Забвение пахнет корицей Хармель Кристин
30 декабря, на другой день после отъезда Алена в Париж, в дверях кондитерской появляется Анни. Сейчас два часа дня – предполагалось, что в это время они будут играть у нас дома с Донной, ее подругой. Мама Донны согласилась, что девочки уже достаточно взрослые и можно рискнуть оставить их без присмотра на пару часов.
– Что случилось? – моментально настораживаюсь я. – А где Донна?
– Пошла домой. – Анни улыбается. – Тебе звонили.
– Кто?
– Мистер Эванс. – Анни называет имя единственного в городе адвоката по наследственным делам. – Мами оставила завещание.
Я машу рукой.
– Это какая-то ошибка. Мы бы давно уже об этом знали. Мами умерла месяц назад.
Анни лукаво наклоняет набок голову.
– Что же я, вру, что ли?
Я открываю было рот, чтобы ответить, но она продолжает:
– Он сказал, что Мами, типа, просила, чтобы он позвонил нам 30 декабря, не раньше. Потому что там еще есть письмо, а Мами хотела, чтобы ты его прочитала только в канун Нового года.
Я с недоверием смотрю на дочку.
– Ты шутишь?
Анни пожимает плечами.
– Так сказал мистер Эванс. Позвони ему, раз мне не веришь.
Итак, я звоню Тому Эвансу, одному из тех мужчин, которые напропалую встречались с моей матерью, когда я была ребенком. Он сообщает мне в своей суховатой манере, что действительно существует завещание и действительно имеется письмо. Я могу зайти, чтобы их получить, в любое время, хотя сегодня суббота и на носу праздники.
– Закон всегда на страже, – провозглашает он, и я подавляю невольный смешок. В городке любой знает: заглянув в офис Тома Эванса, его скорее застанешь дремлющим в обнимку с бутылкой виски, чем за работой.
На следующий день я закрываю кафе пораньше и отправляюсь в офис Тома, расположенный всего в нескольких кварталах от нас по Мейн-стрит. Солнце ярко светит, но я знаю, что буквально через пару часов оно нырнет в море, в последний раз в этом году. Анни проводит вечер с отцом, который согласился отвезти ее, Донну и еще двух девочек в Четем, на шумное празднование Первой ночи[18] нового года. Я же твердо намерена провести вечер в одиночестве на пляже, даже несмотря на то, что придется укутаться в несколько теплых шерстяных свитеров, чтобы защититься от холодного ветра с залива. В последнее время я часто думаю о бесчисленных вечерах, когда Мами смотрела на свои звезды. Вот и я хочу проводить уходящий год так же, любуясь небом там, где на него открывается самый лучший вид.
Сняв куртку и шапку, я просовываю голову в кабинет Тома Эванса. Том клюет носом за столом, впрочем, бутылки виски в поле зрения не наблюдается. Я немного выжидаю, прежде чем постучать. Ему, должно быть, сейчас под семьдесят; я помню, что они с моей матерью закончили школу в один год, и на мгновение при виде его ощущаю ностальгию и тоску по маме.
Я легонько барабаню пальцами в дверь, и Том мгновенно просыпается. Он начинает перекладывать бумаги на столе, шумно прочищает горло, пытаясь сделать вид, что и не думал спать.
– Хоуп! – восклицает он. – Входи, входи!
Я захожу в кабинет, и он жестом приглашает меня занять один из стоящих перед столом стульев. Поднявшись, он перебирает бумаги в шкафу для документов, мимоходом отпуская замечания о том, как быстро растет Анни и до чего Лили, его внучке, пришлись по вкусу имбирные пряники, которые он купил в нашей кондитерской, когда ехал на Рождество в Плимут к своей сестре.
– Я рада, что ей понравилось, – отвечаю я. – Это был один из любимых бабушкиных рецептов, она пекла их к каждому празднику.
Когда мне было столько же лет, сколько сейчас Анни, я на полном серьезе считала себя главным глазировщиком пряников: мне было доверено украшать фигурки пряничных человечков шапочками, перчатками, а иногда даже наряжать самого Санту.
– Я помню, – улыбается мне Том. Он наконец извлекает из шкафа нужную папку и возвращается за стол. – Лили уже велела мне сделать у тебя заказ на будущий год. Она спрашивает, не можешь ли ты испечь пряничных человечков на коньках.
Я смеюсь:
– Она катается на коньках?
– В прошлом году помешалась на верховой езде, потом на балете, а теперь вот фигурное катание, – объясняет Том. – Даже не знаем, чем она увлечется в следующие зимние каникулы.
– Боюсь, – говорю я с улыбкой, – что к следующим зимним каникулам кондитерской может уже не быть.
У Тома округляются глаза.
– Как?
– Вот так, – киваю я. – Банк отзывает ссуду. Мне нечем расплатиться. Так что нам предстоят нелегкие годы.
Том сидит какое-то время молча, будто потеряв дар речи. Надев очки, он извлекает из папки одну из бумаг и внимательно ее изучает.
– Знаешь, будь это в фильме вроде «Этой прекрасной жизни», я бы сейчас сказал, что все жители города объединятся и сообща помогут тебе сохранить кондитерскую.
Я смеюсь.
– Точно. А Анни бегала бы и сообщала каждому, что всякий раз, как прозвенит колокольчик, у ангела появляются крылья.
Обожаю этот фильм; мы с Анни как раз смотрели его в канун Рождества вместе с Аленом.
– А ты действительно хочешь спасти кондитерскую? – спрашивает Том, помолчав. – Будь у тебя выбор, может, ты предпочла бы заняться чем-то другим?
Я с минуту обдумываю вопрос.
– Нет. Я всерьез хочу ее сохранить. Не знаю, что бы я вам ответила еще несколько месяцев назад. Но сейчас она значит для меня слишком много. Это – мое наследие, и с некоторых пор я это ощущаю. – Я хмыкаю, снова вспомнив кино. – Ну так где же щедрые горожане, а? Что-то, когда нужна помощь, их не видно.
– Хм-м-м, – мычит Том. Он еще какое-то время изучает документ, потом, сняв очки, смотрит на меня с таинственной улыбкой. – Что, если я скажу, что тебе не нужны горожане, чтобы спасти кондитерскую?
Я не понимаю, о чем он.
– Что?
– Позволь мне поинтересоваться, – продолжает Том, – сколько тебе нужно денег, чтобы покрыть все расходы по кондитерской и вернуть ее в свое полное распоряжение?
Фыркнув, я отворачиваюсь. Задай этот вопрос любой другой, он прозвучал бы возмутительно грубо. Но я знаю Тома всю жизнь, и это, конечно, не бестактность – он просто прямой человек.
– Больше, чем у меня есть, – отвечаю я наконец. – Намного больше.
– Хм. – Том снова водружает очки на нос и щурится, глядя на страницу. – А скажи, трех с половиной миллионов было бы достаточно?
Поперхнувшись, я закашливаюсь.
– Что?
– Три с половиной миллиона, – спокойно повторяет он и глядит на меня поверх очков. – Могут они решить твою проблему?
– Ого, более чем! – У меня вырывается неловкий смешок. – А вы решили купить мне билетик Рождественской лотереи, что ли?
– Нет, – следует ответ. – Так уж случилось, что именно такой суммой располагал Жакоб Леви, в банковских счетах и ценных бумагах. Помнишь, ты обратилась ко мне в прошлом месяце насчет его похорон и дала мне имя его адвоката в Нью-Йорке? Того, чью контактную информацию вы нашли у Жакоба в бумагах?
– Как не помнить, – бормочу я. Хотя Жакоб больше не женился и не имел других родственников, я понимала, что мы обязаны уведомить хоть кого-то во Франции о его смерти, тем более что похоронить его мы решили здесь, на Кейп-Коде. Тогда Гэвин помог мне разобраться в документах Жакоба и выйти на упомянутого там адвоката.
– Так вот, выяснилось, что свое состояние Жакоб Леви завещал твоей бабушке или ее прямым наследникам, – продолжает Том. – Он твердо верил, что она жива и что он ее найдет. Так сказал мне адвокат.
– Погодите, но… – У меня срывается голос, и я умолкаю, пытаясь осознать услашанное.
– Ты – ближайшая наследница по прямой линии Розы Дюран Маккенна, которая, как мы теперь, конечно, знаем, носила прежде имя Розы Пикар, – рассказывает Том. – Состояние Жакоба теперь твое.
– Погодите, – повторяю я, пытаясь вникнуть. – Вы хотите сказать, что у Жакоба было три с половиной миллиона долларов?
Том кивает.
– И еще я хочу сказать, что теперь у тебя есть три с половиной миллиона. Не сразу, конечно, оформление документов займет какое-то время. – Том снова начинает рыться в бумагах. – Судя по всему, прибыв в Соединенные Штаты, ваш Жакоб начал с помощника на кухне в отеле, прошел путь до управляющего того же отеля, а со временем сделался его совладельцем. Так объяснил его адвокат. Судя по всему, он стал миллионером к 1975 году и с того времени активно помогал людям, пережившим холокост. Продав свой первый отель, он приобрел семь земельных участков под застройку, которые приносили хорошую прибыль, а три года назад выгодно продал свою долю. Большая часть этих денег пошла на организацию благотворительного фонда. Оставшиеся – три с половиной миллиона – предназначены тебе.
– Он никогда не упоминал об этом, – ошарашенно говорю я. Том разводит руками.
– Его адвокат сказал, что Леви был очень скромен. Жил всегда очень экономно. Тратился только на частных детективов, пытаясь разыскать твою бабушку. Но он не знал вымышленного имени, под которым она уехала из страны. Так и не сумел разыскать ее.
– Боже, – шепчу я.
Новость по-прежнему не укладывается у меня в голове.
– Но это еще не все, – кивнув, заявляет Том. – Бабушка твоя тоже оставила небольшое состояние. Конечно, оплата проживания в интернате с медицинским уходом изрядно его уменьшило, но кое-что все же осталось. Конечная сумма – около семидесяти пяти тысяч долларов. Достаточно, полагаю, чтобы выплатить остаток кредита за дом твоей мамы.
– Невероятно… – пораженная, я только качаю головой.
– И наконец, – прибавляет Том, – вот письмо. Твоя бабушка прислала мне его в сентябре. Конверт запечатан. В адресованной мне записке, приложенной к письму, твоя бабушка попросила меня передать его тебе в канун Нового года, в конце года ее смерти.
Я не отвечаю, мешает комок в горле. Смахнув с ресниц слезы, я вижу, что Том протягивает мне через стол длинный конверт.
– Вы знаете, что там написано? – спрашиваю я, обретя голос.
Том отрицательно мотает головой.
– Советую тебе пойти домой и там прочитать. Мне нужна только твоя подпись в нескольких местах, чтобы немедля переправить бабушкины деньги на твой счет. Адвокат Жакоба Леви уже занимается улаживанием формальностей, так что скоро ты получишь и его деньги тоже. Думаю, это произойдет достаточно быстро. Я тем временем переговорю, если хочешь, с Мэттом из банка.
Я охотно соглашаюсь.
– Передайте ему, что я полностью выкупаю кафе-кондитерскую. Больше никаких сделок с банком. Я хочу, чтобы она всегда принадлежала моей семье.
– Так точно, – по-военному отвечает Том. Он медлит, глядя на меня, потом осторожно окликает: – Хоуп?
– А?
Вздохнув, он отворачивается к окну.
– Твоя мама гордилась бы тобой, я уверен. Я не могу с этим согласиться.
– Вряд ли. Я всегда ее только разочаровывала. Подозреваю, она вообще предпочла бы, чтобы меня не было.
Никогда прежде я не произносила вслух таких слов, и сейчас сама не понимаю, зачем говорю это Тому Эвансу.
– Это не так, Хоуп, – мягко отвечает Том. – Твоя мама была непростым человеком. Да ты и сама знаешь. Но, замечала ты или нет, средоточием ее жизни была ты.
– Вовсе не я, – возражаю я. – Вы были центром ее жизни. Вы и другие мужики, которые то входили в ее жизнь, то исчезали. Не обижайтесь.
– Я и не обиделся.
– Она как будто всю жизнь искала что-то и не могла найти, – делюсь я с ним.
– Под конец жизни она, по-моему, нашла то, что искала, – неожиданно замечает Том. – Но, возможно, было слишком поздно, и она не успела донести это до тебя.
Я поднимаю глаза:
– Вы о чем? Он вздыхает.
– Она постоянно твердила, как это ужасно, что она так холодна и не может дать никому тепла и заботы.
– Она вам это говорила? – А мне всегда казалось, что мать не настолько самокритична. К тому же я, откровенно говоря, не догадывалась, что они с Томом общались. Я считала, что мужчины, с которыми она больше не имела дела, переставали для нее существовать навсегда. Удивительно, она, оказывается, снова впустила его в свою жизнь.
Том пожимает плечами.
– О чем только мы с ней не говорили. Особенно перед ее уходом. Мне кажется, твоя мать многое переоценила и о многом пожалела. Только в самом конце жизни, Хоуп, она поняла – то, за чем она всю жизнь гонялась, на самом деле было совсем рядом.
Я растерянно моргаю.
– О чем это вы?
– Она любила тебя. Куда сильнее, чем сама понимала в молодости. По-моему, она всю жизнь искала любви, сомневаясь в том, что сама на нее способна. А под конец ясно увидела, что любовь все это время была здесь, возле нее. В тебе. И что, пойми она это раньше, все могло бы сложиться по-другому.
Я не знаю, что сказать. Просто молчу и смотрю на него.
– Ну, отправляйся читать бабушкино письмо, Хоуп, – ласково говорит Том. – Если хочешь чему-то научиться у своей матери, извлеки из ее жизни урок и не гоняйся за тем, что уже и так рядом, прямо у тебя под носом.
Вечером я звоню Анни и сообщаю о наследстве Жакоба, которого с лихвой хватит, чтобы выкупить кондитерскую, оплатить ей обучение в колледже – и еще останется огромная сумма. Слушая восторженный писк и визг на другом конце линии, я улыбаюсь и обещаю себе, что буду больше стараться. Все наладится. Она у меня классная девчонка, а вот мне нужно приложить усилия, чтобы стать хорошей мамой. Возможно, я способна в этом качестве на большее, чем сама думаю.
Я велю Анни как следует повеселиться на празднике, а она обещает позвонить после двенадцати – к этому времени они всей компанией уже будут у Роба, где и останутся на ночевку.
В самом начале двенадцатого я усаживаюсь наконец перед камином с письмом Мами. Распечатываю конверт трясущимися руками – в нем последняя весточка от Мами. Может, там бессмыслица, навеянная болезнью Альцгеймера, – и я готовлю себя к этому разочарованию, – а может, что-то такое, что я буду всегда хранить как сокровище. Все равно ее уже нет. Нет Жакоба. Нет мамы. Анни вырастет и лет через шесть выпорхнет из дома. Я заворачиваюсь в плед – тот самый, который связала бабушка, когда мне было шесть лет, – и стараюсь гнать прочь мысль об одиночестве.
Письмо датировано 29 сентября. День, когда мы возили Мами на море. День, когда она передала мне список имен. Первый вечер Рош а-Шана. Вечер, с которого все началось. Сердце колотится, я набираю в грудь воздуха.
Дорогая Хоуп, так начинается письмо. Следующие десять минут я читаю. Сначала торопливо пробегаю глазами, а потом, со слезами на глазах, перечитываю снова, на этот раз медленнее. Мысленно я будто слышу, как говорит Мами, обдумывая, тщательно взвешивая каждое слово, в ушах звучит ее певучий французский акцент.
Глава 32
Роза
Дорогая Хоуп.
Я села сегодня за письмо тебе, потому что догадываюсь – судя по всему, это последний шанс. Мне осталось немного, ясность мысли уходит. Ты получишь это письмо уже после моей смерти, и я хочу, чтобы ты знала – я была к ней готова. Я прожила долгую жизнь, и в ней было много прекрасных моментов, но сейчас, под конец, ко мне вернулось прошлое, и я больше не могу этого вынести.
Сегодня вечером, если сумею остаться в здравом уме, я передам тебе список имен, которые навечно выжжены в моем сердце и написаны на небесах. К тому времени, как ты прочтешь это письмо, для тебя, скорей всего, уже не будет секретом, что многое в моей жизнью было ложью. Но лгать меня вынудили обстоятельства: во-первых, чтобы спасти жизнь твоей матери, а во-вторых, чтобы спастись самой.
Не знаю, сумеешь ли ты сама докопаться до правды. Надеюсь на это. Ты заслуживаешь того, чтобы все знать. Наверное, мне давно уже следовало обо всем тебе рассказать. Но я хранила обещание, которое дала твоему дедушке. Сказать правду тебе или твоей матери означало бы предать его. А ведь он был чудесным человеком, прекрасным мужем, любящим отцом и дедом. Я совсем не хочу его предавать. Но в последние несколько месяцев, когда из темноты моей памяти все чаще всплывает прошлое, я чувствую, что просто не имею права унести эту тайну с собой в могилу. А ты, повторяю, достойна того, чтобы знать, кто я и кто ты.
Я малодушна. Это первое, что ты должна обо мне узнать. Я малодушно бегу от прошлого. Куда проще стать новым человеком, чем иметь мужество открыто взглянуть в лицо своему прошлому, на допущенные тогда ошибки. Я малодушна потому, что предпочла потерять саму себя в этой новой жизни.
Если ты ездила в Париж, то уже знаешь, что прежде я носила фамилию Пикар. Я росла в большой еврейской семье. Мой отец был врачом. Мать происходила из семьи польских переселенцев, ее родители держали кондитерскую, совсем как ты сейчас. У меня было две сестры, три брата. Все они погибли. Все. Я смирилась с этим, но виню себя в том, что не уберегла их. Это чувство вины не оставляет меня ни на один день.
Был еще один человек, о котором ты должна узнать, его имя Жакоб Леви. Я не произносила этого имени с 1949 года – с того дня, как твой дедушка вернулся и сообщил, что Жакоб Леви погиб в Освенциме. С тех пор каждый вечер я смотрю в небеса и ищу его. Но не могу найти.
Жакоб, моя дорогая Хоуп, был любовью всей моей жизни. Я, конечно, любила и твоего дедушку, не хочу, чтобы ты хоть на миг усомнилась в этом. Но в жизни, как мне кажется, каждому отпущена лишь одна настоящая, великая любовь, и для меня это был Жакоб. Большинству вообще так и не удается найти свою единственную любовь. Уже состарившись, я поняла, что, замкнув свое сердце, я, вероятно, лишила тебя возможности найти такую любовь, как обрекла на это и твою мать. Если человека не учат, как любить, ему трудно найти путь к своей любви. Прошу, не принимай в свою жизнь такое мое наследство.
Знаю, что я все сделала неправильно. Узнав, что Жакоба больше нет, я закрыла свое сердце и не знала, как снова его открыть. Может, просто не хотела. Но из-за этого я не смогла как следует любить твою маму и тем испортила жизнь ей – и, кажется, тебе тоже. Невозможно выразить, как горько я раскаиваюсь и сожалею об этом. Я потерпела крах с вами обеими. Уповаю только на то, что тебе еще не слишком поздно исправить какие-то ошибки в своей жизни.
Жакоб умер, не успев познакомиться с твоей мамой, с тобой и Анни – судьба сыграла со всеми нами жестокую шутку. Ведь твоя мама – дочь Жакоба. Ты – его внучка. Тед, которого ты любила как своего дедушку, знал обо всем с самого начала и растил вас обеих как родных. Когда мы только познакомились, ему уже было известно, что из-за полученного ранения он никогда не сможет иметь детей. Он дал мне новую жизнь, а я ему – семью. Мы оба сознательно пошли на такую сделку, и я никогда об этом не пожалела. Тед был прекрасным человеком, я не заслуживала такого мужа. Надеюсь, из-за моего признания ты не станешь любить его меньше – это бы означало, что я провалила и последнее в своей жизни важное дело. Он был и навсегда останется твоим дедушкой.
Я не знала наверняка, что Жакоб мертв, до 1949 года, хотя и раньше, еще до нашей женитьбы с твоим дедушкой, многие мне говорили, что он погиб в Освенциме. Только я им все равно не верила. Отказывалась верить. Потому что я сразу бы почувствовала, что его больше нет. Так как же получилось, спросишь ты, что я вышла замуж за твоего дедушку, если была уверена, что Жакоб вернется?
Это мой самый ужасный поступок в жизни. Твой дедушка так никогда и не узнал, что мы с Жакобом тайно поженились всего за несколько месяцев до того, как я сбежала из Парижа. Он не знал, что твоя мать была зачата в нашу первую брачную ночь. Делая мне предложение, Тед не догадывался, что возращение Жакоба автоматически аннулировало бы наш с Тедом брак. Я же изначально была к этому готова. И так жила всю жизнь. Готовая бросить его немедленно, вернись ко мне Жакоб. Разумеется, это было чудовищно несправедливо по отношению к Теду. Но выйти за Теда до рождения ребенка означало, что малютка – твоя мать – родится гражданкой Америки. Что она будет свободна. Что никто не сможет поместить ее в концлагерь. А за ее судьбу отвечала я – и это тогда было самым важным, превыше всего прочего. Я не могла позволить себе роскошь отказать американцу. Нужно было спасать твою маму, она же была моим ребенком и – последней частичкой, оставшейся мне от Жакоба.
Мы с твоим дедушкой прожили вместе хорошую жизнь, и я очень сильно любила его, хотя и иначе, чем Жакоба. Я просто не могла не полюбить его – он был прекрасным отцом Жозефине, а потом стал чудесным дедушкой для тебя. Он окружил вас обеих такой любовью, на которую я была неспособна. Мне кажется, сердце разрывалось бы каждый раз, как я видела тебя с ним – если бы много лет назад оно не превратилось в кусок льда. Сама того не желая, я утаивала свою любовь от него, и от твоей мамы, и от тебя, и от Анни.
Боюсь, это единственное, что останется вам от меня в наследство, – холодное сердце.
Я понимаю, что ты видела меня только такой. Но я хочу, чтобы ты знала: так было не всегда. Много лет тому назад я была веселой и свободной. Я любила, всей душой, безоговорочно, и даже не догадывалась, какую страшную боль способна причинять любовь. Как я хотела бы, чтобы ты посмотрела на тогдашнюю меня. Как хотела бы, чтобы ты встретила Жакоба, ведь и он полюбил бы тебя до глубины души. Он бы гордился тобой. Вместо этого я совершила все ошибки, какие только можно – и вот пришло время мне оставить этот мир, а похвастаться нечем.
Я всей душой надеюсь, что ты не повторишь моей судьбы. Я желаю, чтобы ты научилась, смогла открыть свое сердце. Свое я держала на замке много лет, потому что боялась – но это было ошибкой. Жизнь – это цепь возможностей, и нужно иметь мужество использовать их, пока не прошло твое время, не оставив ничего, кроме горького сожаления.
Твоя жизнь еще впереди, у Анни тем более. Научись позволять другим любить себя, моя Хоуп, моя Надежда, ты этой любви заслуживаешь. Научись любить смело, ничего не боясь. Любовь – сила, и куда более мощная, чем ты можешь себе представить. Сейчас и я это понимаю, но, к сожалению, слишком поздно.
Я желаю тебе, милая Хоуп, прожить полную, настоящую жизнь. Проживи ее вольно в стране, где тебе позволено быть тем, кто ты есть. Проживи ее, зная, что Бог существует повсюду, где бы ты ни оказалась, – Он живет среди звезд. Я желаю тебе счастливой жизни со счастливым концом, совсем как в сказках, которые я тебе рассказывала, когда ты была маленькой девочкой. Но ты сама должна стремиться к такой жизни, рваться к ней всем сердцем. Потому что, только любя и имея мужество быть любимой, можно обрести Бога, который существует прежде всего в наших сердцах.
Я буду любить тебя всегда,
Мами
Глава 33
Я дочитываю письмо, заливаясь слезами. Отложив его и обеими руками придерживая плед, шлепаю к задней двери и выхожу на веранду, вдыхая морозный ночной воздух. Я плотнее натягиваю на плечи плед Мами и представляю вдруг, будто это она обнимает меня в последний раз.
– Ты здесь? – шепотом спрашиваю я пустоту. Издалека, возможно с залива, до которого отсюда не больше квартала, доносятся приглушенные возгласы – люди провожают старый год, до окончания которого осталось меньше часа. Я думаю о том, что многое можно начать сначала, и обо всем том, чего уже не исправить.
Подняв лицо к небу, я пытаюсь найти те звезды, на которые всегда смотрела Мами. Сначала нахожу Большую Медведицу – и следую вдоль линии, образованной двумя звездами ковша, как она меня учила, – и наконец, вижу ее, Полярную звезду. Она мерцает над головой, указывая на север. Возможно, приходит мне в голову, она указывает мне, где находится рай. Мне хочется понять, что искала там бабушка все эти годы.
Не знаю, долго ли я стою так, задрав голову к небу, когда замечаю вдруг едва уловимое движение на участке неба между Медведицей и Полярной звездой. Я щурюсь, моргаю и вдруг – я вижу их.
На чернильно-темном фоне, такие бледные, что я едва их различаю, сразу за Полярной звездой, две звездочки летят, уносясь все дальше в небеса. Прежде мне не раз приходилось любоваться звездами: ночи на Кейпе достаточно темные, так что мы можем разглядеть в глубинах неба куда больше звезд, чем остальные жители Восточного побережья. Подростком я подолгу сидела ночами, считая звезды, в надежде увидеть хоть одну падающую.
Но эти звездочки совсем другие. Они не падают. Они уверенно летят своей дорогой сквозь ночной небосклон, сияя и мерцая во мраке, радостно, точно кружатся в танце.
Оторопев, я слежу за их полетом. Звуки Земли – отдаленный смех, чуть слышное бормотание чьего-то телевизора, шум прибоя на берегу – пропадают, и я, окруженная тишиной, смотрю, как звездочки уменьшаются, уменьшаются и, наконец, исчезают совсем.
– Прощай, Мами, – шепчу я, когда они скрываются из вида. – Прощай, Жакоб.
И мне верится, что ветер, поднявшийся в это мгновение, уносит мои слова наверх, к ним.
Я еще с минуту стою, глядя в небо, пока холод не пробирает меня до костей, а потом возвращаюсь в дом и беру с кухонного стола мобильник. Первым делом я звоню Анни и улыбаюсь, услышав ее голос.
– Мам, все в порядке? – спрашивает она. В трубке слышны звуки – праздник в Чатеме в самом разгаре. Там музыка, смех, радость.
– Все отлично, – отвечаю я. – Я просто хочу, чтобы ты знала: я тебя очень люблю.
Анни отвечает не сразу.
– Я знаю, – говорит она наконец. – Я тоже тебя люблю, мам. Я еще позвоню позже.
Я желаю ей хорошо повеселиться и даю отбой. После этого секунд тридцать просто смотрю на трубку, потом листаю список номеров и снова нажимаю на кнопку вызова.
– Хоуп? – Голос у Гэвина низкий и теплый. Я перевожу дыхание.
– Бабушка оставила мне письмо, – начинаю я с места в карьер. – Я только что его прочитала.
Он долго молчит, а я готова убить себя за то, что не умею найти нужных слов.
– С тобой все в порядке? – спрашивает он наконец.
– В полном порядке, – отвечаю я и понимаю, что это правда. У меня все отлично, и теперь я уверена, что так будет и дальше. Но чего-то все же недостает. Не хочу тратить целую жизнь, дожидаясь, пока все сложится, как это произошло с Мами. А моя мама вообще так ничего и не дождалась. – Прости меня, – торопливо заговариваю я. – Прости за все. За то, что отталкивала тебя. Что притворялась, будто ты для меня ничего не значишь.
Он ничего не отвечает, и в полной тишине глаза у меня медленно наполняются слезами.
– Гэвин, – говорю я и перевожу дух. – Гэвин, я хочу тебя видеть.
В трубке слышно его дыхание. Между нами повисает затяжное молчание, и мне становится ясно, что я его потеряла.
– Прости, – прерываю я паузу и смотрю на часы: 11:42. – Извини меня. Уже поздно.
– Хоуп, – наконец раздается голос Гэвина. – Никогда не бывает слишком поздно.
Через пятнадцать минут я слышу, как по дорожке подъезжает его джип. Гэвин успевает влететь в калитку до того, как часы начинают отбивать полночь. Я уже жду его, оставив входную дверь нараспашку – неважно, что в дом втекает ночной холод. Все это сейчас не имеет значения.
– Привет, – говорит Гэвин, следом за мной проходя в калитку.
– Привет, – отзываюсь я. Мы глядим друг на друга, и Гэвин берет меня за руку. Он без перчаток, я тоже, но руки у нас горячие – каждая клеточка моего тела горит, как в огне, хотя на улице стужа. Откуда-то издалека раздаются голоса – там ведут отсчет секунд, а потом дружный вопль сообщает о начале Нового года.
– С Новым годом, – говорит Гэвин, подходя ближе.
– С Новым годом, – шепчу я.
– С новым счастьем. – И, прежде чем я успеваю ответить, его руки обнимают меня, а его губы закрывают мне рот.
Над нашими головами танцуют и мерцают звезды, глядя на нас из глубин бескрайнего неба.
Благодарности
Эту книгу я собиралась написать очень давно. Пока она вызревала, я училась тому, как важно следовать своему сердцу и окружать себя прекрасными, достойными людьми, которым я полностью доверяю и которых высоко ценю. Мой агент, Холли Рут, и мой издатель Эбби Зайдл, – обе добрейшие, невероятно трудолюбивые, мудрые и талантливые. Мне не хватает слов, чтобы выразить, насколько я благодарна им за их труд, вдохновение, дружбу и поддержку. Я чувствую себя самой счастливой в мире, потому что мне довелось работать с ними.
Агент Фарли Чейз – непревзойденная звезда во всем, что касается перевода книг на другие языки, а милейшая Энди Коэн потрясающе помогает мне во всех делах на Западном побережье. Я также очень признательна Линдси Кеннеди, Бет Фелан, Парисе Зольфагари, Джейн Элиас, Сьюзен Зукер, Дженнифер Бергстром и Луизе Берк: этот роман увидел свет благодаря их участию. Мне кажется, подобрать более доброжелательную, готовую прийти на помощь команду было бы невозможно.
Писательница Венди Толивер проявила себя как блестящая слушательница, советчица, подруга, редактор первых версий и участница «мозговых атак». Хочу также поблагодарить Анну Хейз – безвременно умершую в возрасте девятнадцати лет – за то, что познакомила нас с Венди. Вдохновляющими стали для меня встречи с Генри Ландвертом, первым из переживших холокост, с кем я познакомилась лично. Лорен Элкин, моя близкая подруга, с которой мы некогда делили кров в Париже, во время работы над книгой снова предоставила мне крышу над головой в этом Городе Света. Ее первый роман (Cites Flottantes – «Плавучие города») вышел во Франции в апреле 2012 года, и я за нее очень-очень рада.
Я хочу поблагодарить многих людей, которые отвлеклись от своих дел, чтобы помочь мне с фактологией: Дарлин Ши из Brewster Fire & Rescue помогла мне в работе над самым первым черновиком, а Даниелла Гэнунг консультировала насчет выпечки.
Карег Тайеб из мемориала Холокоста в Париже невероятно помогла мне в том, что касается холокоста в Париже. Бассем Шаабан, исполнительный директор Исламского общества Центральной Флориды, и ребе Рик Шервин из общины Бет Ам в Орландо любезно проверили всю религиозную и культурологическую фактографию моего романа. Так что все ошибки – только на моей совести. Огромная благодарнасть также Кэт Грин, Тиа Маджини, Ванессе Пэрайз, Нэнси Джеффри, Меган Крен, Лайзе Палмер, Саре Млиновски, Джейн Портер, Элисон Пейс, Мелиссе Сенейт, Линде Кернин, Бренде Яновиц, Эмили Джиффин, Кейт Хауэлл, Джудит Топпер, Бетси Хансен, Рини Блэр, Дж. Кей Шерману, Алексу Ливингстону, Кэтлин Хенсон, Анне Трейбер и Джин Шейф Уотреман – за вдохновение, многолетнюю дружбу и помощь. Также спасибо команде «Дейли Базз», в особенности Брэду Миллеру, Андреа Джексон, Энди Кэмпбеллу, Митчу Инглишу, Киа Мэлоун, Кай-Энн Льюис, Мишель Йорн и Трою Мак-Гвайру.
Спасибо также многим, многим другим моим чудесным друзьям, в том числе Марси Голгоски, Кристену Милану Босту, Чаббе Чеккеру (и его милейшей жене и детям), Лайзе Уилкс, Меликсе Карбонелл, Скотту Муру, Кортни Спеньерс, Джиллану Заккеру, Эми Тэн, Лили Латорр, Дэррелу Хэммонду, Кристе Меттлер, Кристине Сиврич, Пэт Кэш, Кристи Мозес, Бену Бледсоу, Сирпалу Санжееву, Райану Муру, Венди Джо Мойер, Эми Грин, Чаду Кунерту, Кендре Уильямс, Таре Клем, Меган Комс, Эмбер Дрос, Майклу Гегану, Дейву Ахерну, Джин Майкл Колин, Джону и Кристин Пейнам, Уолтеру Колдуэллу, Скотту Пейсу, Райану Провенчеру и Мэри Перайз. Это великое счастье – что все эти люди были в моей жизни.
Отдельное спасибо Джейсону Литцу – за все.
А еще мироздание подарило мне замечательную семью – это моя мама, Кэрол (самая лучшая, всегда готовая прийти на помощь), сестра Карен, брат Дейв и мой отец, Рик. Я благодарна также мужу моей сестры Барри Кливленду, моей тете Донне Фоли, моей свекрови Джанин, кузине Кортни Хармель, моим дедушкам и бабушкам и вообще всем, включая Стива, Мерри, Дерека, Дженет, Энн, Фреда, Джесс и Грега. Я вас всех ужасно люблю.
Читать бесплатно другие книги:
