Виновато море Кларк Люси

27

Кейти

(Бали, август)

Кейти вышла на балкон. Какая-то сидевшая в саду птичка встревоженно вспорхнула, и ее темные крылышки замелькали на фоне ночного неба. Взявшись руками за деревянные перила, Кейти вдохнула запах франжипани и остывающей земли.

Подошел Финн. Оба молчали. Кейти прислушивалась к доносившемуся издалека шуму прибоя и шелесту ветерка в ветвях деревьев. Она пока не стала читать дневник дальше по его просьбе. Все вдруг как-то стремительно завертелось, выходя из-под контроля. Ей нужно было собраться с мыслями.

– Прости, – сказал он. Его тон утратил прежний напор. – Следовало рассказать тебе об этом письме раньше. Но мне было стыдно.

Кейти понимала, каково это: она сроднилась с этим чувством почти как с сердцебиением. О звонке Миа она никому не рассказывала, но жила, терзаясь угрызениями совести из-за того разговора, с растекавшимся по жилам, точно чернила, чувством вины.

– Я тоже не была с тобой полностью откровенна.

Он повернулся к ней. Она ощущала на себе его взгляд, но не решалась поднять глаза и смотрела в темноту.

– Миа мне звонила. За день до того, как ее не стало. Мы не разговаривали с самого Рождества – тогда я сообщила ей о своей помолвке. С тех пор прошло целых три месяца. – Она вздохнула. – И, когда она наконец позвонила, она попросила денег.

– Это потому, что я ей отказал.

– Да.

– А ты дала?

– Даже не подумала. – Кейти закрыла глаза, ощущая ночной воздух. Она вновь вспомнила разговор, который с тех пор без конца прокручивала в голове, терзаясь горестными мыслями.

– И что ты ей сказала?

Она бросила взгляд через плечо в освещенную комнату, где лежал дневник.

– Знаешь, почему я не стала читать ее дневник сразу, как только обнаружила его в рюкзаке?

– Ты говорила, что хотела подольше сохранить о ней память.

Кейти горько усмехнулась:

– Я и себя в этом убеждала. Смешно, как легко себя в чем-то убедить. На самом же деле, Финн, все дело в трусости. Я не могла сесть и разом прочесть все, потому что боялась узнать, что Миа написала о нашем с ней последнем разговоре.

Кейти задумалась о той мрачной правде, которую тогда хладнокровно озвучила и от которой у Миа перехватило дыхание.

– Я боялась убедиться в том, что именно сказанные мною слова привели ее на край скалы.

28

Миа

(Бали, март)

Миа опустила монеты в телефон-автомат, набрала номер Кейти и стала ждать. Низкие частоты доносившейся из ночного клуба музыки сотрясали улицу и отзывались у нее в груди. Напротив неровным светом горел уличный фонарь, бросая оранжевые отблески на обочину, где тощий пес тыкался носом в пустую картонную упаковку от еды.

– Кейти Грин. – Голос сестры прозвучал с профессиональной отчетливостью.

– Это я.

– Миа?

– Да.

Последовала пауза.

– Я на работе.

– Можешь говорить? Всего пять минут…

Она вздохнула:

– Погоди.

Миа услышала, как Кейти предупредила коллегу, что скоро вернется; в трубке раздались стук ее каблучков по жесткому полу, характерный звук распахнувшейся двери и, наконец, лондонский уличный шум.

– На улице холодно, – сказала Кейти. – Я не могу долго говорить.

Миа трудно было представить холодный зимний день в Лондоне, стоя в теплом ночном воздухе с прилипшей к телу майкой.

– Как ты? – банально поинтересовалась она, не зная, с чего начать.

– Хорошо.

– Прости, я долго не звонила.

– Три месяца, – уточнила Кейти.

– Правда? – Миа туго намотала на руку телефонный шнур и почувствовала, как к пальцам перестала поступать кровь. Она никак не решалась сказать то, ради чего позвонила. – Как на работе?

– Хорошо.

– А Эд?

– Миа, ты звонишь не для того, чтобы поинтересоваться Эдом или моей работой. Что ты хочешь?

Миа еще туже затянула на руке шнур и почувствовала, как стало покалывать кончики пальцев. Ей не хотелось просить у Кейти денег – она скорее поболтала бы с ней о лондонской жизни или повспоминала бы вместе что-нибудь из детства, но больше помочь ей было некому. Ей необходимо вернуть свой паспорт, чтобы покинуть Бали. С Ноем все закончилось. Дружба с Финном испорчена. Оставалась лишь Кейти… Она была нужна ей.

– Мне нужно занять денег. Примерно тысячу фунтов. В долг.

– Это что – шутка?

– Я отдам в течение нескольких недель, как только найду работу.

Последовало долгое гнетущее молчание. Впереди из ночного клуба на улицу вывалилась толпа молодых людей в майках регбистов. Они стали с хохотом запрыгивать друг другу на спины, – подвыпившие и счастливые. Миа внезапно захотелось оказаться среди друзей, почувствовать разлившееся по всему телу приятное тепло алкоголя.

– Знаешь, сколько поздравительных открыток мы с Эдом получили по случаю помолвки?

Неожиданный вопрос застал ее врасплох, и она не знала, что ответить.

– Тридцать семь. Они заполонили всю квартиру. Мне уже пришлось ставить их на холодильник, потому что не осталось места на подоконниках. Мои коллеги устроили для меня по этому случаю обед. Сестра Эда приехала из Уэйбриджа с цветами и шампанским. – Она перевела дух. – А ты… ты, – повторила она, едва сдерживая все вложенное в это слово негодование, – не сподобилась даже поздравить.

– Кейти…

– Целых три месяца от тебя не было ни слуху ни духу. Я-то думала, что именно со своей сестрой разделю свою радость. Я хотела посоветоваться с тобой насчет свадебных нарядов, подходящих мест для проведения торжества и еще сотни разных вещей. Но ты так и не позвонила – ты даже не поинтересовалась, выбрали ли мы дату. Но сейчас ты звонишь мне – звонишь на работу – и лишь для того, чтобы попросить денег. И как ты думаешь, что мне сказать?

У Миа заболело запястье. Она ослабила телефонный шнур – кожа под ним стала желтовато-белой – и начала медленно сжимать пальцы, ощущая боль от возобновившегося кровообращения.

– Не знаю.

– Ты путешествуешь, развлекаешься, знакомишься с новыми людьми. Все это понятно, но неужели трудно взять телефон и позвонить? Ты не удосужилась сделать это даже в мамин день рождения, который прошел три недели назад. Ей было бы пятьдесят четыре.

Цифры на телефонном диске стали расплываться у Миа перед глазами. Как она могла забыть? 14 февраля. День святого Валентина. Почтальон неизменно повторял, что их мать была самой известной женщиной в округе. Но в этом году число как-то не соотнеслось у Миа ни с чем. С недавних пор время стало вести себя по отношению к ней весьма странно, и она потеряла счет дням и неделям.

– Тебе что, нечего сказать?

Миа почувствовала, как у нее под коленями выступили капельки пота. Она хотела объяснить, что думает о маме ежедневно, но никогда не придавала большого значения дням рождения. Она чувствовала, как слова, формируясь, подступали к горлу, но застревали там, точно пузырьки, скопившиеся у пробки в горлышке бутылки.

– Господи, Миа, ну неужели тебе все равно?

– Мне не все равно! – вскричала она, в негодовании ударив ладонью по телефонному аппарату. – Если я и забыла про этот чертов день рождения, это вовсе не значит, что мне все равно.

– А про меня?

– А что про тебя?

– Речь идет не просто о мамином дне рождения – речь идет о нас с тобой, о том, что мы должны быть вместе.

– И что же?

– А тебя нет, – тихим голосом произнесла Кейти.

– Мне необходимо было исчезнуть.

– От чего?

«Да от тебя же! – чуть было не крикнула она. – Потому что я от злости трахнулась с твоим женихом и потом из-за этого не могла в глаза тебе смотреть!»

– И самое смешное, что мне очень хотелось, чтобы ты позвала меня путешествовать вместе с тобой. Могла ли ты об этом знать? Я действительно хотела поехать с тобой.

– Чушь. Ты бы ни за что не рассталась со своей работой. И не села бы в самолет.

– Ошибаешься, Миа. Стоило тебе только попросить. Но ты этого не сделала.

– Не надо меня стыдить или в чем-то обвинять.

«Стыдить? Тебя?»

До нее донеслись звук шагов Кейти и удаляющийся уличный шум. Она представила, как сестра свернула в переулок, проходя мимо высоких зданий в георгианском стиле с черными, покрытыми лаком дверями. Миа опустила еще несколько монет, и они брякнули, падая в телефонный аппарат.

– Мне отведена роль твоей защитницы, – продолжала Кейти. – Чем я и занимаюсь. Мне, как старшей сестре, надлежало быть рассудительной, заботливой, надежной. А ты, как младшая, могла оставаться безрассудной, непокорной, эгоистичной.

– Чушь собачья.

– Неужели? А кто после маминой смерти взял на себя все заботы? Я занималась организацией похорон, продажей маминого дома, поисками квартиры для нас, да еще и пыталась помочь тебе найти работу.

– Ты не оберегала меня, – возразила Миа. Негодование буквально кипело у нее в горле. – Ты пыталась меня контролировать, ты стремилась утрамбовать мою жизнь так, чтобы она умещалась подле твоей в виде ненавязчивого компактного свертка.

– Ты так считаешь?

– Я не понимаю, как в то, что ты меня оберегала, вписывается похищение моего лучшего друга, – воскликнула Миа, и выпаленные ею слова напомнили взметнувшийся к небу фейерверк. – Почему именно он, когда на свете полно других, из которых ты вполне могла бы выбрать себе кого угодно? Почему именно Финн?

Она услышала, как звук шагов Кейти затих. Затаив дыхание она ждала от сестры взрыва эмоций.

Однако грома и молний не последовало. Три произнесенных слова были подобны легкому дымку:

– Я любила его.

Любила? У Миа все завертелось перед глазами, и она, протянув руку, схватилась за телефон. У нее вспотели ладони.

– Не верю.

– Я даже и не думала в него влюбляться, но так случилось. Я действительно любила его.

Миа прикусила изнутри щеку, сильно сжав зубами мягкую плоть. Во рту появился металлический привкус крови.

– Было пыткой наблюдать, что с тобой происходит, – продолжала Кейти. – Ты ходила как тень. На себя не похожа. И вдруг, Господи, выяснилось, что мама больна. Это было жутким известием для всех нас, но для тебя, как мне показалось, особенно. И ты не давала хоть как-то поддержать себя ни мне, ни Финну. Мне было страшно смотреть, как ты мучилась. И я поняла, что выбора у меня нет: я должна была с ним расстаться. И я сделала это ради тебя, Миа. Потому что пыталась уберечь тебя. – Кейти сделала паузу. – И в том, что касается маминой смерти, я тоже пыталась поберечь тебя.

– О чем это ты? – Однако она уже чувствовала, как по коже пробежал холодок.

– В то утро, когда она умирала, я отправила тебе четыре сообщения с просьбой прийти и попрощаться.

– Я потеряла свой…

– Сотовый. Да-да, я помню, ты говорила. Ладно, Миа, давай не будем вновь это поднимать.

Ухо Миа, к которому она прижимала телефонную трубку, горело. Ей хотелось вырвать телефонный провод и выбросить его куда подальше.

– Тебя не оказалось со мной дома, потому что тебе было невыносимо смотреть, как умирала мама. Я понимала это, но продолжала звонить, потому что не хотела, чтобы ты впоследствии сожалела, что так и не попрощалась.

Миа тогда все утро бродила по Порткрэю, а в ее кармане надрывался сотовый. Уже неделю дул юго-западный ветер, и на берег выбросило кучи водорослей, которые теперь, подгнивая у кромки воды, распространяли в воздухе серный запах. Она шла среди них, слушая позывные присланных Кейти сообщений, отчетливо сознавая, что в трех милях отсюда, в доме, где она выросла, умирает ее мать. Ее мама, которая говорила Миа, что ее глаза похожи на ясные изумруды; которая трепетно хранила написанный Миа в шесть лет рассказ о снежном леопарде; которая неустанно повторяла Миа, что ей неважно, как она распорядится своей жизнью, лишь бы она была счастлива. Нет, она не могла умереть.

Продолжая идти, Миа подняла гладкий белый камень, похожий на двустворчатую ракушку, и сказала себе, что, если он подпрыгнет шесть раз, она отправится к матери. Она отвела руку и запустила камень – он запрыгал по воде точно рыба, – четко и уверенно. Шесть раз. Она развернулась и направилась было к машине, но на полпути остановилась: ноги отказывались идти. Она вновь нагнулась и подняла еще один голыш. После внутренних препирательств решила, что этот должен подскочить семь раз. Следующему она наметила восемь… Еще одному – девять…

Наконец телефон зазвонил вновь. Это была Кейти, которая убитым голосом сообщила, что мама умерла.

Миа запустила сотовый в море. Подпрыгнув всего один раз, он скрылся под водой.

– Когда ты, в конце концов, заявилась, – продолжала Кейти, – я налила нам джин с тоником. Ты помнишь? Мы сидели за кухонным столом, и ты спросила, как это было. А я ответила, что все произошло спокойно и безболезненно. Я сказала тебе, что сидела с краешку возле мамы, держа ее руку, и она просто погрузилась в небытие, словно уснула. – Кейти откашлялась, с трудом сдерживая слезы. – Думаю, ты догадываешься, что это было неправдой.

Все словно отступило на задний план: и шум, доносившийся из расположенного неподалеку клуба, и висевшая в воздухе жара, и прижатая к скуле телефонная трубка. Миа слышала лишь голос Кейти.

– Так вот, мамина смерть вовсе не была легкой. Доза морфия оказалась недостаточной, и перед концом она так мучилась от боли, что прокусила себе нижнюю губу. Ей было очень страшно, и она изо всех оставшихся сил молила Бога, чтобы он не дал ей умереть. А знаешь, что еще она повторяла?

«Прошу тебя, – мысленно произнесла Миа, – не надо».

– Я провела возле ее постели долгие недели, и последнее, что она у меня спросила, было: «Где же Миа?»

Трубка, выскользнув у нее из руки, со стуком ударилась о металлический корпус телефонного аппарата и осталась висеть, болтаясь на темном шнуре.

Миа щелкнула выключателем, и в ее номере зажегся свет. Окно было распахнуто, и ветерок раздувал легкую занавеску. Она обхватила себя руками – в горле стояли слезы – и закрыла глаза. На внутренней стороне век ее ждали слова из письма Финна: «Если не спохватишься, Миа, рискуешь закончить свою жизнь в одиночестве, не зная, что произошло с теми, кто был в твоей жизни. Точно так же, как твой отец».

Ей хотелось протянуть руки к небу и, схватив Харли за горло, спросить: «Тебе было так же?»

Она смахнула слезы и, подойдя к рюкзаку, стала рыться в нем в поисках своего дневника. Вытащив его из рюкзака, нашла в самом начале фотографию, где они с Кейти, взявшись за руки, катались на карусели. Глядя на снимок, Миа отчетливо вспоминала тот день, когда жизнь была прекрасной и беззаботной.

Она решительно оторвала часть фотографии с Кейти. Затем, положив дневник на стол, уселась перед ним. Ее руки дрожали. Она разгладила страницы пустого разворота и начала писать; чернила растекались по странице темной рекой.

29

Кейти

(Бали, август)

Они вместе дочитали оставшиеся страницы дневника. Кейти сама попросила об этом Финна – ей трудно было сделать это в одиночку. Они сидели в номере на краешке кровати совсем рядом: ее босые ноги на деревянном полу, их головы чуть склонены над дневником. Теплый оранжевый свет лампы падал на исписанные ровным аккуратным почерком Миа страницы.

Они были поглощены этими последними записями – Финн напряженно читал о реакции Миа на его письмо: «Он все верно написал – до меня просто никогда не доходило, что Финн это тоже видел». Они узнали о кошмарах Ноя и о решении Миа позвонить Кейти. Но о том последнем звонке не было написано ни слова.

Взявшись за уголок кремовой бумаги большим и указательным пальцами, Кейти перевернула страницу.

– Это все? – спросил он.

– Да.

Последним был рисунок. Он заполнял лишь половину разворота. Она уже видела его в Лондоне: это был набросок женской головы, внутри которой размещалось множество маленьких рисунков. Она повернула страницу к свету, чтобы лучше разглядеть детали.

– Тебе это о чем-то говорит?

Поначалу, впервые увидев рисунок несколько месяцев назад, Кейти ничего не поняла. Однако рассматривая теперь, она уже не считала его бессмысленным. Набросок руки с татуировкой в виде волны. Два силуэта, слившиеся в коридоре. Палач с прочерками вместо недостающих букв и начальной заглавной «Х». Падающие на красную скалу с неба звезды. Рука, схватившая паспорт. Лицо, застывшее в крике, с каплями крови на губах. Телефон с болтающейся на проводе трубкой.

Взгляд Кейти медленно скользил от одного изображения к другому, отмечая малейшие детали. Внизу страницы она увидела написанные рукой Миа слова: «А вот каково мне». Она сглотнула.

– Такой она себя видела.

Кейти провела пальцем к центру разворота. Соседняя страница была вырвана. Она дотронулась до оставшихся от нее обрывков.

– А почему не хватает страницы? – спросил Финн.

– Не знаю. – Кейти уже задавалась этим вопросом, думая, был ли там очередной рисунок или Миа удалила страницу по какой-то случайности. Иногда ей в голову приходили и более мрачные мысли: Мия написала предсмертную записку, которую потом вырвала, и ее так и не нашли. Она понимала, что есть вопросы, на которые уже никогда не будет ответов.

– Ну, вот и все, – сказала он. – Дневник закончился.

Кейти кивнула.

– Как ты?

У нее были влажные ладони, а тело онемело от напряжения. Прочитав все от корки до корки, она ощутила пустоту. Залетевший в комнату легкий ветерок приподнял край страницы. Ее взгляд вновь упал на последний рисунок Миа.

– Я не помогла ей, когда она во мне нуждалась. По крайней мере, тогда, когда она на меня рассчитывала.

Приоткрыв начальные страницы дневника, Кейти достала оторванную половинку фотографии, где Миа кружилась на карусели на морском коньке. Ей было восемь лет, ее лицо сияло в лучах весеннего солнца мечтательной и беззаботной улыбкой. Миа. Ее «морская сестренка».

– Когда-то на этой фотографии была и я, – сказала она Финну.

Взяв у нее снимок, Финн положил его себе на ладонь.

– Не знаю, когда она меня оторвала, – может, после того телефонного разговора. А может, и задолго до него.

– Кейти, – нежно произнес он, – она знала, что ты ее любишь.

Но не один ли шаг от любви до ненависти?

– Я ревновала ее. Она была отчаянной и бесстрашной, плевать хотела на весь мир и на то, что о ней подумают. А мне всегда этого чуточку не хватало. – Она в упор посмотрела на Финна. – Я ревновала ее из-за дружбы с тобой.

– Правда? – Он удивленно поднял брови.

– В детстве мы с Миа были очень близки. Мы все делали вместе. Ты наверняка не знаешь, но ведь это я научила ее плавать.

– Правда?

– В хорошую погоду мы после школы ехали на велосипедах на море. Мама читала, а мы с Миа купались в заливе. Она никогда не жаловалась на холод, никогда не боялась бурных волн. В воде она была бесстрашной.

– Могу поверить.

– Я же рассказывала тебе, что чуть не утонула в Порткрэе.

– Да.

– Это Миа меня спасла.

– Как же это случилось?

– Ей захотелось доплыть до буйка – там была ловушка для лобстеров. Он находился в трехстах футах от берега. Миа было всего одиннадцать. Я сказала, что это слишком далеко. Однако она не послушалась и все же сплавала туда, сделав вид, что это совсем легко. Позже, когда она ловила в камнях крабов, я тоже решила доплыть до буйка.

– Зачем?

– Наверное, хотела доказать себе самой, что тоже могу. Быть старшей сестрой порой весьма непросто: бывают странные моменты, когда, например, ты вдруг замечаешь, что твоя младшая сестра ростом уже почти с тебя или что ей уже не нужно давать фору, когда бегаешь с ней по берегу наперегонки. Я была не готова к этому. – Кейти пригладила волосы за ушами и продолжала: – И вот я поплыла к буйку. Я без труда добралась до него, но, повернув к берегу, вдруг поняла, что начался отлив. Ты ведь знаешь, как это бывает в Порткрэе: вода резко отступает, и образуются мощные течения. Я по глупости поплыла против течения. И меня стало уносить все дальше и дальше. – Кейти отчетливо вспомнились мощные объятия течения и сводившие ноги судороги. Она до сих пор иногда просыпалась в испарине, видя это во сне.

– Миа заметила меня с камней. Там, на берегу залива, валялась чья-то старая доска для серфинга, с которой мы иногда играли. Ей удалось стащить ее на мелководье, а потом доплыть до меня. И если бы не она, думаю, я бы утонула. Я помню, как лежала ничком, вцепившись в эту доску. А Миа сказала: «Это все из-за течения. Надо было плыть поперек». Я сама, рассказывая ей о море, учила ее этому чуть ли не в первую очередь. – Кейти вздохнула. – Я так и не поблагодарила ее. Наверное, чувствовала себя униженной. Не знаю. Знаю только, что после этого перестала заходить в воду и перестала проводить с ней время. Это трудно объяснить, но между нами что-то изменилось. Помню, как неделю спустя Миа пошла в среднюю школу. А я в тот день даже не села с ней рядом в автобусе. – Она посмотрела Финну в глаза. – Ты тогда занял свободное место. Помнишь?

Он кивнул.

– Стоило тебе войти в автобус, как вас двоих словно что-то соединило. Я это сразу заметила. И больше я ей была не нужна.

– Нужна. Она всегда трепетно относилась к тебе.

Кейти рассмеялась в ответ:

– Я считалась добропорядочной занудой – забыл?

– Ну, это тебе так хотелось думать, а мне все виделось по-другому. Говоришь, Миа была отчаянной и бесстрашной? А ты? Ведь это ты уехала в Лондон, чтобы вы могли начать новую жизнь. Миа оставалась в Корнуолле. А теперь ты путешествуешь по миру. Вы не так уж и отличались друг от друга, как тебе казалось.

Она прислушалась к звуку собственного дыхания.

– Мы здорово досаждали друг другу.

– Вы были сестрами.

Кейти отметила про себя, что он употребил прошедшее время – «были». Сестрой ей уже больше не стать. Никогда.

Никогда она уже не потанцует с Миа босиком в гостиной. Никогда не полежит с ней в море, слушая песни русалок. Никогда не обнимет ее и не вдохнет теплый жасминовый запах. Кейти понимала, что с утратой Миа она потеряла часть себя.

– Я думала, у нас больше времени… Я думала, наши противоречия с годами сгладятся. Я наивно мечтала, что когда-нибудь мы вернемся в Корнуолл и будем жить по соседству. Я даже представляла, как мы вместе воспитываем детей. Правда, Миа говорила, что детей ей не хочется, но я представляла ее с тремя черноволосыми большеглазыми малышами, которые босиком носятся по дому как угорелые. – Она замолчала, пережидая подкативший к горлу ком. – Так много времени пропало зря.

Теперь она дошла до конца путешествия Миа, и идти дальше было некуда. Кейти предстояло самой решить, что было правдой. Слово «самоубийство» назойливо металось у нее в голове, точно мотылек, от которого она упорно отмахивалась. Она чувствовала, как он все шире расправляет крылья, стряхивая с их краев пыльцу ей на сердце. Если бы она была уверена в том, что Миа не прыгала со скалы, разве не настояла бы на дополнительном расследовании? Разве не задействовала бы все доступные ей возможности и контакты, чтобы выяснить, что же все-таки произошло в ту ночь, когда Миа не стало? Она так и не предприняла этих шагов, потому что в ее душе были сомнения и она не исключала возможности самоубийства.

– Финн, ты должен ответить на мой вопрос. Я не задавала тебе его раньше, однако сейчас считаю это необходимым. И мне нужно, чтобы ты честно на него ответил. – Кейти перевела дух. – Ты считаешь, Миа могла покончить с собой?

– Никто из нас не может что-либо утверждать…

– Но у каждого есть свое мнение, и основанное на том, что нам известно. И я хочу знать твое. Ты путешествовал с ней. Ты понимал ее. Ты был ее лучшим другом. Мне надо знать, веришь ли ты, что Миа сама свела счеты с жизнью.

Финн встал и вышел на балкон. Отложив в сторону дневник, Кейти последовала за ним. Светившая высоко в небе яркая луна окутывала все вокруг холодным серебристым светом. Ветер усилился, и она обхватила себя руками. Финн сунул руки глубоко в карманы.

– Тебе действительно так надо это знать? – спросил он.

– Надо.

– Когда я узнал, что она умерла, я не мог в это поверить. Насколько я ее знал, она не могла прыгнуть со скалы. – Он помотал головой. – Но потом всплыл этот Харли. Я знал, как на нее подействовало то, что он покончил с собой. Его смерть будто предопределила ее жизненный путь, который она уже не могла изменить. И мое письмо это довершило.

Снизу до Кейти донеслось легкое постукивание его ноги по балконным перилам.

– С тех пор как я приехал на Бали и мы много разговаривали, я узнал Миа гораздо лучше. Думаю, она считала, что оттолкнула от себя всех, кто был ей дорог – Грейс, Ноя, тебя, меня. Потом еще этот рисунок в дневнике. – Он выдохнул. – Думаю, она сама себя возненавидела. Хотелось бы верить, что она не прыгала, потому что в противном случае в этом есть и моя вина.

Кейти вцепилась в балконные перила, ощущая их жесткость каждой своей клеточкой. Когда она посмотрела на Финна, выражение его лица было суровым, хотя глаз не было видно из-за созданной лунным светом тени.

– Сожалею, Кейти. Думаю, Миа могла свести счеты с жизнью.

Земля закачалась и стала уходить из-под ног, словно она стояла на носу лодки. Кейти долгие месяцы искала ответы на свои вопросы. А теперь все ее день ото дня нараставшие надежды и тревоги вдруг стали стремительно рушиться. Пальцы соскользнули с перил, ноги подкосились.

Она чувствовала руки Финна, сознавала, что он ведет ее к креслу, ощутила мягкость просевшей под ее тяжестью подушки, слышала скрежет пододвигаемого к ней второго кресла. Он считал, что Миа покончила с собой.

Внезапно Кейти призналась себе в том, что и сама так думала. Из ее горла вырвались сдавленные горестные рыдания. Она представила Миа на краю утеса, готовую вот-вот решиться на последний шаг. Она видела, как ее сестра стоит босиком, отведя назад плечи, в зеленых глазах мелькает страх. Записки не было, потому что она, видимо, так окончательно и не решила, что сделает это. Возможно, когда она стояла, прислушиваясь к шепоту ветра, ей чудился и шепот произнесенных Кейти слов – и она шагнула вперед.

– Это моя вина, – снова и снова повторяла Кейти сквозь слезы.

– Послушай, – решительно произнес Финн, сжав ее руки, чтобы заставить ее взглянуть на него. – Никто из нас никогда до конца не узнает, что творилось у Миа в голове и что привело ее к тому, что случилось. Но это был ее выбор. Это не твоя вина. Понимаешь? В этом никто не виноват.

Глотая слезы, Кейти пыталась кивнуть головой.

– Мы должны вместе все это пережить.