По воскресеньям они с Ником поднимались не раньше полудня. «Когда уж они удосужатся отремонтировать свою домину…» – точно старухи, ворчали мама, Фрэнни и я.

Она не сразу меня заметила, а когда я подошла ближе, она моргнула. Глаза на бледном лице казались огромными, ярко-синими, а самое главное, она смотрела на меня по-другому, но знакомо. Не знаю, как лучше описать это, но тут меня посетила странная мысль: «Ты вернулась».

Доктор Ходжес, хотите знать, что она сразу же сказала мне?

Она сказала: «Ой, Либби, что это с тобой?»

Я ведь говорила вам, что это хорошо меня определяет.

А может быть, все дело в морщинках.

Наконец Алису перевели в палату, выдали больничный халат и дистанционное управление для телевизора. Женщина вкатила тележку с чашкой жидкого чая и четырьмя крошечными сэндвичами с ветчиной и сыром. Медсестра оказалась права: после чая и сэндвичей ей стало лучше, вот только гигантский провал, зияющий в памяти, они так и не сумели восстановить.

Когда из мобильника раздался голос Элизабет, это было похоже на то, как она звонила домой из той кошмарной поездки по Европе, которую совершила в девятнадцать лет. Тогда она старалась представить себя совсем другой – этакой бесстрашной одиночкой, человеком, который в состоянии днями напролет лазить по соборам и руинам, а по вечерам в молодежных хостелах болтать с пьяными парнями из Брисбена, хотя на самом деле ей страшно хотелось домой, было очень одиноко и скучно, а расписание поездов представлялось неразрешимой загадкой. От голоса Элизабет, четкого, ясно слышного с помощью телефонного аппарата на другом конце света, Алисе становилось спокойно до того, что подгибались колени, она прижималась лбом к стеклу и думала: «Все правильно, я настоящая».

– Сейчас моя сестра придет, – завершив разговор, сказала она женщине в униформе, будто оказывая ей доверие, как достойному человеку, который знаком с твоей семьей.

Но когда Элизабет первый раз подошла к кровати, Алиса вообще не узнала ее. Она смутно предполагала, что эта женщина в бежевом костюме, солнцезащитных очках и с развевающимися светлыми волосами до плеч должна быть, наверное, администратором этой больницы и пришла по своим делам, но потом в ее прямой осанке ей почудилось нечто от Элизабет, словно всем своим видом она говорила: «Попробуй тронь!»

Это был настоящий шок. Казалось, за один вечер Элизабет успела изрядно поправиться. У нее всегда было сильное, подтянутое спортивное тело, потому что она усердно занималась греблей, бегала трусцой, постоянно увлекалась еще каким-нибудь спортом. Сейчас она была не то чтобы толстой, но заметно шире, рыхлее и с более пышным бюстом; это была как бы увеличенная версия, словно ее надули, как игрушку для бассейна. Алиса подумала, что ей это точно не понравится. В вопросах питания Элизабет выказывала поистине железную волю и так решительно отвергала даже самый маленький кусочек торта со взбитыми сливками и фруктами, словно ей предлагали наркотик. Раз, когда Ник, Алиса и Элизабет отправились на выходные за город, Элизабет не пожалела времени на самое дотошное изучение информации о составе продукта на баночке с йогуртом, бросив им мрачно: «С йогуртом шутки плохи». Каждый раз после этого, когда Ник и Алиса ели йогурт, кто-нибудь из них обязательно вспоминал это «шутки плохи».

Когда женщина приблизилась и яркий свет прикроватной лампы осветил ее лицо, Алиса заметила вокруг рта Элизабет тонкую паутинку морщин. Точно такие же морщинки залегли во внешних уголках глаз, за стеклами элегантных очков. Глаза у Элизабет были большие, светло-голубые, с темными, как у Алисы, ресницами – они унаследовали их от отца. Эти глаза заслужили немало комплиментов, но теперь казались меньше и бледнее, как будто с них постепенно смывался цвет.

Эти блеклые глаза выражали усталость, тоску, изнуренность, будто их владелица потерпела жестокое поражение в битве, где ожидала только победы.

Алису укололо волнение; несомненно, случилось что-то ужасное.

– Как это понимать – что со мной? – отозвалась Элизабет на ее вопрос, причем так поспешно, так энергично, что Алиса засомневалась в себе самой.

Элизабет пододвинула к кровати пластиковый стул и села. Алиса тут же заметила, как некрасиво натянулась у нее на животе юбка, и быстро отвела глаза; от этого ей захотелось плакать.

– Это ведь ты попала в больницу. Поэтому тебя надо спрашивать: что с тобой?

Алиса почувствовала, что начала входить в роль неумной, безнадежной Алисы.

– Совершенно непонятно. Как будто приснилось все! Похоже, я упала в спортивном зале. Я – в спортзале! Я знаю! Если верить Джейн Тёрнер, я в пятницу занималась степом.

Теперь она могла быть глупой, потому что с ней была Элизабет – воплощенное здравомыслие.

Элизабет смотрела на нее так хмуро и сосредоточенно, что Алиса почувствовала, как сползает с лица глупая улыбка.

Она взяла с комода снимок, передала его Элизабет и как можно вежливее спросила:

– А это мои… – Так по-дурацки она себя не чувствовала еще никогда в жизни. – А это мои дети? – договорила она.

Элизабет взяла снимок, посмотрела. По ее лицу пробежала едва заметная тень и тут же исчезла.

– Да, Алиса. – Она осторожно улыбнулась.

– Никогда их не видела. – Алиса глубоко и прерывисто вздохнула и закрыла глаза.

– Я думаю, это временно. – Послышался вздох Элизабет. – Теперь тебе, наверное, нужно как следует отдохнуть, подкопить сил…

– А какие они? – спросила Алиса и открыла глаза. – Эти дети, они… хорошие?

– Отличные! – Элизабет овладела собой.

– Я хорошая мать? – задала Алиса следующий вопрос. – Они как у меня… ухоженные? И чем я их кормлю? Они такие большие!

– Дети – это вся твоя жизнь. Ты и сама скоро вспомнишь. Все скоро вспомнится. Только…

– Я, наверное, варила им сосиски, – широко улыбнувшись, сказала Алиса. – Дети просто обожают сосиски.

– Ты? – Элизабет пристально посмотрела на нее. – Да никогда в жизни!

– Я подумала было, что беременна, – продолжила Алиса. – Но мне сделали анализ крови и сказали, что точно нет. Я совсем ничего не чувствую, но не могу поверить, что не беременна. Просто не могу.

– Нет. Я не думаю, что ты…

– Трое! – произнесла Алиса. – А мы думали ограничиться двумя.

– Оливия у вас случайно получилась, – сухо, как будто осуждая, произнесла Элизабет.

– Все так нереально… – продолжала Алиса. – Как будто я Алиса в Стране чудес. Помнишь, я эту книжку просто терпеть не могла. В ней ничего понять было нельзя. Да и ты тоже ее не любила. Нам обеим нравилось только то, что понятно.

– Да, представляю себе, как это должно быть странно. Только это пройдет, ты в любой момент все можешь вспомнить. Ты, похоже, очень сильно ударилась головой…

– Очень! Очень сильно, – сказала Алиса и взяла снимок. – Так… вот эта маленькая девочка. Она самая старшая, значит это мой первый ребенок? У нас была девочка?

– Да, девочка.

– А мы думали, мальчик.

– Помню.

– А роды! Роды, три раза! Как они прошли? Я так переживаю. То есть переживала…

– По-моему, с Мадисон все получилось легко, а вот с Оливией были сложности. – Элизабет поерзала на пластиковом стуле и добавила: – Алиса, слушай, пойду-ка я поговорю с твоим врачом. Мне кажется, это тяжелый случай. Непонятный. Я даже… боюсь.

Алиса в испуге потянулась к руке Элизабет. Она не могла и подумать, что снова останется одна.

– Побудь со мной, пожалуйста. Скоро кто-нибудь придет. Все время кто-нибудь заходит, меня проверяет. Представляешь, Либби, я позвонила Нику на работу, а мне сказали, что он в Португалии! В Португалии! И что он там забыл? Я оставила сообщение какой-то жуткой секретарше. Я с ней жестко разговаривала. Тебе бы понравилось! И никакая я была не бесхребетная. Наоборот, вся как будто стальная.

– Вот и хорошо, – откликнулась Элизабет.

Вид у нее был такой, будто она только что проглотила что-то очень противное.

– Только он так мне и не перезвонил, – закончила Алиса.

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса

Только когда она заговорила о том, что Ник уехал в Португалию, до меня дошло очевидное, и мне стало даже страшнее, чем когда она спрашивала, хороши ли ее дети.

Она и правда забыла все.

Даже Джину.

7

– Значит, ты серьезно не помнишь, что было после девяносто восьмого года? – Элизабет пододвинула стул ближе к кровати Алисы и склонилась над ней, словно настало время докопаться до истины. – Вообще ничего?

– Так, какие-то обрывки забавные в голову приходят. Но все какая-то ерунда…

– Ну-ка, рассказывай! – потребовала Элизабет.

Лицо ее было совсем близко от Алисы, и морщины в углах рта оказались даже глубже, чем при первом взгляде. Вот это да… Алиса машинально провела пальцами по лицу; в зеркало она пока не успела посмотреться.

– Сначала мне снилось вот что… – начала она. – Впрочем, я не знаю, сон это или вспомнилось то, что было. Я плавала, было чудное летнее утро, и ногти у меня на ногах были покрашены в разные цвета. Со мной был еще кто-то, и тоже с разноцветными ногтями. Слушай… может, это была ты? Ну конечно ты!

– Нет, мне это ни о чем не говорит. Еще что?

Алиса подумала о связках розовых шаров в сером небе, но ей не хотелось рассказывать Элизабет о той сильной волне горя, которая будто уносила ее куда-то, и ей вовсе не хотелось ломать голову над тем, что бы это значило.

– Помню, как та американка сказала: «Извините, сердцебиение не прослушивается», – вместо этого произнесла она.

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса

Признаюсь, я нахожу странно трогательным, что из всех значительных воспоминаний, которые всплыли в памяти Алисы, именно это стало одним из первых.

У Алисы всегда хорошо получалось копировать разные акценты, и ту женщину она изобразила просто потрясающе. И тон голоса, и темп речи были именно такими, какими я их помнила, и на какой-то миг я снова оказалась в той мрачной комнате, силясь все понять. Я так давно не думала об этом.

Представьте себе, доктор Ходжес, если бы я вернулась в тот день и кто-нибудь шепнул мне на ухо: «Все только начинается, дорогая». Я бы тогда закинула голову и разразилась сумасшедшим хохотом, точно ведьма.

Вам ведь вовсе не нравится, когда я прибегаю к такому горькому черному юмору, правда? Я заметила, что вы улыбаетесь вежливо, но и печально, будто я строю из себя полную дуру, а вы точно знаете, зачем я это делаю, будто я подросток, не умеющий сдерживать свои постыдные эмоции.

Как бы то ни было, я не хотела говорить с Алисой о той американке. Само собой. И особенно с Алисой. Да и с вами мне не очень-то хочется об этом говорить. Даже думать об этом не хочется. И писать не хочется. Было и было. Как все остальное.

– Извини, но мне это тоже ни о чем не говорит. – Элизабет ладонью разгладила одеяло рядом с ногой Алисы. Лицо ее как будто окаменело. – Вообще ничего не понимаю.

Почему она сказала это настолько сердито? Алиса почувствовала себя так, словно сделала что-то не то, но никак не могла сообразить, что же именно. Ей казалось, она ужасно неловкая, как маленький ребенок, который пытается взять что-то большое и ценное – такое, что взрослые ни под каким видом трогать не разрешают.

Элизабет встретилась с Алисой глазами, тонко улыбнулась и быстро отвела взгляд.

В палату вошла женщина с букетом цветов, с надеждой взглянула на Алису и Элизабет, рассеянно моргнула и прошла мимо них в следующий бокс, тоже отгороженный шторами.

– Ты мне только сейчас вспоминалась… – проскрипел бестелесный голос.

– Надо было принести тебе цветы, – негромко заметила Элизабет.

– Ты замужем! – неожиданно сказала Алиса.

– Что-что?

– У тебя кольцо! – Алиса взяла Элизабет за руку. – Шикарное какое! Вот именно такое я бы выбрала, если бы только могла выбирать. Нет, бабушкино, конечно, мне тоже очень нравится…

– Алиса, ты терпеть не можешь бабушкино кольцо, – сухо откликнулась Элизабет.

– А… а разве я говорила тебе об этом? Совсем не помню.

– Давным-давно говорила. Ты, наверное, перебрала тогда с выпивкой, поэтому я не понимаю, зачем… Ну ладно.

– Что же, ты так и будешь играть со мной в загадки? За кого ты вышла? За того красавчика-градостроителя?

– Это за Дина-то? Нет, я вышла не за Дина, мы вообще встречались всего ничего. И потом, он ведь погиб. Отправился понырять, и… несчастный случай. Трагедия. Ну, так я вышла за Бена. Не помнишь Бена? Он как раз сейчас с твоими детьми.

– Ах, какой молодец, – слабым голосом сказала Алиса.

И ей опять стало нехорошо, потому что приличная мать, понятно, должна была бы сразу же подумать о том, с кем находятся ее дети. Но загвоздка была в том, что само их существование оставалось пока под вопросом. Она прижала руку к плоскому животу, где больше не было никакого ребенка, и ощутила, как кружится голова. Если слишком долго раздумывать об этом, она может разрыдаться и тогда уже не остановится.

– Бен, – повторила Алиса, не сводя глаз с Элизабет. – Так ты вышла замуж за какого-то Бена.

Она вспомнила, как тот ребенок гнусаво произнес по телефону «дядя Бен». Когда кусочки пазла начали мало-помалу складываться, стало даже хуже, потому что все в мире приобретало значение, но Алисе, увы, оно было недоступно.

– Забавно… А я думала, что единственный знакомый мне Бен – это огромный дизайнер неоновых вывесок, которого я один раз видела в магазине у сестры Ника. Я так его и не забыла, потому что он был здоровый, медлительный и молчаливый, будто медведь превратился в человека.

Элизабет разразилась хохотом, и этот звук – раскатистый, открытый, от которого Алисе захотелось еще пошутить, – и отброшенная назад голова помогли ей ощутить себя самой собой.

– Не понимаю, – улыбнулась Алиса, настроившись разобраться во всем.

– Это и есть тот самый Бен! Мы познакомились на открытии магазина Доры. Мы уже восемь лет как женаты.

– Правда?

Элизабет замужем за этим дизайнером неоновых вывесок, похожим на медведя? Она всегда увлекалась остроумными, удачливыми сотрудниками корпораций, рядом с которыми Алиса ощущала себя полной дурой.

– А у него, случайно, бороды не было?

Элизабет ни за что бы не вышла за бородатого!

– Он до сих пор ее не сбрил!

– И он делает неоновые вывески?

– Да, и очень красивые. Мне больше всего нравится та, что он сделал для ресторана «У Роба» в Килларе. В прошлом году он получил второй приз на конкурсе неоновых вывесок.

– Значит, он мне зять. – Алиса бросила на сестру колкий взгляд, но та осталась невозмутимой. – Получается, я должна его знать. И притом знать хорошо. Ник с ним ладит? Мы куда-нибудь ходим все вместе?

Элизабет приостановилась с непонятным для Алисы выражением лица, потом продолжила:

– Давно, еще до того, как мы с Беном поженились, Мадисон только начала ходить, а ты была беременна Томом, мы сняли на Пасху дом в Джервис-Бей. Он стоял прямо на пляже Хаймс, помнишь, с самым белым песком в мире, погода была прекрасная, Мадисон совсем не капризничала, все в нее просто влюбились. Мы то и дело засаживались за карты, играли в дурака, а как-то Ник с Беном напились и пустились в пляс под музыку восьмидесятых годов. Бен вообще не танцует. Тогда я единственный раз видела его за этим делом. Как они глупо вели себя! Мы так ржали, что разбудили Мадисон, она выбралась из кроватки и прямо в пижаме кинулась плясать вместе с ними. Хорошо мы тогда отдохнули. Так приятно… Столько лет уже об этом не вспоминала.

– А я совсем этого не помню.

Казалось ужасно несправедливым, что она не может вспомнить такой чудесный эпизод, как будто вместо нее ее жизнь проживала какая-то другая Алиса.

Тон голоса Элизабет резко изменился.

– Удивительно, как это ты не помнишь Бена, – произнесла она чуть ли не агрессивно и пристально посмотрела на Алису, как будто вызывая ее сказать что-то. – Ты же только вчера его видела. Он приезжал что-то починить в твоей машине. Ты для него испекла банановые кексы – его любимые. Вы так долго болтали!

– Так что, – нервно произнесла Алиса, – у нас есть машина?

– Ну да, есть… Есть.

– И я пеку банановые кексы?

– Да. – Лицо Элизабет смягчилось. – Почти без жира. С высоким содержанием клетчатки. Но вкусные!

Ум Алисы лихорадочно заработал, перескакивая то на банановые кексы, то на машину. Машины она не любила; ей нравились автобусы и паром; да и водила она так себе. Элизабет стала женой дизайнера неоновых вывесок по имени Бен…

– Вы гуляли свадьбу без меня! – вдруг осенило ее.

Алиса очень любила свадьбы. Никогда ни одной свадьбы она не забывала.

– Алиса, ты была моей подружкой, а Мадисон разбрасывала перед процессией цветы. На вас были похожие платья ярко-розового цвета. Ты произнесла очень смешную речь, а потом вы с Ником устроили настоящее представление: танцевали под «Come on Eileen». Подарили нам блендер.

– А… – протянула Алиса, все более раздражаясь. – Ну никак не могу поверить, что вообще ничего этого не помню. Даже близко! – Она пропустила пальцы через отверстия в покрывале и сжала его обеими руками – глупо, по-детски. – Так много… всего!

– Ну-ну… – Элизабет погладила Алису по плечу, с силой скорее боксера, а не женщины, и поспешно оглянулась, как будто ждала подмоги. – Пойду-ка я все-таки поищу врача, пусть он объяснит…

Элизабет только дай проблему, а уж найти решение она всегда готова.

– Да ну, не может быть… – Из отсека рядом с ними послышался скрипучий женский смех.

– Вспоминалась, вспоминалась!

Алиса с Элизабет молча уставились друг на друга, и Алисе стало тепло от сестринской любви.

Она отпустила одеяло и не без труда спокойно положила руки на колени:

– Не уходи, пожалуйста. Скоро придет медсестра меня осмотреть, так что ты можешь спросить ее. Посиди еще, поговори со мной. Мне кажется, это меня вылечит.

Элизабет глянула на часы, бросила: «Ну, не знаю», но снова села.

Алиса поудобнее устроилась на подушках. Она подумала, не расспросить ли побольше о детях на снимке. Целых трое! Так много, просто невозможно! Но все было настолько нереально, точно в плохом кино, когда ерзаешь на сиденье и изо всех сил сдерживаешься, чтобы не расхохотаться во все горло. Лучше было расспросить о жизни Элизабет.

Элизабет сидела, склонив голову, и соскребала что-то невидимое с запястья. Алиса снова взглянула на глубокие морщины, под тяжестью которых, казалось, уголки губ сестры опустились, и от этого ее лицо стало походить на печальную гримасу. Это просто из-за возраста? И у нее, значит, рот так же опустился? Скоро такой же будет. Совсем скоро. Но дело было не столько в этом; в ней угадывалась глубокая, тяжкая печаль. Что это значит: ей не повезло с этим медведеподобным супругом? Неужели можно влюбиться в бородатого? Что за детские вопросы? Конечно можно. Даже если борода у него на редкость кустистая.

Алиса смотрела, как у Элизабет судорожно ходит горло.

– О чем ты думаешь? – спросила Алиса.

– Не знаю. – Элизабет вздрогнула, подняла глаза. – Ничего не знаю. – Она подавила зевок. – Извини… Мне совсем не скучно. Я просто устала, спала сегодня всего пару часов.

– А-а, – откликнулась Алиса.

Ей не нужно было ничего объяснять. Они с Элизабет всегда страдали от жестокой бессонницы, унаследованной от матери. После смерти отца Алиса с Элизабет нередко по целым ночам просиживали с матерью, в ночных сорочках устраивались на краешке кушетки, смотрели видео, пили шоколад «Мило», а потом спали по целым дням, пока лучи солнца бродили по тихому замершему дому.

– Что у меня с бессонницей? – спросила Алиса.

– Не знаю. Не знаю даже, есть ли сейчас она у тебя.

– Не знаешь? – озадаченно переспросила Алиса. Каждая была всегда в курсе битв другой с этим недугом. – Мы что… мы что, не разговариваем?

– Разговариваем, конечно, просто ты всегда занята детьми и прочим, так что разговоры у нас получаются недолгие.

– Занята… – повторила Алиса.

Ей это совсем не нравилось. Она никогда особенно не доверяла занятым людям; такие всегда говорят о себе: «Лечу! Спешу!» Зачем всегда спешить? Почему не приостановиться? И вообще, чем это они так заняты?

– Отлично… – произнесла она и почувствовала себя неловко.

Что-то между ней и Элизабет было не так. По временам казалось, что их держит вместе лишь натянутая дружеская вежливость, как будто они были хорошими подругами, которые просто стали реже встречаться.

Она обязательно расспросит об этом Ника. Вот что в нем было хорошо: он любил говорить о людях, изучать их, прорабатывать. Его очень интересовали всякого рода сложности во взаимоотношениях. И потом, он любил Элизабет и когда подсмеивался над ней, и когда жаловался на нее – ведь иногда она просто доставала, – он делал это совершенно как брат, и Алиса не чувствовала, что ей нужно защищаться.

Она взглянула на отлично скроенный бежевый костюм Элизабет: кажется, в две тысячи восьмом году у обеих стало получше с гардеробом.

– Ты так и пишешь для того каталога? «Тысяча мелочей», кажется?

Когда-то Элизабет писала тексты для огромного ежемесячного почтового каталога «Тысяча мелочей». Ей нужно было находить умные, убедительные слова для сотен различных товаров: от блеска для губ со вкусом банана до яйцеварки или водонепроницаемого транзистора, который можно слушать, принимая душ. Каждый месяц, получая новый каталог, члены семей зачитывали Элизабет полюбившиеся строчки. Каждый месяц Элизабет выставляла на всеобщее обозрение очередной выпуск, и никто из друзей, заходивших к ним, не мог избежать знакомства с ним.

– Ой, это когда еще было! – откликнулась Элизабет, посмотрела на Алису и слегка покачала головой, словно никогда ничего подобного не видела. – Ты точно на машине времени приехала.

– Значит, ты там больше не работаешь? – раздраженно вопросила Алиса.

Ее начинало раздражать то, что каждый ее простой вопрос натыкался на озадаченный взгляд. Что могло измениться за десять лет? Казалось, все.

– «Тысяча мелочей» теперь сайт, – пояснила Элизабет. – Я ушла оттуда лет шесть назад. Потом около четырех лет я работала в агентстве, а два года назад начала вести тренинги о секретах составления прямых почтовых рассылок. Их еще по-другому называют «макулатурой». Как ни странно, они довольно хорошо работают. По крайней мере, хватает платить по счетам. Я как раз вела свой семинар, когда Джейн позвонила и рассказала, что с тобой случилось.

– Так у тебя свой бизнес?

– Да.

– Ого! Впечатляет. Прямо-таки история успеха. Я всегда знала, что у тебя все получится. Можно как-нибудь зайти посмотреть?

– Зайти? – хмыкнула Элизабет. – Посмотреть? На меня?

– Или… я уже была у тебя. Была, да?

– Нет, Алиса, – ответила Элизабет с металлической ноткой в голосе. – Ты совсем не интересовалась моими семинарами и никогда не ходила на них.

– Ах… – смущенно сказала Алиса. – Кажется… В смысле, почему не ходила?

– Потому что ты всегда занята. – Элизабет вздохнула. – Вот почему…

Опять это «занята»!

– И потом, мне кажется, ты всю мою карьеру считала несколько… банальной.

– Банальной? – в ужасе повторила Алиса. – Я так говорила? О тебе? Такого быть не может!

Неужели она могла стать такой занудой, чтобы осуждать человека только за выбор карьеры? Она всегда гордилась Элизабет. Она была умной, она оказывалась в нужных местах, а Алиса всегда тихо стояла в стороне.

– Нет-нет, ты такого никогда не говорила. Ты, скорее всего, даже об этом не думала. Ладно, забудь…

Алиса со страхом отметила, что та, другая Алиса, которая прожила десять лет ее жизни, не слишком-то любезный человек.

– Ну а я? – спросила она вслух. – Где я работаю?

Оказалось, что Алиса работала помощницей руководителя в ABR. Работа как работа, без любви и без ненависти. Карьера для нее была совсем не на первом месте. «Ты прямо богиня домашнего очага. Настоящая домохозяйка пятидесятых годов», – как-то заметила Элизабет, когда Алиса призналась, с каким восторгом целый день возилась в саду, шила новые занавески для кухни и пекла шоколадный кекс для Ника.

– Ты не работаешь, – ответила Элизабет и загадочно посмотрела на нее.

– Вот здорово! – обрадовалась Алиса.

– Но все равно очень занята. У тебя полно дел в школе.

– В школе? В какой?

– Где учатся твои дети.

А… Ну да… Трое этих непонятных детей…

– Фрэнни, – вдруг произнесла Алиса. – А Фрэнни как? Не… болеет, нет?

Она даже не хотела произносить слово «умерла».

– У нее все хорошо. По высшему разряду.

Тут ожил серебристый мобильник, лежавший на тумбочке рядом с кроватью Алисы.

– Ник, ну наконец-то! – воскликнула Алиса и потянулась к телефону.

– Дай я сначала! – Элизабет вскочила.

– Ну уж нет! – Алиса отвела руку с телефоном в сторону. – Почему это?

Не дождавшись ответа, она нажала зеленую кнопку, поднесла аппарат к уху и сказала:

– Алло!

– Да, привет, это я, – ответил Ник. Алиса почувствовала, что внутри ее разлилось спокойствие, точно после глотка бренди. – Что случилось? С детьми все в порядке?

Голос его звучал глубже, грубее обычного, как будто он простыл.

Вот и Ник тоже знает об этих детях. Все знают, только не она…

Элизабет прыгала на месте, махала руками, тянулась к телефону. Алиса показала ей язык.

Страницы: «« 123456 »»

Читать бесплатно другие книги:

Когда-то Анхельм был счастливым отцом и верным мужем, когда-то его дом был полон радости и смеха, а ...
Высококлассный детектив Тори Хантер привыкла поступать по-своему. И даже после шести различных напар...
Сюжет этой книги, написанной на стыке сразу нескольких жанров, разворачивается в наши дни, в России ...
В эту книгу вошли избранные записи из дневника Евгения Гришковца с того момента как дневник возник, ...
Много лет назад юная Софи Лоуренс отвергла любовь молодого повесы Камерона Даггета – однако чувства ...
Перед вами наиболее полный на сегодняшний день справочник по внетелесным переживаниям. Рассказывая о...