Въездное & (Не)Выездное Губин Дмитрий
И вот когда председатель объяснила, что миллион рублей в год на консьержек складывается из зарплаты в 8 тысяч рублей, помноженной на 4 смены, помноженной на 2 подъезда, плюс налоги, левая часть зала, традиционно занимаемая в России социалистами, вдруг обрела вид трех блондинок, и голосом гламурного Горыныча неожиданно приказала:
– Прекратите! Мы не будем слушать вашу белиберду, пока вы не объясните – зачем мы тратим деньги на управляющую компанию! Я не хочу, чтобы управляющая компания тратила на консьержек миллион из моего кармана!
Присутствовавшие мужчины прикрыли рты ладонями, но председатель, слыхавшая, полагаю, и не такое, невозмутимо ответила, что платит миллион не лично блондинка, а мы все, причем пропорционально размерам квартир, за что сами голосовали на учредительном собрании, – как и за найм управляющей компании. И мы можем обсудить консьержек либо в разделе «разное», либо на новом собрании, а сейчас давайте по повестке, которую, кстати, мы тоже только что единогласно утвердили…
– Мой муж, – поднялась при этих словах светлая голова номер два, – управляет бизнес-центром площадью 15 тысяч метров! И он говорит, что консьержки, вахтеры – это вообще фигня, что защищают лишь профессиональные системы охраны!
– А не мог бы ваш муж прикинуть, во сколько нам обойдется установка и обслуживание такой системы? – невозмутимо отозвалась председатель. (У меня начало складываться впечатление, что она способна заменить Брюса Уиллиса в любом из «Крепких орешков». Вскоре я понял, что она может его заменить и без грима).
– Это вы должны все считать! Вы! Зачем мы вас выбрали! – проснулась голова номер три. – И я не согласна, что у нас теперь закрытый двор! Зачем нам шлагбаум! У моего ребенка может развиться клаустрофобия!!!
Любезный читатель! (Простите старомодность, но для описания больших страстей требуется классический слог). Читатель! Представьте, что вместо этого очерка нравов вам всучили стенограмму трехчасового собрания жильцов, перебивающих, кричащих: «А вот когда мы с мужем отдыхали в Канаде…» или: «Мне мало трех машиномест!», – и главное, представьте, что вас эту стенограмму заставили читать.
И вы поймете, в каком состоянии был я (и не я один) к исходу третьего часа. Потому что уже к исходу первого мне стало ясно, что целью кричавших было не выяснить юридический или финансовый вопрос, не обозначить свой интерес и попробовать найти компромисс, – а показать себя. Намекнуть на доход или близость к Смольному. Показать, что это не единственная квартира в собственности. То есть добиться неких моральных преимуществ, выхода в сторону из общего правила. И эти дикие танцы блондинок (которых оказалось не три, а минимум треть, причем к ним примкнули и блондины, на собрание приходившие брюнетами) – я стал понимать! – можно было прекратить лишь одним. Нужно всех этих орущих вывести в отдельный зал, а самим остаться в узком составе – председатель, представитель управляющей компании, юрист и несколько здравых мужиков – и быстро перерешать все вопросы. Так, консьержки или видеонаблюдение? Что по деньгам? Когда по срокам? Принято! Сколько денег от арендаторов? Сколько стоит саженец клена? Отклонено! Официальное подключение к электросетям? Сколько дать на лапу? Кому? Принято!
Потому что иначе даже простые и здравые идеи – вроде создания сайта ТСЖ или обмена электронными адресами – замылятся, уйдут в пар, а консьержки разбегутся, и крыши и трубы начнут течь. Такой у нас народ и такая страна.
И когда собрание все же закончилось, и сосед Миша (брюнет) предложил мне сигарету, я машинально взял, хотя уже шесть лет не курю. Мы с Мишей вышли на балкон при конференц-зале, полюбовались питерскими видами, и Миша сказал:
– Знаете, а ведь если бы это было не собрание, а сезонная распродажа, все бы быстренько договорились по скидкам и размерам… У нас в отношениях между людьми деньги и вещи – необходимый посредник, а напрямую никак, вот почему законы не работают…
Он докурил, а я понял, как называется система, которую я в ярости хотел создать. Она называется вертикалью власти, когда вся демократия – для декорации и отчета. И от Путина, получается, меня отличало лишь то, что он эту систему создал, а я о ней лишь слабодушно мечтал.
Я Путина вставил в текст не для (пре)красного словца. В последнее время оттуда, где обитает «власть», уж больно часто поступает информация, что сценарий распада страны в Кремле считают вполне реальным. И я не думаю, что главред «Эха Москвы» Венедиктов, сообщая об этом, питается личной фантазией, а не тем, что ему сообщили «за стенкой». Возможно, цель этих сливов – успокоить, показать, что все под контролем. Я же, в свою очередь, думаю, что когда страны разваливаются, их разносит такая сила, что утрачивается любой контроль. В конце концов, сегодня у Владивостока, Калининграда и Москвы нет ничего общего, кроме русского языка, доходов от нефти и привычки к покорности, но как минимум один из ингредиентов может исчезнуть.
И вот мне интересно, – что будет тогда? Ведь когда творится новая Большая История, когда еще ничего не окостенело, все ведь действительно зависит от самих людей, разве не так? Если они умеют не просто говорить, но договариваться, – у них, скорее всего, образуются в той или иной форме народовластие и закон. А если нет – то Туркмен-баши, который, полагаю, был все же не злодеем, а человеком, которого достал бардак, и который понимал, что с его народом иначе нельзя.
И вот здесь, в этой картине будущего – только не смейтесь! – мне кажется чрезвычайно важным для России опыт ТСЖ. Потому что где же еще учиться договариваться жить совместно, как не в своем доме? Не на выборах же президента (и, тем более, не на отмененных же выборах губернаторов)? Научимся выбирать правление ТСЖ, научимся принимать у правления отчеты – научимся выбираться и контролировать муниципальные власти. Научимся муниципальные – дойдем и до Кремля, и будет там не бог с мигалкой, а свой человек. И даже наше жуткое собрание было не таким уж и провальным – я кое с кем познакомился, обменялся телефонами, довольно многое узнал. И уж дальнейшие собрания пропускать точно не намерен.
Возможно, я идиот в своих предположениях, возможно, даже блондин – но не одинокий, это уж точно. И я сейчас не про Солженицына и его идею спасительности земской власти (отличная, кстати, идея, если бы ее Николай I не свел к нулю в конце XIX века). А про того же моего приятеля Диму Синочкина. Дима в последнее время редактирует питерский журнал «Пригород» и сам все больше за городом живет, обожая лодку и рыбалку – и считает, что то, что сегодня складывается в садоводствах, дачных и коттеджных поселках, в конечном итоге определит будущее России. Потому что там сами люди решают, асфальтировать ли им подъезд, устраивать ли общую канализацию, подключаться ли к газу, – и ни на какую другую «власть» они свалить свои проблемы не могут.
Мы с Синочкиным недавно встречались, и он эту идею мне разъяснял, и я кивал, соглашаясь с тем, что даже в самых дохлых садоводствах за последние лет 15 произошли колоссальные изменения, основанные на совместном управлении частной собственностью, и он вполне серьезно спросил, не собираюсь ли я все же переехать из Города Большой Нефти, то есть Москвы, в провинцию у моря, то есть на балтийский берег под Петербург. У меня такая идея ведь была.
– Понимаешь, тезка, – ответил я, – Большая Нефть и Большие Деньги, как к ним не относись, формируют Большое Историческое Время.
– Ты называешь возню в дерьме ради денег большим временем? – удивился он.
Вон, поди, плавает сейчас на лодке, пока я дописываю этот текст на увитом виноградом балконе – единственном, кстати, зеленом балконе в нашем небедненьком ТСЖ. Нужно будет соседу Мише позвонить, мы договаривались сходить в муниципалитет, чтобы выяснить, можем ли мы рассчитывать на высадку кленов под окнами, пока земля во дворе еще государственная.
Деваться некуда – я обещал.2011 Комментарий
Отчитываюсь: в муниципалитет я сходил, но выяснилось, что озеленением занимается садово-парковое хозяйство, которое подчиняется городским, а не муниципальным властям (и я потом в это хозяйство звонил, выяснял, кто отвечает за нашу улицу, – а потом замотался, и про озеленение забыл, и про идею демократии «снизу» – признаться, тоже).
И так шло до осени этого года, пока не просто бесчестные, а уж какие-то совершенно бесстыжие по бесчестности выборы в Госдуму взорвали страну – и тогда начались митинги, образовались активисты, началась низовая активность… Которая, правда, к отмене результатов выборов не привела.
А за месяц до выборов (и, думаю, вне всякой связи с ними) садово-парковое хозяйство, то есть та самая госструктура, на которую я уж махнул рукой – посадила на нашей улице клены и даже выставила вокруг газона, на котором нередко парковались машины, довольно симпатичное ограждение.
То есть, используя фразеологию Солженицына – и теленок крепнет, и дуб растет.
Может, и не придется бодаться.2012
#Россия #Петербург Поэт, революция и БОМЖ
Теги: Арабская весна и Ленинградский вокзал . – Шииты, сунниты, бомжи и охрана. – Удар по морде и цитата из Маяковского.
У нас все чаще задаются вопросом о возможности революции в России, правда? И неважно, что цены не нефть высоки: вон что в нефтяном Бахрейне творится! Хотя, казалось бы – богатейшее островное государство!
…Обо всем этом я думал, стоя на крайней правой платформе (не в политическом смысле) Ленинградского вокзала в Москве. Я думал, что Бахрейн есть показатель того, что понятие справедливости без понятия равенства приводит к произволу.
Там, на правой платформе, где к ней примыкает вокзальная стена, есть киоски со всякой снедью. А после размышлений о Бахрейне меня вдруг невероятно пробило на ближневосточную шаурму-шаверму, а на платформе был как раз ларек с шампуром и блинами мяса. И я попросил сделать мне шаурму, а сам, додумав мысль о Бахрейне – где большинство шииты, но правят сунниты, что и было, в представлении шиитов, попранием справедливости, а для восстановления попранной справедливости богатство или бедность неважны, вот там и громыхнуло – стал думать о том, что падение автократических режимов часто меняет не строй, а его форму, причем не в лучшую сторону. Автократии ведь как устроены? Они уничтожают любую параллельную структуру, которая могла бы тихо-мирно принять на себя часть власти, потому что ни тихо, ни громко автократия свою власть отдавать никому не намерена. Поэтому, если деспотии уж рушатся, то сразу валясь под ноги толпы, обуздать которую лучше всего получается у негодяев. Взять большевиков с Лениным, который не просто утверждал, что оппонентов нужно не переубеждать, а уничтожать – но и уничтожал. Большевики потому и победили, что шли через толпу и трупы нагло, с ложью, обманом, заложниками и концлагерями. А прочие миндальничали…
Вот ровно об этом я и думал, когда во внешнем мире произошли два действия. Во-первых, продавец за стеклом протянул мне завернутую в салфетку шаурму. Во-вторых, подле меня материализовались двое: бомж, в котором я опознал бомжа сначала по запаху, а потом по одежде, – и мужик, вышедший на мороз покурить в одной белой сорочке и галстуке. В манерах и чертах мужика проглядывал бывший бандит, которого бог чудом спас от тюрьмы и перепрофилировал в мелкие бизнесмены. У мужика в глубине вокзала наверняка был офис.
– Извините, пожалуйста, – обдал меня амбре бомж, – у вас не найдется пяти рублей?
Я достал из кошелька 10-рублевый кругляш и, брезгуя вложить монету в грязную ладонь (и злясь на себя за брезгливость), устроил так, чтобы денежка как бы бесконтактно упала в руки бомжу, но с прилично близкого расстояния.
И ровно в тот момент, когда десятирублевка коснулась ладони, мужик в сорочке коротко, жестко и страшно ударил бомжа в лицо, и тот двинулся головой в ларечное стекло, а затем повалился на асфальт в окурках.
– Здесь люди едят, – понял, нет? – зло сказал мужик.
– Вы что, это же человек! – заорал ошарашено я.
– Эй, если стекло разобьется, что я хозяину скажу? – горестно, но так, чтобы услышала белая сорочка, спросил продавец.
Сорочка не удостоила нас даже взглядом, и сделала шаг назад. Бомж, подвывая, но не думая ни терять сознание, ни удивляться, на четвереньках, по-крабьи, попятился и исчез.
– Это начальник охраны наш, – кивнул в сторону мужика продавец. – По-другому они не понимают. По-другому им уже объясняли, но они снова приходят. Они здесь воровством занимаются, нескольких пассажиров обокрали.
Я отошел, обгаженный разом всем: и тем, что при мне ударили человека; и что меня защитили, как прилично одетого господина; и что аппетит у меня не пропал, и я стою и трескаю из чистых рук относительно съедобную шаверму; а главное, что на слова продавца и действия мужика мне нечего возразить.
К чему я это гну? Да ни к чему. Слегка перефразируя Маяковского,В политику
этим
не думал ввязаться я
А так —
срисовал для видика.
Одни говорят —
«русская цивилизация»,
другие —
«самодержавная политика».
Комментарий
Текст был написан для портала GZT.ru (не путать с Gazeta.ru!).
Случившееся, ей-ей, я не придумал.
А получилась очередная иллюстрация к вопросу – в России власть есть производная от народа или народ есть производная от власти?2012
#Россия #Петербург Петербургский детский сад
Теги: Башня «Газпрома» и демократы с кашей в бороде. – Отчего петербуржцы предпочитают шопинг митингам. – Детское сознание и небесная линия Петербурга.
7 октября 2010 года Главгосэкспертиза согласовала проект питерского небоскреба «Газпрома», а 9-го в городе у ТЮЗа был митинг протеста. Кто туда пришел – тысяча с небольшим человек – понятно. Так что куда интереснее, кто (и почему) не пришел.
Пишу «понятно», потому что если на митинг против явления, призванного кардинально изменить символику город, собирается лишь тысяча горожан (ну хорошо: две тысячи), их можно перечислить поименно. Юра Шевчук, певец, там был – спел куплет «Родины», а как подошло к «боже, сколько правды в глазах государственных шлюх!» – так лопнула струна. Художника Тихомирова, который из «Митьков», я встретил. Были режиссеры Сокуров и Мамин. Но большинство людей из массовки (которую поддержать численно пришли и мы с женой) – были, в общем, теми, кого Невзоров называл «демократами с кашей в бороде». Вне зависимости от пола и политических убеждений. То есть по одежде которых нельзя уловить тренд сезона. Жестикулирующие чересчур оживленно. Слово «культура» произносящие с уважением. А слова «тренд», подозреваю, не знающие совсем. Плюс какие-то, бог его не знает, юные коммунисты, анархо-синдикалисты, – периферия общества, тьфу.
Хотите правду? Толпа на шопинге в «Гостином дворе» или «Меге» выглядит богаче, чем эти митингующие, которых любая власть, начиная с рядового мента, искренне считает быдлом (а Шевчук с Сокуровым? – а что Шевчук с Сокуровым? Шевчук, он что, – в ежедневной ротации на «Русском» и «Дорожном» радио? Сокуров идет широким экраном? – такие же маргиналы, только от искусства). Да и протестуют они потому, что ничего не добились. И Дмитрий Губин идет на митинг оттого, что он не Андрей Малахов. Был бы Дмитрий Андреем (пусть даже не Малаховым, а Губиным) – косил бы деньгу, а не занимался глупостями.
Вопрос: почему успешный массовый петербуржец, тот, который на иномарке, у которого дачка под Вырой либо Выборгом, а детишки у которого в спецшколе плюс в лектории при Эрмитаже – он на митинг не идет?
Тут важно сказать одну принципиальную вещь.
Петербург – город уникальный не просто в России, но и в мире. У него гигантский – по сравнению с любой европейской столицей – нетронутый исторический центр. С главных «открыточных» точек можно любоваться примерно той же картиной, что открывалась Пушкину в 1820-х, когда Росси завершил Главный штаб и Дворцовую площадь. Но ценнейшая особенность города даже не в архитектуре или имперских ансамблях, каких в мире хватает (и, скажем, в Вене имперский размах будет покрупнее петербургского). Но Петербург – единственная столица, обладающая горизонтальной небесной линией. Эта практически ровная линия крыш, сложившаяся вследствие запрета строить выше 24 метров, то есть Зимнего дворца, открывается с невероятно воздушных набережных Невы – и действительно потрясает. Небесную линию в Петербурге дано нарушать лишь куполам и шпилям. Вот кораблик на Адмиралтействе парит над небесной линией – все понятно. Ангел над Петропавловкой, хранящий город – тоже понятно. Ангел на Александровской колонной, у которого лицо Александра I, но над которым возвышается крест – и это понятно. Как понятно и то, что газпромовский небоскреб – тоже символ времени и города, призванный обозначить, что поток углеводородов, то есть денег, теперь превыше всего. Другие символы пали, скукожились в масштабе 122,5:403, в каком соотносится Петропавловский собор с ангелом к небоскребу с Миллером (который суть нефтегазовая ипостась царя).
Ну, а теперь возвращаюсь к вопросу: почему массовый петербуржец не протестует против этой кардинальной смены символик?
Боится, что утихомирят с ОМОНом?
Увы: правда не в том, что боится.
А в том, не видит в небоскребе ничего страшного.
Вот у меня есть добрый знакомый, архитектор Андрей Шаров. В Питере архитектурное бюро «Рейнберг & Шаров» – одно из лучших. Шаров, например, построил торговый дом, известный как Vanity House, у Казанского собора – это архитектура изящная, современная и нежная, не просто вписавшаяся в старый центр, но и давшая, стоит зайти внутрь и подняться по эскалаторам, новые высотные точки обзора.
Так вот, Шаров – за небоскреб. Говорит, что это интересно, что даст новую архитектуру, новый стимул: город ведь должен развиваться. И это Андрей не от страха и не ради денег говорит, а по убеждению.
Или вот Михаил Боярский, которого многие склоняли за якобы меркантильную поддержку небоскреба – я с ним говорил и убедился, что Боярский так поступает не потому, что ему что-то посулили или чем-то пригрозили. Он тоже считает, что город должен развиваться, и строить небоскребы в том числе.
И еще десятки мне лично известных, в том числе и неподкупностью, людей говорят именно это: Петербург должен развиваться. Поэтому пусть будет небоскреб. А на мое: так почему ж развитие должно идти по архитектурной вертикали, а не горизонтали, столь хребетно значимой в Петербурге? Почему небоскреб в 100 этажей, а не цепь разноэтажных зданий, скажем? – они смотрят на меня с искренним недоумением: как почему? Да потому, что небоскреб – это прогресс! Небоскреб – это идея развития!
Я, признаться, вначале спорил. Я говорил, что в Нью-Йорке строительство небоскребов на Манхэттене было следствием нескольких совпавших обстоятельств: жутчайшего дефицита островной земли (340 гектаров из которой трогать нельзя – зарезервированы за Центральным парком), дефицита офисных площадей, наличия строительных технологий и огромных денег. То есть нью-йоркский небоскреб – это продукт рационального подхода, как рационален вообще почти любой продукт пан-атлантической цивилизации. В Америке, например, некоторое время чугун был дешевле кирпича – и фасады домов в Нью-Йорке строили из чугуна. А в Питере что – на Охте дефицит земли? Дефицит офисов? Избыток денег? Или специалистов по высотному строительству?
Любая иррациональная вещь обречена быть символом, как символом является сам Петербург, построенный вопреки законам природы, но в силу воли империи, но даже в этой воле связавший себя правилами: строить дома «единой фасадою» и минимум на пол-сажени ниже дворца. Империя рухнула, а символ остался. Небоскреб же символизирует, что прежние законы отменены, и что можно отменить любые законы за деньги.
Я это сотни раз повторял, но те, кому нравился небоскреб, меня не слушали, потому что любовь имеет глаза, но не уши.
Так ребенка восхищает кричащая бижутерия, но не ювелирная изысканность, – детям вообще, как говаривал Рома Трахтенберг, «говно всякое нравится». Гамбургеры, сникерсы, сладости, гадости. Не мишленовский же ресторан. И подросток грезит о гоночном «суперском» автомобиле, не слушая аргументов взрослых, что это дорого, опасно и непрактично. Зато круто. Ух!
Так вот, я сейчас о принципиальной вещи.
Понимание истории как ценности и принятие истории как ценности – это свойство взрослых зрелых наций. Даже в Европе такое понимание и приятие появилось в массовом сознании совсем недавно, с раскопок Шлимана, то есть с конца XIX века. Вот тогда вещи начали цениться за старину, а до этого ценились лишь за красоту. Так у Пруста в «Сване» принцесса де Лом с презрением замечает, что всю доставшуюся по наследству ампирную мебель держит на чердаке, никому не показывая, поскольку она «пошлая, ужасная и мещанская» – действие романа как раз происходит в эпоху импрессионистов и Шлимана. Уже через десяток-другой лет после высказываний де Лом в интерьерах начнется цениться старина, и антикварный бизнес переживет настоящий бум. Это в дошлимановскую эпоху, в 1850-х и 1860-х, Жорж Осман смог снести и перестроить пол-Парижа под современные нужды, – полувеком спустя точно такую же идею признали бы преступлением и осудили.
Русские по сравнению с европейцами – совершенные дети (да и французы Пятой республики успели натворить детских ошибок, воткнув в османовский Париж чудовищную башню Монпарнас).
Цикличность нашей истории, когда каждый новый царь зачищал и подчищал созданное предыдущим царем, немало способствовала сохранению этой детскости – или, если хотите, неразвитости. Историческое мышление вообще – удел народовластия; при самодержавии летоисчисление начинается с нового деспота, называйся он хоть царем, хоть генсеком.
Обычный русский человек сегодня в эстетическом, в историческом плане еще неразвит, невинен. Он, как дитя, ищет в пластическом искусстве нарратива, то есть сходства, повествования, рассказа – и потому так уважает реализм (и почитает абстракционизм «мазней»). Он все еще любит все «богатое» и новое, потому что страшится прочитать в старом и бедном тот приговор, что с детства вынесен ему самому. Он хотел бы американский небоскреб, потому что русский небоскреб создает в его глазах иллюзию равенства с Америкой.
Он вообще хотел бы яркой новой простоты и понятности.
400 метров над Невой, стеклянный лифт, вау, круто – да плевать он хотел на скрытую новую символику, и на явную старую символику, он просто клюет на яркий посул, – как ребенок, садящийся в машину к незнакомому дяде, клюет на ценность обещанного ему в неограниченном количестве мороженого.
Русские не одна такая детская нация на земле. Скажем, китайцы сегодня те же дети: их история была обнулена Мао и хунвейбинами. Прочите роман Го Сяолу «Краткий китайско-английский словарь любовников». Роман, написанный от лица студентки-китаянки, приехавшей учиться в Лондон, использует старый трюк: он пишется вначале простейшими фразами, какими иностранец выражает на чужом языке свои мысли. Постепенно все усложняется. У героини заводится любовник, которого она поначалу не понимает: он не ценит ни работу, ни деньги, он любит старые вещи, – о господи, как странно, в Китае так мало денег и так много бедных, и все мечтают о новых вещах! Но глава за главой все меняется, причем настолько, что, вернувшись в Китай, героиня уже понимает компатриотов.
Я вот тоже среди петербуржцев – как вернувшаяся героиня Го Сяолу.
Я понимаю, что Питер, эту чудом сложившуюся драгоценную игрушку уничтожают никакие ни Валентина Матвиенко и даже не нынешний русский царь.
Петербург ломают – и сломают – нынешние петербуржцы.
Как нынешние москвичи сломали Москву, в своем наивном детском желании предпочтя пластмассовую новизну офиса сложносочиненности старого дома.
Я не знаю, что тут делать.
То ли, плюнув в сердцах, продавать квартиру в Питере и покупать во Франции. То ли записаться на курсы пилотов «Боинга». То ли ждать, что Шаров с Боярским повзрослеют.
Пока, вот, хожу на безнадежные митинги.2010 Комментарий
Ну, на идею о том, что все митинги в России в нашей время «безнадежны», теперь смотришь по-другому. И башню газоскреба на Охте строить не будут, а будут подальше от центра, на Лахте (хотя все эти причитания, охты-лахты, в данном случае не столько лукавы, сколько глумливы). Надеюсь, что в итоге ее так и не построят. Кризис грянет, или революция, или нефть подешевеет, или бюджет разворуют – ох ты, да если хоть одно из перечисленного случится, не вырастет ничего!
Кстати, внутренний смысл вырастающего из ровного места небоскреба лучше других разъяснил Иосиф Бродский. Есть у него в одном из сонетов Марии Стюарт дивные строфы – правда, не про «Газпром», а про ту самую башню Монпарнас, но разницы никакой:Париж не изменился. Пляс де Вож
по-прежнему, скажу тебе, квадратна.
Река не потекла еще обратно.
Бульвар Распай по-прежнему пригож.
Из нового – концерты за бесплатно
и башня, чтоб почувствовать – ты вошь.
2012
#Россия #Петербург Как я шел под чужими знаменами
Теги: Нацболы, ДПНИ, эсеры и лечение дисфункций . – От этих подростков, печальных и тощих , еще содрогнется Дворцовая площадь . – Развод быдла по загонам.
«Фашистам в твоем любимом Питере, – сказали мне, – разрешили 1 мая марш по Невскому. Капец».
Спустя сутки я стоял под знаменами тех, чьего марша мои информаторы боялись. Я много под чьими знаменами 1 мая постоял.
Сейчас я вам расскажу про это привлекательное для фотоаппарата шествие, объединившее два десятка разномастных колонн, от нацболов из запрещенной НБП и националистов из полузапрещенного ДПНИ до владельцев сносимых гаражей и женщин из гендерных организаций с розовыми шариками в руках. Плюс едроссов, справароссов, коммунистов, профсоюзов, патриотов и обглоданного до сплюнутых косточек «Яблока».
Но вначале – дорожный пролог.
Дело в том, что я поехал в Питер из Москвы на машине. Десять с половиной часов пути, быстрее не получается, даже если гнать: узкая, дурная, на 40 % проходящая по эн-пэ трасса давно представляет из себя 750-километровую пробку. Там есть выдающийся затор в Вышнем Волочке, где легко потерять пару часов, но заторы нынче вообще везде, где есть гаишники и светофоры. Я выехал в половине шестого утра, в шесть влетел в первую пробку у подмосковного памятника-штыка, а в два тридцать в пробке под Питером отчаянно пытался поймать новости на «Эхе Москвы», то есть «Эхе Петербурга». Но там в середине часа не было новостей. Их перекрывали рекламой. После приглашения вылечить эректильную дисфункцию последовало приглашение депутата Госдумы Оксаны Дмитриевой выйти на первомайский марш вместе со «Справедливой России». И это тоже была реклама избавления от дисфункции, только политической. Я вздохнул. Пробка выглядела безнадежной. Левую из двух полос занимала колонна ОМОНа, который подтягивали в Питер не то из Новгорода, не то из Твери. После того, как во Владивостоке местные менты отказались бить местных мужиков, и пришлось вызывать подмосковный спецназ, урок был усвоен. В стране, где социальные отношения, по сути, остались на уровне родо-племенных, для избивания своих нужно привлекать бойцов из другого племени.
Я позвонил Дмитриевой. Дмитриеву любят в Петербурге. Питер вот уже два года разрыт на тотальный ремонт, ведущийся в эстетике честного свинства подзаборного алкаша, которому вдруг привалило денег на реставрацию барской квартиры. И алкаш, мочась мимо унитаза, вершит ремонт так, как он это себе представляет. А Дмитриева – один из немногих людей, кто об этом говорит, потому что местным говорунам рты позатыкали. Дмитриеву любят потому, что она не любит губернаторшу Матвиенко, в Питере вообще готовы любить любого, кто против Матвиенко. Это тоже, кстати, из разряда первобытности, в которую город покатился, как только губернаторов запретили выбирать (и, соответственно, не выбирать).
«А вы знаете, что на меня властям жалуются уже покойники? – отозвалась по телефону Дмитриева. – Да-да, губернатору письма с кляузами на меня подписывают умершие люди, я могу это доказать!»
Я не удивился.
Когда шваль перекраивает дворец на свой вкус и манер, покойники и впрямь должны вставать из гробов (и здесь будет конец вступлению: слава богу, я доехал. По Питеру ветер гнал тучи пыли. Тротуаров кое-где не было, вместо них были грязь, песок и ямы с перекинутыми над ними досками. Ну и что: талибы в Афгане уничтожили статуи Будды, и мир не рухнул. Срочно в душ!)* * *
Пронизывающим утром первого мая, когда пар шел изо рта, а в области выпал снег, я уже стоял в колонне тех, кого мои знакомые называли русскими фашистами и кто сам себя называл русскими националистами. И мирно беседовал с их лидером Семеном Пихтелевым – худым молодым человеком в модных очках, чья внешность позволила бы ему затеряться среди кембриджских выпускников. Над нами реяли монархические черно-желто-белые стяги без единой надписи, потому что писать правду («Движение против нелегальной иммиграции») было нельзя, а отличительный знак иметь было нужно. Вокруг флагов вились полсотни худых бритоголовых окраинных мальчишек, натянувших на лица медицинские маски. Эстетика, так привлекающая режиссера Бардина-младшего и отмеченная поэтом Емелиным. Протестующая окраинная гопота, если сказать правду. Под предводительством умного парня в очках. «От этих подростков // Печальных и тощих // Ещё содрогнется // Манежная площадь». Маловато их было в то утро для содрогания.
«ДПНИ не запрещено, а лишь приостановлено по решению суда, – объяснял Пихтелев, зябко натягивая перчатки. – Я получил в Смольном разрешение на демонстрацию как частное лицо, и в моей заявке указано 500 человек». – «В Смольном ведь прекрасно знают, кто вы?» – «Конечно». – «И легко разрешили?» – «В этом году долго не давали ответа, я допускаю, что ждали решения от Москвы. В итоге, видите, идти по Невскому разрешили всем. Мы идем под лозунгом «Слава России!»» – «Семен, у вас юридическое образование?» – «Я заканчивал муниципальное управление».
Разрешение на первомайскую демонстрацию в этом году действительно получили без малого два десятка организаций (отказали, кажется, только геям, наказав зачем-то тех, кто имел непосредственное отношение к майскому тестостерону в крови). При этом место сбора было общим: угол Невского и Лиговского. И порядок расположения и формирования того, что в былую пору называли «праздничными первомайскими колоннами», был наглядных рейтингом политических сил. Верхняя строчка – с триколорами, одинаковыми бейсболками и Путиным на флагах – это «Единая Россия». У них были даже таблички с названиями районов, организаций и учебных заведений – о господи, какая прелестная дурость в демонстрации административного ресурса! Я заметил, что едроссы заигрывали с молодыми – в колонне были роллерблейдеры, парни и девушки на ходулях, у тротуара была припаркована горстка сегвэев – двухколесных электрических тележек, славных тем, что с них невозможно упасть, а знаменитых тем, что Буш-младший с них все же свалился… За «едроссами» следовали официальные профсоюзы, и мужской голос, с интонациями больного хроническим геморроем, вещал: «Трехстороннее соглашение – основа профсоюзной политики! Работодатель! Соблюдай права наемного работника! Ура!» (Но тут уже требовался не проктолог, а психиатр). По рейтингу вниз жали гашетки затянутые в черную кожу головные мотоциклисты справароссов Оксаны Дмитриевой. Ну, а в самом хвосте, глубоко на Лиговском робко переминалась просыпанная горсточка молодых людей – все, что осталось от «Яблока» (и я мысленно адресовал Явлинскому привет).
Если брать середину рейтинга, повыше размещались коммунисты всех мастей, патриоты, сталинисты и ЛДПР, – а вот лимоновцы с лимонками на флаге и полузапрещенное ДПНИ значились ближе к концу.
И все это по краскам и звукам – впрочем, эстетически близким, поскольку в любой колонне крутили советские песни (невольно подтверждая, что в России любое движение вперед сводится к шагу назад) – словом, по многообразию все это напоминало коралловый риф в океане, то есть живой большой город. Вон, поперек проспекта прошли мальчишки в корсарских шапках и с «Веселым Роджером»; по свободной полосе Лиговского покатился шар-зорб с надписью «Не нравится в России? Катитесь отсюда!», приближаясь то к либерал-демократам, то к обществу автомобилистов; коммунисты повели медведя с табличкой, утверждающей, что «Единая Россия» – партия жуликов и воров.
Мне нравилось это птичье, рыбье, звериное, цветочное многообразие.
Но одна вещь настораживала. Что-то в этой майской демонстрации было не то. Чем-то она отличалась от виденных мною в Берлине, Париже, Лондоне.
И вот, когда милиция дала отмашку и шествие покатило по Невскому, и геморроидально загундосил официальный профсоюз, и пошли вслед за лимоновцами голоногие барабанщицы из неофициального профсоюза, и вскинулись портреты Сталина, и заорали «Слава России» стриженые мальчишки, – я вдруг не столько даже понял, сколько увидел, что было не так. По Невскому и Лиговскому, по всем прилегающим улицам, сколько хватало взгляда, стояли, чуть не плечом к плечу, бесконечные милиционеры, омоновцы, гаишники, спецназовцы, военные, снова милиционеры, гаишники, омоновцы и курсанты. Не стоявшие шли рядом с колоннами. Их вообще больше, чем всех демонстрантов, и тротуары Невского были перетянуты лентой, чтобы никто из прохожих не мог в шествие включиться, а идти по Невскому могли только те, у кого есть разрешение. Мне показалось даже, что всем этим милиционерам немного не по себе, что они вынуждены мерзнуть, что их лишили выходных, родных, праздничного винегрета – и все лишь затем, чтобы ограждать людей, как зверей. Может быть, чувствуя эту невольную вину, милиционеры разрешали мне переходить с тротуара в колонну и обратно – хотя, может, я для них был просто одиночный пикет.
Это шествие было пародией, но не жизнью свободного города. Это больше всего, если честно, напоминало развод скота по загонам – и те, кто разводил, были абсолютно уверены, что разводимые есть скот, который в случае чего можно и забить. И потом, когда на Исаакиевской площади я увидел либерал-демократов, поставленных к стенке Института растениеводства (ни шага влево, ни шага вправо!), и когда увидел коммунистов и нацистов, окруженных плотным строем военных, и когда у ТЮЗа увидел жалкую горсточку яблочников, окруженных совершенно уж какими-то невообразимыми чудищами в шлемах с забралами, я понял, что это не я прошел по Невскому. Это меня провели. И мне еще повезло, потому что кого-то там повязали как неразрешенных анархистов – уж те тех ли мальчишек, что играли в корсаров?
Я побрел по разрытой, изгаженной, закаканной в дупель Гороховой, и думал, что нет больше никакого «моего Петербурга», а есть котлован для рытья бабла, а поскольку с этим ничего не попишешь, честнее встречать следующий Первомай на даче. И, коли будет совсем невмоготу, то напиться.
2011 Комментарий
Последние пару лет я старался побольше читать по истории страны. Здоровенные тома «Истории» Соловьева, «Александр II» и «Николай I» Радзинского, «Россия при старом режиме» и «Русская революция» Пайпса, «История России от Рюрика до Путина» Анисимова, «Технологии власти» Авторханова, «22 смерти, 63 версии» Лурье, «Любовь к истории» Акунина – это не считая книг по смежным дисциплинам, вроде «Столкновения цивилизаций» Хантингтона или «Коллапса» Даймонда.
То, что тип государственного управления в России является самодержавным – он сложился, правда, не с Рюрика, а примерно с Ивана III, но благополучно дожил до Путина – для меня новостью не было. Но меня каждый раз забавляла быстрота смены массовой любви к самодержцу столь же искренней нелюбовью. Еще вчера – «дней Александровых прекрасное начало», а уже сегодня – «властитель слабый и лукавый, плешивый щеголь, враг труда».
Это я к тому, что очерк про Первомай в Петербурге был опубликован в «Огоньке», когда еще стояла эпоха «прекрасных начал» (в рамках представления о прекрасном среднего русского человека). А комментарий я пишу спустя 9 месяцев во уже времена «плешивого щеголя» (как назло, еще и сделавшего неудачную пластическую операцию).
Дальше, в соответствии с историей падающих самодержцев, имеются варианты: смерть при странных обстоятельствах (Иван IV, Александр I, Николай I, Сталин), насильственная смерть (Павел I, Александр II), насильственное отстранение от власти (Иван VI, Петр III, Николай I, Хрущев, Горбачев – первые трое затем были убиты). Шансов у деспота мирно умереть, «садясь на судно» (как Екатерина II) – меньше половины.
Ждем-с.2012
#Россия #Петербург Сумасшедший трамвай
Теги: Навальный, повара, воры и любовь к революции. – Путин в каждом из нас. – Петербургские зимы, петербургские сосули и рельсы для русского трамвая.
Всякая метафора хромает: тем она и отличается от парадигмы. Метафора, однако, может стать частью теории и концепции, если используется не в качестве аргумента, но иллюстрации. Я про метафору России.
Зимой на переломе с 2010 на 2011 год я несколько раз публично и довольно нервно высказывался о ситуации в Петербурге – город не убирают, дороги ремонтируют под снегом (да-да, прямо в снег кладут асфальт), от падающего с крыш льда гибнут дети, кругом разруха – и попросил читателей и слушателей присылать конкретные примеры бездействия коммунальных служб.
Результат превзошел ожидания. Я был завален сообщениями (и до сих пор не могу выбраться из-под завалов). Более того: меня стали просить создать антигубернаторскую оппозицию, партию, движение – то есть перейти к практическим действиям. Я к этому оказался совершенно не готов. И стал хорошо понимать Алексея Навального, в котором, после нескольких нашумевших постов в ЖЖ, стали видеть не журналиста, работающего с информацией, и даже не юриста (он юрист по профессии), а потенциального политического лидера. Навальный, если помните, даже выиграл (с грандиозным отрывом!) электронные выборы мэра Москвы, издевательски устроенные на сайте «Коммерсанта» – после чего вполне серьезные люди, никак не склонные к постмодернистской иронии, стали видеть в нем будущего президента России. И уже не электронного.
Не знаю, готов ли к переходу в президенты Навальный, но я менять сегодняшнюю российскую жизнь – пусть и в масштабе одного города, население которого равно населению Финляндии – не готов. Первая причина понятна – никогда вмешательство интеллигенции в реальную политику добром не кончалось: ни в 1905-м, ни в 1917-м (я про февраль, унавозивший почву октябрю), ни в 1991-м. Интеллигент – это вечный критик действительности, но не факт, что из ресторанных критиков получаются хорошие повара. И мы же не просим лабораторию, взявшую кровь на анализ, назначить нам еще и лечение.
Вторая причина не так очевидна. С недавних пор я все больше склоняюсь к мысли, что время изменения страны путем реформ, неважно какой степени радикальности, безвозвратно ушло. Как бы ни возмущались противники Владимира Путина тем, что он создал; как бы ни издевались над неповоротливой и неэффективной вертикалью, как бы ни пугали последствиями углеводородной экономики – путинская модель страны оказалась жизнеспособна, и скорого краха ей не предвидится. Ну, или, если хотите, болезнь зашла так далеко, что бессмысленно обсуждать лекарства, и больному можно позволить все: хоть танцевать, хоть пить шампанское с утра. Две тесно переплетшиеся идеи – «деньги главное» и «своим можно все, чужим нельзя ничего» – дали не просто переплетшиеся заросли, но целое лесное производство.
Что бы сегодня ни попытаться изменить – изменить не удастся ничего. Да приведите сами пример того, что вам в российской действительности мешает и что бы вы хотели изменить на западный манер! Машины чиновников с «мигалками» на дорогах? Ок, давайте «мигалки» завтра запретим, – но послезавтра машины нужных людей (без мигалок) начнут сопровождать машины ДПС (с мигалками), а «Скорые помощи» на коммерческих условиях начнут вместо больных возить бизнесменов. Взяточничество в ГИБДД? Замечательно, снабдим все гаишные машины видеофиксаторами, после чего гаишники начнут кошмарить всех подряд по всей строгости закона за малейшее нарушение, а передача взятки в зоне, недоступной видеокамере, поднимет стоимость мздоимства вдвое. Мы массу разумных и ценных вещей, между прочим, переняли у Запада – от ЕГЭ до регулярной внутриведомственной аттестации – но в России они начинали работать вовсе не так, как надеялись (взять ЕГЭ, положивший заслон взяткам в ВУЗах, но направивший поток взяток в школы). Если страна живет по принципу разноправия плюс власти денег – ни один инструмент, созданный в принципиально других условиях, работать не будет.
Россия образца Владимира Путина мне вообще напоминает трамвай, покачавшийся-покачавшийся, но вдруг нащупавший ребордой рельс и покатившийся – с каждым годом все уверенней и уверенней. И пассажиры в вагоне, да, недовольны, что кондуктор не объявляет остановки и вообще плевать хотел на публику, и жалуются в Страсбург, что из окна дует, что отопление ни к черту, и что сиденья изрезаны и оттуда клочьями вата, а вот вагоновожатый, смотрите, кабину отделал карельской березой (а самые большие умники, из числа получивших трамвайное образование, вообще шепотом делятся, что тормозные шланги прохудились), – по большому счету все это неважно.
Потому что будущее России зависит не от того, сколько денег пошло на отделку кабины, работает ли внутренняя связь, заменено ли разбитое стекло, удобно ли пассажирам и оборудован ли в вагоне отдельный диван с надписью «Сколково». А от того, куда ведут рельсы.
Если они проложены прямо вперед – то однажды кончатся: может, тупиком, может, обрывом, а может, кирпичной стеной, и мы тогда все с развороту либо двинемся, либо сверзимся.
А если по кругу – то будем так кружить и кружить, кружить, покуда однажды перегоревший мотор сам собой не замедлит ход или (тоже вариант) не лопнет от ветхости колесная пара.
И, если эта метафора верна – она хорошо объясняет, почему в нашей стране, даже ратуя за перемены, даже проклиная пресловутые грабли, все в глубине души уповают, чтобы движение вышло по кругу.2011 Комментарий
Этот текст я оставлю без комментария по той простой причине, что его читатель наверняка счастливее меня: его любопытство по части того, что происходит с сумасшедшими трамваями, наверняка удовлетворено в большей степени, чем нынешнее мое.
Но если трамвай сошел все же с рельсов, то, думаю вот это всеобщее отчаяние от обреченности его движения, описанное мною по состоянию на первую половину 2011 года, было тому во многом причиной.2012
#Россия #Азия Москва, куриная нога
Теги: Москва как закрытое от мира пространство . – Мир как супермаркет и мир как проститутка . – Москва как азиатский город.
Сегодняшняя Москва как столица опирается на одну идею – национальную. Избушка на курьих ножках и то устойчивее. Москва, в отличие от европейских столиц, не интернациональна. И, как следствие – провинциальна. Она хочет выглядеть Европой, но в итоге внутренне обазиатчивается.
Сейчас, когда лечу на Запад, то неизменно испытываю одно свежее чувство. В дополнение к прочим, охватывающим в Европе русского путешественника, – включая и то, что было подмечено еще в 1839-м Астольфом де Кюстином, описавшим разницу в выражениях лиц отъезжающих за границу русских – и возвращающихся обратно.
Мне трудно выразить это новое (лет 10 назад его не было) чувство одним словом, – но, в общем, это ощущение, что вырвался из мира замкнутого и абсолютно самодостаточного в мир открытый и большой. На огромную планету, где пять обитаемых континентов, сотни стран и множество событий, в курсе которых хочет быть обитатель планеты. Неважно, какую газету я открою в аэропорту – Le Figaro или International Herald Tribune – но в обеих я прочту про беспорядки в Тунисе и в Кот д’Ивуар, про расследования в Штатах, про Польшу, про попытки «Хезболлы» низложить правительство Харири в Ливане, – и еще про массу всего, случающегося много где. И не только в «Геральд Трибьюн», которая «интернэйшнл», но и в абсолютно французской «Фигаро». Извольте: из первых шести полос – четыре отданы Тунису, Бельгии, Ливану, Нигеру, Гаити, убийству полицейских в северных кварталах Абиджана, и только две – Франции. Вот вы – вы укажете сходу на карте этот самый Абиджан?
Нет, я понимаю, что Тунис – бывшая французская колония, к нему во Франции отношение, как у нас к Молдавии, а Бельгия – это Евросоюз, на поезде до Брюсселя из Парижа час с мелочью, но так ведь и СССР претендовал на полмира! А вы давно читали репортажи из Каунаса? Вам показывают по ТВ, каких успехов достиг ресторанный бизнес в Эстонии? Вы, кстати, знаете, что от Таллина до Хельсинки под заливом собираются рыть тоннель?
Отсутствие в российских СМИ интереса к событиям в мире – это реакция на отсутствие интереса к событиям в мире у россиян. Оказалось, падение железного занавеса не обязательно провоцирует такой интерес. Особенно при росте заменившей занавес убежденности, что мир – это большой супермаркет, совмещенный с домом отдыха, и что вообще-то хваленые европейцы и американцы (не говоря уже про третий мир) – такие же дряни, как и мы, просто они более опытные лицемеры и лицедеи, и если мы перекроем им трубу, то у них все тут же рухнет. И вообще, пусть трепещут, потому что мы поднялись с колен.
Я вовсе не хочу сказать, что Россия – страна третьего разбора и сорта. Думаю, по массе показателей мы сильно впереди того же Кот д’Ивуар, где и расположен Абиджан. Но в нашем отношении к миру заложен, к сожалению, полный набор стереотипов дворового пацана. Наш двор – самый крутой. Боятся – значит уважают. Да ладно, блин, у них все то же самое. Кто платит девушку – тот и танцует. Ты чо сказал, кааазел?! Хорош учить, сами с усами. Чего мы там не видели? Лучше и милее в мире нету Родины родной.
Сон разума рождает чудовищ: современный русский искренне не понимает, что для миллионов европейцев, родившихся в одной стране, учившихся в другой, женившихся в третьей, а работающих в четвертой, патриотизм в русском значении – вообще бессмыслица. А смысл имеют лояльность стране пребывания и цивилизационная идентичность (где открытость и ответственность – базовые принципы). И по этой, кстати, причине люди Запада смотрят на мир как на общий дом и как на сферу персональной ответственности. Их действительно волнуют бунты в Тунисе, резьба в Дарфуре и гибель китов в Патагонии.
Обратная позиция – мир как магазин или мир как проститутка, обслуживающие за деньги, а круче тот, у кого денег больше – не то чтобы ведет к жизненному краху (я не думаю, что обвешанные пакетами соотечественники в аэропортах, которым я порой помогаю объясниться с местными, – что они страдают от того, что их жизни не задались: скорее, они думают противоположное, и потому свои пакеты выставляют напоказ).
Но эта позиция имеет неожиданный побочный эффект. Его недурно сформулировал – отдаю должное – в последнем номере «Афиши» за 2010 год президент института «Стрелка» Илья Осколков-Цинципер.
«Москва, – сказал он, – превратилась в азиатский город. На протяжении 300 лет в Россию ехали люди с Запада: евреи, поляки, литовцы, латыши, украинцы, немцы, шведы. А сейчас происходит обратный, очень мощный процесс: евреи все уехали, уехало очень много русских, и на их место едут азербайджанцы, армяне, таджики. Сейчас мужчины, когда встречаются, часто обнимаются и хлопают друг друга по плечам. Этого не было 10 лет назад. Мужчины при встрече только пожимали друг другу руки. Это влияние кавказской культуры».
Это верное наблюдение. Совсем как у Кюстина. Переезжая в другую страну, люди ищут не только, где им больше платят, – но и место, где действуют близкие им принципы. Россия – и прежде всего Москва – платят сегодня за свое моральное пацанство, то есть за предпочтение своячества закону, силы – справедливости, старшинства – таланту. Эта плата – замена оевропеивания обазиатчиванием. Потому что принципы пацанства – совпадают с принципами феодализма, общинного уклада, клановых либо родоплеменных отношений, которые довольно часто встречаются в Азии, но уже не встречаются в Европе.
То, что я написал – конечно, всего лишь гипотеза.
Но если она хотя бы наполовину верна, превращение России в Азию никаким шопингом в Европе не остановить.2011 Комментарий
Я вообще думаю, что те таджики, туркмены или узбеки, что всеми правдами или неправдами просачиваются в Москву, терпя то, чего человек терпеть не должен – они ведь терпят это не просто в погоне за рублем, обращаемым затем в сомони, манат, сумм или доллар. А потому что в такой системе унижения ничего особенного не видят. Не видят несправедливости в том, что сильный унижает слабого. Был бы слабый сильным – он бы унижал.
Москва в этом смысле действительно куда более их город, чем город приобретшего внешний европейский лоск москвича.2012
#Россия Как нам обустроиться в России
Тэги: Валить или оставаться? – Куда сбежать от государства? – На дачу, в звезды или ну все на хрен?
Я в каком-то магазине возмутился ценами. Со мной бывает. Цены выросли скачком, став выше парижских раза в полтора. Продавец – моя невинная жертва – признав рост цен и неизменность зарплат, равнодушно бросил: «Если здесь так не нравится, чего ж не уезжаете?»
Я сто раз в своей жизни слышал: «Не нравится – вали». Для меня совет давно стал цивилизационной меткой, пограничным столбом, отделяющим Россию от других жизнеустройств. Потому что англичане или французы тоже многим возмущаются, но другие англичане и французы никогда не советуют им «валить». Напротив, если возмущение сильно, люди вываливают навоз перед Елисейским дворцом, а случается, что валят и собственное правительство.
И меня это рабское «вали» (рабское – не потому что не дает выбора, а потому что скрывает рабский выбор: «либо уезжай, либо прогибайся, как все») долгое время возмущало. А теперь нет. Потому что мне дают дельный совет – другое дело, что не единственно возможный. Это совет по организации жизни в условиях, когда, по замечанию Бориса Немцова 2007 года (когда Немцов и не думал, что будет встречать Новый год в каталажке), «жить стало лучше, но противнее».
То, что вы прочтете ниже – попытка перечислить варианты жизнеустройств в России ближайшего будущего. Это будущее, кстати, сегодня тоже выглядит по-другому, чем в 2007-м. Тогда в среде городских профессионалов был разлит страх возможного и скорого экономического кризиса, коллапса. Кризис и правда случился, но коллапса не произошло. Новая российская система, лицом которой является Владимир Путин, оказалась подобна продукции АвтоВАЗа: трещит, ломается, проигрывает по всем статям иномаркам, но зато ремонтируется в любом гараже и, пусть кое-как, но едет. А случившийся при Путине прогресс – это прогресс от «жигулей»-«копейки» к желтой «Ладе-Калине».
Я не ставлю целью ни описать машину, ни, тем паче, спорить с теми, кто считает, что на колдобинах «Калина» лучше «мерседеса». Я, повторяю, ставлю целью определить варианты, как обустроиться в «жигулях».
Итак, как жить? Даже ведь в СССР находили возможность «жить не по лжи»!
Вариант 1: валитьКстати, это вариант самый непротиворечивый, если по умолчанию принять, что из России «валят» на Запад, а не на Восток. На Западе сразу включаешься в систему, основанную на равенстве, справедливости, поощрении частной инициативы, подконтрольности государства обществу. Своих проблем тоже хватает, но лютующие гайцы, воспитание патриотизма, запрет на митинги, барство дикое и рабство тощее – про это все сразу можно забыть.
Проблемами этого варианта считаются две. Первая – что нас «там никто не ждет», вторая – языковая (бытует мнение, что с русским акцентом ты – человек второго сорта). Насчет первого – программы поощрения иммиграции действуют в Австралии, Новой Зеландии, Канаде и даже (будете смеяться!) Норвегии, где не хватает, например, стоматологов. Что до языка, то человек со средненьким английским через полгода начинает говорить, через год – болтать, через два – прилично, а на акценты в мультинациональной Европе всем плевать.
Однако проблемы варианта «валить» существуют. Главная – культурная. Это из России Запад видится монолитным, а на деле он дробен. Когда в Англии мне предложили продлить контракт (перспектива – вид на жительство и гражданство), я отказался. Невероятно уважая англичан, я не мог принять их культурных привычек – начиная от внешней холодности и заканчивая отношением к еде, как к заправке бензобака. А вот предложили бы во Франции – запрыгал бы от радости. Не потому, что французы лучше англичан, а потому, что французский стиль жизни, гедонистический, показной и лукавый, мне близок (при этом франкоговорящая Бельгия, живущая внутрь себя, а не напоказ, – мне снова чужда).
Другая реальная проблема – востребованность профессий. Нужны строители, озеленители, электротехники, зоологи; с оговорками – физики, математики, химики; совсем не требуются – люди, кормящиеся с русской культуры и языка (например, я).
И, наконец, третья проблема – возраст. Чтобы прилично жить в старости, нужно делать взносы в социальные фонды сызмальства. На это многие попали – 70-летний Сева Новгородцев продолжает сотрудничать с Би-Би-Си не только потому, что это в радость, но и потому, что заботой о пенсии в свое время пренебрег.
Вариант 2: уйти от государстваЭту концепцию год назад публично изложил актер Алексей Девотченко, полюбоваться на игру которого (блистательную, по отзывам) можно в Московском ТЮЗе в «Записках сумасшедшего». Если кратко: чтобы сохранить себя, не окормляйся от государства, тем более, что частного бизнеса навалом. У меня по этому поводу с Девотченко случилась заочная полемика (на государственных телеканалах и государственной радиостанции идут мои программы, и что-то никто не просил меня целовать дьявола в зад); позицию Девотченко некоторые из культовых фигур разделяют (например, Дмитрий Быков).
Не желая подлавливать Девотченко на мелочах (ТЮЗ, подозреваю, получает дотации от государства), сразу скажу, что плюс этого варианта в том, что да, любой шаг в сторону от государства дает упоительное ощущение свободы. Скажем, программу «Временно доступен», показываемую по ТВЦентру, снимает все же частная компания «АТВ», работать с которой приятно (а штатные сотрудники телеканалов жалуются, что не знают, «что можно и что нельзя»). Или пример совсем из другой сферы: в Петербурге я вздыхаю с облегчением за рулем, только тогда он является рулем велосипеда: тогда ни кошмара пробок, ни кошмара гаишников – рай!
А самый очевидный минус «концепта Девотченко» в том, что совсем уйти от государства не удастся. Техосмотры, поликлиники, школы и вузы, те же дороги, те же менты, жилконторы, военкоматы, мрак и плач. И это я по Хельсинки зимой могу гонять на велосипеде – зимний Петербург для меня закрыт ледяными наростами и сугробами, как в блокаду.
Вариант 3: стать государствомВот история журналиста N.
В начале 1990-х он был в тройке самых популярных телеведущих, и, как ракета, влетел в те информационные слои, которые давали и власть над думами, и доход. Жил широко – загородный дом, коллекция олдтаймеров – но щедро; любил друзей; жене при разводе оставил недвижимость, но главное – являл образец яростного, бескомпромиссного служения профессии, смысл которой не пропаганда, не обогащение, а поиск истины, хотя бы информационной.
Его ток-шоу было популярно, а он не давал спуска никому. Помню, кто-то из экспертов возопил о секретных документах, хранящихся в секретном архиве, и N. гюрзой вскинулся: «Какой организации принадлежит архив? Адрес можно узнать? Туда троллейбус какого маршрута идет?» Или, в разговоре с Шойгу, когда Шойгу недовольно пробурчал: «Вам что про меня все важно знать, от шнурков до макушки?» – «Да, именно так. Потому что профессия заставляет выяснять про публичных политиков все, от пальто до трусов». А на курсах Internews Мананы Асламазян, ныне разогнанных (там региональные журналисты учились у мэтров), когда какая-то девочка сказала, что если последует совету, то губернатор ее уволит, и как ей же быть? – N. взорвался: «Вешаться! Или уходить из журналистики! Служить губернатору – другая профессия!»
Для меня N. был образцом мужчины и журналиста. Но потом настали 2000-е, и я уж не знаю, что случилось, но N. замечен был в узком кругу в «Бочаровом ручье», а вскоре сменил риторику от служения обществу и профессии на служение государству и государю, любые замечания отметая: «Страна при Путине развивается ди-на-мич-но!» Когда же кто-то возразил, что при Гитлере Германия развивалась еще более динамично, при этом Гитлер, в отличие от Путина, строил автобаны, N. выгнал человека из дома.
Так что все плюсы это варианта очевидны: гармония личных и государственных интересов. Правда, имени N. – даже если я назову – не знает сегодня никто. Хотя он – я с изумлением узнал – чуть не каждый день на экране.
Вариант 4: жить в глухой провинции у моряЭто, кажется, сегодня такое поветрие.
Люди в возрасте от 35 до 50 лет если не строят, то активно готовятся к строительству автономного и экономного загородного дома, подчеркиваю: автономного и экономного. Означает это следующее. Площадь не более 150 метров, несколько спален, однако небольших, с возможностью отключать зимой отопление на втором этаже. Автономные системы снабжения (включая аварийный дизель), экономное отопление (включая дорогие в установке, зато дешевые в эксплуатации теплонасосы), вообще минимум наворотов при максимуме комфорта, и материал – не кирпич, а брус, щит или каркас с хорошей теплоизоляцией.
Это не просто мечта о даче или о загородной фазенде. То есть, конечно, и она, но – с элементами убежища на тот случай, если «что-то случится». Если здоровье не позволит работать так же активно. Если государство закошмарит твой бизнес. Если вышвырнут с наемной работы. Если упадет цена на нефть. Тогда можно сдать городское жилье, и очень недорого и очень комфортно жить за городом, по Бунину: что ж, камин затоплю, буду пить; хорошо бы собаку купить.
Если в доме интернет и надежный «рамный» джип – вообще никаких проблем. Сплошные удовольствия, и пропади российская власть пропадом. В журналистской среде ходят рассказы о бывшем отвсекре «Огонька» Владимире Глотове, переехавшим жить под Суздаль, где у него теперь дом над рекой, сосны, высаженные собственными руками, баня, компьютер и электронная связь со всем миром. Чувствует он себя отлично и пишет в свое удовольствие книги – в последней признался, что для счастья не хватает лишь ветряка.
Полной радости (не Глотова, а прочих страдальцев по эскапизму) мешает только цена строительства (три-пять миллионов) да память о том, что после 1917-го отсидеться на хуторах и усадьбах не удалось никому, причем погромили их даже не большевики, а соседи-крестьяне, мечтавшие – и получившие, наконец – долгожданный общинный «черный передел».
Вариант 5: стать звездойВариант как бы очевиден: он манит тех мальчиков и девочек, что толпились в Москве на Дмитровском шоссе, 80, когда там записывали «Фабрику звезд» (местный скверик был превращен ими в место свиданий и в фабрику жизни).
Мальчики и девочки хотят поклонников, фото на обложках и сладкую жизнь, хотя самое ценное в жизни звезды – это переход в касту тех, кому законы не писаны. Я в нашей с Димой Дибровым программе люблю спрашивать гостей, давно ли они последний раз давали взятку гаишникам, и все вопрошаемые – от Марата Башарова до Олега Меньшикова – изобретательно смеялись в ответ. Гаишникам лестно пообщаться со звездой, звезд не кошмарят, звездам игриво грозят пальчиком. Со звездами заигрывают даже регистраторши в поликлиниках, когда б звездам пришла блажь пожить той жизнью, что все. Российская звезда – вне суда и закона, а если даже в рамках суда и закона, то в очень мягких, и Николай Валуев или Филипп Киркоров, думаю, это должны подтвердить.
И если бы мальчики и девочки с Дмитровского, 80, понимали, как в реальности устроена их страна, то рвались бы на экран телевизора с удесятеренной силой. Даже если бы понимали, что их шанс стать той звездой, которой улыбаются и миллионеры, и милиционеры, то есть всеобщим любимцем вроде Ивана Урганта, Андрея Малахова или Александра Цекало, у талантливого человека 1:1000. А поэтому у них шансов нет совсем.
Вариант 6: увлечься работойНедавно арт-куратор Марат Гельман рассказал о своем новом проекте. Касается Твери, называется «Издательский рай». После арт-революции, которую Гельман произвел в Перми (а Пермь благодаря Гельману из провинциального города превратилась в одну из столиц современного искусства: вокзал был переделан в музей, по крышам присутствий стали путешествовать огромные красные буквы «П», на улицах проросли инсталляции), Марат теперь хочет так же всколыхнуть, наполнить новым смыслом Тверь. Тем более, что город на трассе между Москвой и Питером: будут заезжать и приезжать.
У Гельмана есть особенность, которой он не скрывает: примерно каждые лет семь он кардинально меняется, ощущая себя новым человеком, не имеющим отношения к предыдущему. Он вдоволь покувыркался в российской и украинской политике, занимался галереей, был однажды зверски избит неизвестными, принимал участие в создании «Винзавода», потом, вон, превратил в арт-площадку целый город. Может, умение меняться заставляло его так страстно отдаваться новым проектам, но именно страстное увлечение снимает противоречие между совестью и государственной гнусностью.
Потому что если превращаешь Пермь в полигон арт-идей, то неважно, кем является тот, кого ты своим делом увлек: художником или министром, ментом или вором. Важно, что увлеклись. Когда Ольга Свиблова превращала Москву в мировую фотостолицу, – ей что, мешали эстетические вкусы Лужкова, особенности бизнеса его жены или общее гниловастое московское устройство? Да она бы при любом режиме продвигала фотографию в массы.
Главный риск этого варианта – оценка властью культурных революций как политических. Гельману в Перми повезло с губернатором Чиркуновым. Советским же абстракционистам с Хрущевым – не повезло. Сегодня место советских абстракционистов занимает в России арт-группа «Война»: часть сидит, часть под следствием, идеолог Плуцер-Сарно в эмиграции в Праге.
Вариант 7: стать туркомЯ хотел бы вернуться к разнице ощущений, бытовавших в моем кругу несколькими годами ранее и сейчас. Тогда тревога была связана с тем, что страна развивается не по-европейски, коррумпированно, несправедливо, а оттого может рухнуть. Сейчас тревога связана с тем, что страна несправедлива, коррумпирована, но не рухнет. Все будут долго, до горизонта жизни, с Европой ругаться, на Европу оглядываться, воровать, надувать щеки, давить слабых, лебезить перед сильными. В принципе, похоже на Турцию. Даже в оглядке на Европу много общего. Только одной стране дал пенделя по направлению к Европе Петр, а другой двумя веками позднее – Ататюрк. Обе страны – ни Восток, ни Запад; оба государства ни светские, ни религиозные; оба полны противоречий, но в обоих основу нации составляют люди, которым эти противоречия как с гуся вода.
Эти люди добры тем, что писатели-почвенники называют «национальным характером», эти люди невероятно пластичны, эти люди из любого времени, режима, религии успешно одомашнивают лишь то, что способствует благоденствию ближнего круга, – а перспективы их не волнуют совсем. Моя теща такой человек. Она смотрит телевизор. Она искренне верит, что Лукашенко и порядок навел, и что он крестный батька (в разное время по телевизору показывали разное). Ее радует и наш нынешний достаток, и порядок при Сталине. Она не хочет съездить за границу «посмотреть», хотя мы предлагали. Для нее величие страны есть производное от размера. У нее есть кот, она разговаривает с ним. Когда я приезжаю, она, не спрашивая, хочу я или нет, накрывает на стол. И – положа руку на сердце – она живет более цельной, а потому более счастливой жизнью, чем я. Россия – ее страна.
Стать гармоничным русским (или гармоничным турком) – тоже хороший вариант.
Просто для меня это путь невозможный.
Вон, турок Орхан Памук – написал блистательный, грустный и горький насквозь роман «Стамбул», сокрушил все мои прежние представления о Турции, получил Нобелевскую премию, но из Турции вынужден был уехать, потому что он написал не так, как хотели бы гармоничные турки.
Если я напишу и получу – боюсь, тоже придется.2011 Комментарий
Актер Девотченко оказался прав.
Из государственного телеэфира меня в 2011-м убрали по причине политической неблагонадежности: я позволил себе прилюдно по радио сказать то, что думал, о питерской губернаторше Матвиенко.
А в Перми Кремль сменил губернатора, и новый все идеи Марата Гельмана похерил; а тверской проект Марата Гельмана тоже погорел, и тоже из-за смены губернатора. Сложатся ли у Гельмана отношения с новым губернатором, долго ли этот новый продержится на должности, смилостивится ли царь вернуть выборы губернаторов или из Кремля вынесут самого царя – это на данный момент не известно.
Ну да, еще арт-группа «Война» дала мощный побег в виде Pussy Riot – но про два года тюрьмы за арт-акцию в церкви не хочется даже и говорить.2012
Читать бесплатно другие книги:
