Забвение пахнет корицей Хармель Кристин

Бросив взгляд на Анни, вижу, что она смотрит на меня умоляюще.

– Можно мне взять с собой дочку? – спрашиваю я.

– Конечно, – без раздумий отвечает Элида. – Она для нас такая же дорогая гостья, как и вы. А после того как поговорим, мы будем помогать вам в поисках Жакоба, хотите? Моя бабушка говорит, что знает, насколько для всех нас сегодня важна встреча с прошлым.

– Одну минуту, не кладите трубку. – Я прикрываю рукой микрофон и пересказываю разговор Анни.

– Надо ехать, мам, – решительно заявляет дочь. – Бабушка этой дамы прямо вроде нашей Мами. Только там Албания вместо Франции. И мусульмане вместо евреев. Надо нам с ней поговорить.

Внезапно до меня доходит, насколько прав мой ребенок. Моя бабушка лежит в коме, но бабушка Элиды может говорить. Вероятно, мы никогда уже не услышим всех подробностей того, что случилось с Мами. Но вдруг разговор с другой женщиной примерно того же возраста, пережившей нечто подобное, поможет нам что-то понять.

– Хорошо, – снова обращаюсь я к Элиде. – Мы будем у вас часов в шесть. Скажите мне свой адрес.

Анни предлагает Алену съездить с нами в Пемброк, но он говорит, что предпочел бы побыть с Мами. Вместе мы заезжаем в больницу, чтобы взглянуть на нее. Уже через несколько минут мы с Анни поднимаемся, пообещав Алену, что заедем за ним на обратном пути. Он ухитрился так очаровать ночных дежурных сестер, что они соглашаются нарушить правила посещения. Все здесь уже знают нашу историю и то, что он почти семьдесят лет был с сестрой в разлуке.

До поворота на Пемброк мы добираемся в самом начале седьмого. Без труда находим дом Элиды благодаря подробным указаниям, которые она мне дала. Синий, с белыми ставнями двухэтажный домик располагается в чистом, приличном районе, сразу за католической церковью. Мы с Анни, переглянувшись, выходим из машины и звоним в дверь.

Нам открывает сама Элида. Она немного старше, чем я ожидала: на вид ей лет сорок пять. У нее бледная кожа и густые черные волосы, спадающие сзади почти до пояса. Мне никогда прежде не доводилось встречать албанцев – я приняла бы ее за гречанку или итальянку.

– Добро пожаловать в наш дом, – приглашает Элида, поздоровавшись за руку вначале со мной, потом с Анни. У нее карие, глубоко посаженные глаза и добрая улыбка. – Мы сегодня с бабушкой одни. Мой муж, Уилл, на работе. Прошу, проходите.

Я протягиваю хозяйке коробку «звездных» пирогов, которые прихватила к столу, она благодарит, и мы следом за ней проходим в дом. Стены коридора увешаны черно-белыми фотографиями – видимо, это семейные фото. Элида объясняет, что у них в Албании основной прием пищи приходится на обед, но сегодня она приготовила торжественный ужин.

– Надеюсь, вы любите рыбу, – продолжает она. – Я приготовила ее по старому семейному рецепту, моя бабушка так готовила рыбу еще в Албании.

– Замечательно, – откликаюсь я, а Анни кивает, – но, право, не стоило из-за нас так хлопотать.

– Мне это в радость, – уверяет Элида. – Вы же наши гости.

Завернув за угол, мы попадаем в тускло освещенную гостиную. Во главе стола сидит старуха, на вид куда более древняя, чем Мами, в глубоких морщинах. Белые как снег волосы поредели, так что кое-где видны проплешины. На ней черная кофта и длинная серая юбка. Старуха смотрит на нас ясными глазами сквозь толстые стекла очков в роговой оправе – на сморщенном усохшем личике они кажутся непомерно большими. Она что-то говорит, обращаясь к нам на языке, которого я не понимаю.

– Это моя бабушка, Надире Весели, – объясняет нам Элида. – Она разговаривает только по-албански. Она сказала, что рада вашему приезду, благодарит и просит чувствовать себя как дома.

– Спасибо, – отвечаю я.

Анни и я садимся рядом, справа от старушки, а Элида исчезает и почти сразу возвращается с четырьмя глубокими тарелками на подносе. Она ставит перед каждой из нас тарелку, а сама занимает место слева от бабушки.

– Картофельный суп с кабачками, – объявляет Элида. И, взявшись за ложку, подмигивает Анни: – Не бойся. Он гораздо вкуснее, чем кажется по названию. Я жила в Албании до двадцати пяти лет, а когда была такого возраста, как ты, любила этот суп больше всего.

Анни расплывается в улыбке и пробует суп. Я следую ее примеру. Элида не соврала: в самом деле, очень вкусно. Не поручусь за то, какие именно в нем пряности и травы, но он необыкновенно острый и душистый.

– Правда, очень вкусно, – одобряет Анни.

– И мне нравится, – подхватываю я. – Вы должны поделиться со мной рецептом.

– С удовольствием, – улыбается Элида.

Бабушка что-то тихо говорит по-албански, и Элида кивает.

– Расскажите, пожалуйста, как спаслась ваша бабушка. Моей бабушке очень хочется про это послушать, – переводит она.

Сама бабушка кивает в такт ее словам и с надеждой и ожиданием смотрит на меня. Она что-то еще говорит Элиде, и та снова переводит.

– Она просит прощения и надеется, что это не слишком невежливо с ее стороны.

– Что вы, совсем нет, – бормочу я, хотя и чувствую себя немного неловко и не вполне понимаю, зачем мы приехали.

Но в последующие двадцать минут мы с Анни наперебой пересказываем то, что сами недавно узнали о прошлом Мами и о том, как она сбежала из Парижа. Элида переводит наш рассказ на албанский, а Надире ловит каждое слово, не сводя с нас глаз, полных слез. В какой-то момент она вдруг, перебив Элиду, что-то громко и довольно долго говорит по-албански.

– Она сказала, что ваш рассказ о бабушке для нее – настоящий подарок. Она счастлива, что вы посетили наш дом, – переводит Элида. – Она говорит, как хорошо, что молодым людям, таким, как вы и ваша дочь, передана идея единения.

– Идея единения? – недоуменно переспрашивает Анни.

– Мы мусульмане, Анни, – поворачивается к ней Элида, – но верим в то, что ты – наша сестра, хотя ты христианка и еврейка по происхождению. Я замужем за христианином еврейского происхождения, потому что люблю его. Любовь преодолевает религиозные барьеры. Ты это знаешь? В сегодняшнем мире царит разделение, но всех нас сотворил Бог, разве не так?

Анни вопросительно смотрит на меня. Я вижу, что она не знает, как ответить.

– Да, наверное, – соглашается она наконец.

– Вот почему я стала работать в Авраамической ассоциации, – объясняет Элида. – Для меня это способ добиваться понимания между людьми разных религий. После Второй мировой войны прошло много лет, и то братство и единение, которое было между нами тогда, куда-то исчезло.

– Но разве это хоть как-то связано с нами? – чуть слышно спрашиваю я.

Надире вступает в разговор, Элида слушает ее, а потом снова переводит взгляд на меня.

– Ваш звонок с просьбой помочь попал ко мне, – говорит она. – В нашей культуре это означает, что я обязана вам помочь. Это кодекс чести, называемый Беса.

– Беса?

– Да. Это албанская традиция, основанная на Коране. Она означает, что, если кто-то нуждается в тебе и обращается за помощью, ты не должен отказывать. Оттого-то мы с бабушкой и попросили вас сегодня навестить нас. Беса была причиной того, что бабушка и ее друзья и соседи спасли многих евреев, рискуя собственной жизнью. Потому же спасли и вашу бабушку, пусть даже мусульмане в Париже называют это не так, как мы в Албании. А сейчас бабушка хотела бы рассказать вам свою историю.

Старая женщина молчит и улыбается, глядя на нас, пока Элида убирает со стола суповые тарелки. Анни вскакивает и предлагает помочь, и спустя несколько минут обе они появляются с блюдами, полными рыбы и овощей.

– Это форель, запеченная с оливковым маслом и чесноком, – поясняет Элида. – Очень распространенное блюдо в Албании. А это печеный порей и албанский картофельный салат. Мы с бабушкой хотели, чтобы вы ощутили вкус нашей родины.

– Спасибо, – в один голос благодарим мы.

– Ju lutem, – отвечает бабушка Элиды. – На здоровье, – добавляет она по-английски.

Элида улыбается.

– Она знает несколько слов по-английски. Бабушка добавляет еще что-то.

– А теперь она должна рассказать вам о том, как укрывала евреев в своем родном городке Круя.

Бабушка говорит, Элида переводит. Надире вспоминает, что она только-только вышла замуж, когда началась война. Ее муж был всеми любим и уважаем в их городке, где все друг друга знали.

– В 1939 году нашу страну оккупировали итальянцы, а в 1943 году пришли немцы, – переводит нам Элида слова бабушки. – И сразу же стало ясно, что они охотятся на евреев, живших бок о бок с албанцами. Видите ли, Албания стала тогда местом, где прятались евреи, бежавшие из Македонии и Косова и даже из Германии и Польши.

В 1943 году много еврейских семей приехало в наш городок, в Крую, в поисках спасения. Муж бабушки – мой дед – был одним из тех, кто первым предложил позаботиться о беженцах, разобрать их по домам. У них, говорит бабушка, поселилась семья Беренштейнов из Германии. Она до сих пор их вспоминает.

На этом месте Элида умолкает, а ее бабушка, тщательно подбирая слова, медленно продолжает по-английски: «Эзра Беренштейн, отец. Браха Беренштейн, мать. Две девочки. Сандра Беренштейн. Айала Беренштейн».

Элида добавляет:

– Да, Беренштейны. Девочки были очень маленькие, всего четыре годика и шесть лет. Семья бежала в самом начале войны и постепенно, прячась, пробиралась все южнее.

Надире снова начинает говорить, а Элида – переводить:

– Бабушка говорит, они с мужем жили бедно, к тому же еды было очень мало, потому что шла война, но они все равно приняли Беренштейнов к себе. Весь городок знал об этом, но, когда немцы пришли, ни один человек их не выдал. Однажды немцы зашли в дом, тогда мистер и миссис Беренштейн спрятались на чердаке, а малышек дед и бабушка выдали за собственных детей – мусульман. После этого они поскорее нашли для всех Беренштейнов крестьянскую одежду, и мой дед отвел их в ближние горы и помог найти пристанище в маленькой деревушке. Скоро и бабушка ушла туда. Они жили там все вместе, помогали Беренштейнам прятаться, до 1944 года, когда Беренштейны решили продвигаться дальше на юг, в Грецию.

Я вдруг замечаю, что щеки у меня мокрые от слез. Искоса глянув на Анни, вижу, что и она захвачена и тронута рассказом.

– Что с ними было дальше? – спрашиваю я. – С Беренштейнами? Сумели они спастись?

– Очень долго бабушка ничего о них не знала, – отвечает Элида. – Они с дедом молились о них каждый день. После того, как немцев выгнали из Албании в 1944 году, власть в стране захватили коммунисты, и албанцам было запрещено общаться с внешним миром. Но в 1952 году они – бабушка и дед – вдруг получили от Беренштейнов письмо. Все они выжили, все четверо, и поселились в Израиле. Они благодарили дедушку за все, что он для них сделал, и Эзра Беренштейн написал, что поклялся обязательно отблагодарить дедушку и бабушку и готов сделать для них все, если только им понадобится помощь. Ответить на письмо было невозможно – за это преследовали, – и они очень боялись, как бы Беренштейны не решили, что их уже нет в живых или, гораздо хуже, что они их забыли.

Бабушка еще что-то добавляет, Элида смеется и отвечает ей на албанском. Потом обращается к нам с Анни:

– Я сказала бабушке, что знаю окончание и сама расскажу. Мне было двадцать пять лет, когда в 1992 году пал коммунистический режим и люди в нашей стране снова получили возможность общаться с миром. Но коммунисты все разрушили, понимаете. Мы стали нищими. Будущего у нас в Албании не было, но и денег оттуда уехать не было тоже. Я жила с бабушкой и родителями. Дед умер за несколько лет до того. Однажды к нам в дверь постучали.

– Это был Эзра Беренштейн? – нетерпеливо гадает Анни.

– Нет, но ты почти угадала, – приветливо отвечает Элида. – Мистер Беренштейн уже умер к тому времени, и его жена тоже. Но их дочери, Сандра и Айала, навсегда запомнили, как жили в доме моего дедушки. Им было уже за пятьдесят, и они занялись тем, чтобы моих дедушку и бабушку признали Праведниками мира – это звание присуждается людям, спасавшим евреев во время холокоста, рискуя собственной жизнью. И вот они у нашего порога – спустя почти пятьдесят лет после того, как впервые оказались в Албании и нашли там убежище. Они хотели отплатить добром за добро бабушке и дедушке.

Моя бабушка объяснила им, что Беса не требует воздаяния, – продолжает Элида. – По крайней мере, в этом мире. Она сказала, что помочь им было ее долгом – перед Всевышним и перед ее спутником жизни – и что она очень-очень рада видеть их живыми, здоровыми и счастливыми. Айала тогда уже жила в Америке и была замужем за очень состоятельным человеком, врачом по имени Уильям. Она крестилась, приняла христианство, родила двух сыновей – все это она рассказала моей бабушке. Она сказала, что всем обязана моей бабушке – без ее помощи их семья ни за что не выжила бы. И предложила помочь нашей семье перебраться из Албании в Америку. А еще через год она исполнила свое обещание, добившись, чтобы нам выдали визы. Родители мои решили остаться в Албании, а мы с бабушкой переехали сюда, в Бостон, и начали новую жизнь.

– А вы до сих пор встречаетесь с Айалой и ее семьей? – осведомляется Анни.

В ответ Элида лукаво улыбается.

– Каждый день. Видишь ли, я вышла замуж за старшего сына Айалы, Уилла. И теперь наши семьи стали одной, навсегда.

– Невероятно, – ахаю я. И улыбаюсь бабушке Элиды, которая, поморгав, улыбается мне в ответ.

Я размышляю о том, жизни скольких людей она изменила, приняв вместе с мужем решение – с риском для собственной жизни укрыть у себя еврейскую семью…

– Огромное вам спасибо за то, что поделились с нами вашей историей.

– Ох, но ведь это еще не конец, – спохватывается Элида. С загадочной улыбкой она сует руку в карман, извлекает сложенный в несколько раз лист бумаги и передает мне.

– Что это? – спрашиваю я, а сама начинаю разворачивать листок.

– Это Беса, – объясняет она. – Вы ищете Жакоба Леви, и ваш запрос попал ко мне. Мой муж Уилл, сын Айалы, которую моя бабушка спасла почти семьдесят лет назад, служит в полиции. Я упросила его сделать мне такое одолжение, и он пробил по их базе данных вашего Жакоба Леви, который родился в Париже, Франция, в Рождество 1924 года.

Элида подбородком указывает на листок бумаги у меня в руках.

– Это его адрес. Около года назад он проживал в Нью-Йорке.

– Стойте, – перебивает Анни. Она выхватывает листок у меня из рук и рассматривает его. – Вы нашли Жакоба Леви? Жакоба моей прабабушки?

Элида широко улыбается.

– Так мне кажется. Все данные совпадают, до последней детали.

И она глядит на меня.

– Теперь вам нужно ехать к нему.

– Смогу ли я когда-нибудь вас за это отблагодарить? – У меня дрожит голос.

– Этого и не нужно, – отвечает Элида. – Беса для нас – сама по себе благодарность. Просто обещайте, что не забудете о том, что сегодня здесь узнали.

– Никогда, – торжественно обещает Анни. Она возвращает мне листок с адресом, глаза у нее круглые, как два блюдечка, и сияют радостью. – Спасибо-преспасибо вам, миссис Уайт. Мы никогда, никогда не забудем, обещаю.

Глава 22

КОРЖИКИ С КОРИЦЕЙ И МИНДАЛЕМ

Ингредиенты

250 г несоленого сливочного масла

1 стакана коричневого сахара

2 крупных яйца

1 ч. л. миндального экстракта

1 стакан коричного сахара ( стакана сахарного песка смешать

с  стакана корицы)

2стакана муки

1 ч. л. питьевой соды

1 ч. л. соли

Приготовление

1. В большой миске растереть масло с коричным сахаром. Добавить яйца и миндальный экстракт и взбивать до получения однородной массы.

2. Соединить муку, соду, соль и добавлять к масляной массе, примерно по полстакана за раз, взбивая после добавления каждой порции.

3. Разделить тесто на 5 частей и скатать 5 колбасок. Завернуть каждую в пищевую пленку и заморозить, чтобы затвердели.

4. Разогреть духовку до 180 °C.

5. Дно плоской миски посыпать тростниковым сахаром. Снять пленку с колбасок теста и, покатав по дну миски, обвалять в сахаре, стараясь, чтобы он прилип равномерно.

6. Нарезать колбаски на кружки толщиной по полсантиметра, выложить их на смазанный маслом противень. Выпекать 18–20 минут.

7. Остудить в течение 5 минут на противне, затем переложить на решетку для дальнейшего охлаждения.

Роза

Однажды, очень давно, когда Розе было четыре года, ее родители на неделю вывезли ее и старшую сестру Элен на природу в Обержанвиль, городок неподалеку от Парижа. Ее мать была на последних сроках беременности в то лето 1929 года: через шесть недель на свет должен был появиться Клод. Но тогда, в ясные солнечные деньки, вся родительская нежность была обращена лишь на них, Розу и Элен, четырех и пяти лет.

Элен велели присматривать за младшей сестренкой, а родители тем временем с бокалами белого вина расположились на задней веранде домика, который они на неделю сняли у друзей. И не видели, как Элен и Роза завернули за угол дома и побежали к ручью, что журчал

– Давай зайдем в воду, – предложила Элен, держа сестру за руку.

Роза колебалась. Мама и папа рассердятся, подумала она. Но Элен настаивала, напоминала Розе сказки про утиную семью, которые мама читала им на ночь. Те утки жили на берегу Сены.

– Уточки все время плавают, и им так это нравится, – убеждала Элен. – Ну что ты как маленькая, Роза.

Так что Роза следом за сестрой поплелась в воду. Но спокойная поверхность оказалась обманчивой – течение оказалось быстрым, и не успела Роза сделать шаг, как почувствовала, что вода хватает ее за ступни, затягивает, увлекая прочь от берега. Девочка не умела плавать. Внезапно она оказалась под водой и словно выпала в другой мир, где не было ни воздуха, ни звуков. Роза хотела закричать, но крика не получилось, зато вода хлынула ей в легкие. Вокруг царил мрак, все было темным и езнакомым. Где-то далеко вверху виднелся свет, но у нее не было сил к нему подняться. Руки и ноги отяжелели и не хотели двигаться, время в этом странном мокром мирке, казалось, остановилось. Пока отец – он подоспел как раз вовремя, услыхав отчаянный визг сестры, – не вытянул ее на поверхность, Роза была уверена, что навсегда останется в этом мглистом и мутном зазеркалье.

Точно так же Роза чувствовала себя сейчас, пребывая в глубинах комы уже две недели. Она понимала, что там, на поверхности, что-то происходит – слышались голоса и звуки, приглушенные и неразборчивые, издалека едва брезжил свет, ощущалось какое-то движение. Руки и ноги стали тяжелыми, как тогда, в обержанвильском ручье. Но она знала, что отец давно умер, он уже не вытащит ее на свет из пугающего подводного мира. Некому о ней позаботиться, а плавать она так до сих пор и не научилась.

Тогда в Обержанвиле маленькая Роза страстно хотела, чтобы ее спасли. Она стремилась наружу, наверх, к жизни. А сейчас вовсе не была уверена, что хочет этого. Может быть, настало время ухода, и ей пора уплыть прочь. Может, мглистый подводный мир ей сейчас ближе, чем яркий свет, которого она почти не различает.

Там оставалась Хоуп, Роза это знала. И Анни. Но у них все будет хорошо. Хоуп сильная, только недооценивает себя, а Анни расцветет и станет чудесной девушкой. Роза не может остаться с ними навсегда и вечно их защищать.

Наверное, пришло наконец ее время. Наверное, и он где-то здесь, в этих пучинах, где-то в туманном мире, который, видимо, существует между жизнью и смертью. Розе отчаянно не хватало звезд, ее звезд. А как холодно и одиноко было ей без неба, которое по вечерам укрывало ее, напоминая о тех, кого она так любила.

Роза была уверена, что умирает; ей начали слышаться голоса призраков из прошлого. Она поняла, что жизнь подошла к концу, потому что узнала голос своего брата, Алена – только взрослый, низкий. Вот таким она и представляла себе этот голос, когда мечтала, как бы все было, если бы Ален выжил и повзрослел.

– Это ты спасла меня, Роза, – снова и снова повторял далекий голос на ее родном языке. – C’est toi qui m’as sauv, Rose.

Мысленно Роза закричала в ответ:

– Я не спасла тебя! Я позволила тебе умереть! Я трусиха!

Но слова не сорвались с ее губ, а если это и случилось, все равно – Роза понимала – они потерялись бы в глубинах ее нынешнего таинственного мира. Она могла только слушать, и она слушала голос своего любимого брата, который продолжал с ней разговаривать.

– Ты научила меня верить, – шептал он ей. – И пожалуйста, перестань себя винить. Ведь именно ты меня спасла, Роза.

Неужели, думала Роза, это прощение, о котором она молила всю жизнь, хотя и не считала, что заслуживает его. Или просто очередная злая шутка старческого слабоумия, разрушавшего в последние годы ее мозг? Она больше не доверяла собственным глазам, ушам, ведь они так часто обманывали ее.

А потом он вдруг начал шептать ей:

– Ты должна проснуться, Роза. Хоуп и Анни, кажется, разыскали Жакоба Леви.

Тогда она поняла, что разум окончательно покинул ее, потому что это было совершенно невозможно. Жакоб умер. Давно умер. Хоуп никогда и не слыхала о нем. Роза никогда больше его не увидит.

Если бы только возможны были слезы в этом мрачном, бездонном море, Роза непременно бы расплакалась.

Глава 23

Мы едем от Элиды домой, и я замечаю, как глаза Анни блестят в темноте, так и сияют в отраженном свете.

– Завтра же поезжай в Нью-Йорк, мамочка, – заявляет она. – Ты должна его там разыскать.

Я киваю. По понедельникам в кондитерской все равно выходной, а если бы и не так, все равно ждать дольше просто невозможно.

– Мы с тобой выедем рано утром, – предлагаю я Анни, – сразу как встанем.

Дочь крутит головой.

– Я не смогу с тобой поехать, – с несчастным видом говорит она, – у меня завтра большая контрольная по общество-знанию.

– Какая ты у меня ответственная. – Я делаю паузу. – А ты к ней готовилась?

– Ну мам! – Анни возмущена. – Конечно! Фу.

– Молодец. Знаешь, что? Поедем тогда в Нью-Йорк во вторник. Во вторник сможешь прогулять уроки?

Анни мотает головой.

– Нет, ты должна ехать прям завтра, мам.

Я искоса смотрю в ее сторону и снова перевожу взгляд на дорогу.

– Детка, я готова подождать тебя.

– Нет, – ответ следует моментально. – Ты должна отыскать его как можно скорее. А то еще не успеем – вдруг времени остается совсем мало, а мы даже об этом не догадываемся?

– Состояние Мами сейчас стабилизировалось, – успокаиваю я дочь. – Она еще поживет.

– Да ладно, мам, – тихо говорит Анни, помолчав. – Ты сама в это не веришь. Ты прекрасно знаешь, что она может умереть в любой момент. Поэтому нужно съездить за Жакобом Леви как можно скорее, раз уж он совсем недалеко.

– Но Анни… – начинаю я.

– Нет, мама, – строго обрывает она, словно родитель она, а я ребенок. – Завтра же поезжай в Нью-Йорк. Привези сюда Жакоба Леви. Не подведи Мами.

Заехав на обратном пути в больницу, посидев чуть-чуть с Мами и отправив Анни спать, я сижу на кухне с Аленом. Мы пьем кофе без кофеина, и я пересказываю ему все, что мы узнали от Элиды и ее бабушки.

– Беса, – тихо повторяет он. – Какая благородная концепция. Обязательство помогать ближнему.

Ален неторопливо помешивает свой кофе, делает глоток.

– Так ты едешь завтра в Нью-Йорк? Одна?

Я киваю. Потом, чувствуя себя ужасно глупо, выпаливаю скороговоркой:

– Вообще-то я думала, может, спросить, вдруг Гэвин захочет со мной поехать. Просто он столько помогал нам в этом деле, с самого начала, понимаешь?

Ален улыбается.

– Это хорошая мысль. – Помолчав, он вдруг добавляет: – Знаешь, нет ничего дурного в том, чтобы полюбить Гэвина, Хоуп.

Я так ошарашена его бесцеремонностью, что чуть не поперхнулась кофе.

– Я вовсе не влюблена в Гэвина, – пытаюсь я выговорить сквозь кашель.

– Да влюблена, конечно же, – возражает Ален. – И Гэвин любит тебя.

На это я просто хохочу, но чувствую, что щеки пылают, а ладони вдруг делаются мокрыми от пота.

– Чепуха какая!

– Почему же чепуха? – не понимает Ален. Я мотаю головой.

– Ну, для начала у нас нет ничего общего. Теперь смеется Ален.

– У вас очень даже много общего. Я же наблюдал за вами, я вижу, как вы с ним разговариваете. Как ему удается тебя рассмешить. Как вы обсуждаете с ним любую тему.

– Ну… просто он хороший человек, – мямлю я. Ален накрывает мои руки своими.

– Ему небезразлично, что с тобой происходит. И, признаёшь ты это или нет, для тебя тоже важно, что происходит с ним.

– Но это еще не значит, что у нас есть что-то общее, – упрямлюсь я.

– Он заботится об Анни, – мягко говорит Ален. – Ты не можешь отрицать, что вас это объединяет.

Я долго молчу.

– Ну да, – нехотя признаю я. – Он заботится об Анни.

– Такое не каждый день встречается. – Ален гнет свою линию. – Только вспомни, как он помогал ей, когда мы были в Париже, а Розу отвезли в больницу. Он все для них делал. И для тебя.

Я опускаю голову.

– Знаю. Знаю. Он хороший парень.

– Дело не только в этом, – настаивает Ален. – Объясни, почему ты мне не веришь?

Дернув плечом, я отворачиваюсь.

– Начать с того, что он на семь лет меня моложе. Ален опять смеется.

– Твоя бабушка вышла за христианина, хотя была иудейкой. Ты только что побывала в гостях у женщины, мусульманки, которая замужем за евреем-христианином и счастлива. Если уж такие серьезные препятствия, как религиозные разногласия, оказываются преодолимым, неужели ты всерьез думаешь, что семь лет разницы в возрасте вообще играют какую-то роль?

Я пожимаю плечами.

– Прекрасно. Но у меня, между прочим, ребенок.

– Конечно. Только я не понимаю, чему это мешает.

– Ты пойми, ему же всего двадцать девять лет. Не могу же я требовать, чтобы он взвалил на себя ответственность за подростка-девочку.

– Ты его, по-моему, еще не просила, – хмурится Ален, – а он тут как тут, уже берет на себя эту ответственность. Разве ты не видишь, что он уже сам принял решение?

Я все ниже склоняю голову.

– Знаешь, для моей матери на первом месте всегда были мужчины. Я всегда ощущала, что не очень-то ей нужна. Ее жизнь вращалась вокруг того, с кем она встречалась в данный момент. Я поклялась, что моему ребенку никогда, никогда не придется испытать ничего подобного.

– Ты – не твоя мать, – помедлив, говорит Ален.

– Но что если я ею стану? – произношу я сдавленным голосом. – Вдруг теперь, в разводе, как раз и пойду по ее стопам? Не могу себе такого позволить. Анни для меня всегда будет главнее всех.

Чувствую, как по щекам текут слезы – я, оказывается, плачу. – А вдруг он меня обманет, обидит? – почти выкрикиваю я. – Вдруг я ему поверю, а он мне сердце разобьет? А если он обидит Анни? Она и так уж натерпелась от своего папаши, я просто не вынесу, если окажется, что еще и я ее предала.

Ален треплет меня по руке.

– Ты права, определенный риск есть, – говорит он. – Но в жизни всегда приходится рисковать. А иначе как жить?

– Мне и сейчас неплохо живется, мы счастливы, – всхлипываю я. – Может, лучше довольствоваться тем, что есть. Откуда ты знаешь, что Гэвин все это не разрушит?

– А я и не знаю, – отвечает Ален. – Но есть только один способ проверить.

Он встает, берет мой мобильник с кухонного стола, где тот заряжается.

– Позвони ему. Предложи поехать завтра с тобой. Тебе пока не нужно принимать никаких решений. Но открой дверь, Хоуп. Открой дверь, в которую он мог бы войти.

Я беру у него телефон и прерывисто вздыхаю.

– Хорошо.

Анни поднимает меня в три часа ночи. Я пью на кухне кофе, просматривая попутно вчерашнюю газету, а она жует рисовые хлопья, запивая апельсиновым соком из стакана, и посматривает на меня.

– Значит, мистер Кейс согласился? – уточняет Анни. – Он едет с тобой?

– Да, – я откашливаюсь. – Обещал подъехать к четырем.

– Хорошо, – комментирует моя дочь. – Мистер Кейс очень клевый. Тебе так не кажется?

Я внимательно изучаю кофе в своей кружке.

– Да, он хороший, – осторожно соглашаюсь я.

– Он классно умеет все исправлять. Я подозрительно смотрю на нее.

– Ну да, разумеется, это его профессия. Анни смеется.

– Да нет, я не о том. В смысле, он, типа, помогает в трудную минуту и все такое. Ему, типа, нравится помогать людям.

Я улыбаюсь.

Страницы: «« « ... 1314151617181920 » »»