Школа негодяев Валетов Ян

У фальшборта появился Рашид Мамедович, одетый уже не в военную форму, а вполне мирно, можно сказать, по-пляжному – жирный затылок нависал над воротником желтой гавайки несколькими складками. Лысину прикрывала соломенная шляпа – один в один такая, как у Голдфингера в старом фильме про Бонда. У Сергеева сильно зачесался указательный палец. Очень сильно. В принципе, можно было и выстрелить, будь судно подальше от берега. Но в порту, у самой причальной стенки… Служба безопасности была многочисленна, и притом не очень профессиональна. Зачем создавать себе проблемы?

Умка убрал руку со спуска своей винтовки и поймал взгляд Аль-Фахри. Столкнувшись с Михаилом глазами, араб усмехнулся и сделал вид, что совершенно не интересуется происходящим.

Полоса бурлящей воды между пирсом и бортом судна становилась все шире, «Тень Земли» потихоньку отваливала, направляя форштевень в сторону выхода из залива. Рядом с Рашидом возник Пабло Кубинец в своем неизменном полотняном костюме плантатора, а рядом с ним…

Сергеев прикрыл глаза, чтобы не видеть, но даже через сомкнутые веки видел, как она делает несколько шагов и становится возле Кубинца, приникая к его плечу. Такая же тонкая, хрупкая, какой он запомнил ее тогда, в Гаване… И платье на ней было приталенное, невероятно легкое, сотканное из каких-то причудливых цветов и полос. Под легким утренним ветерком ткань обняла ее фигурку, очертив талию, крутой изгиб бедра, стройные ноги…

Михаил сглотнул, и шершавый шар бешенства прокатился по сухому горлу, захолодил грудь и упал в желудок свинцовым комком.

«Оказывается, мне повезло, – подумал Умка с неожиданной ясностью. – Повезло, что я столько лет считал ее мертвой. Потому, что пережить смерть человека, которого ты любишь и которому доверял, гораздо проще, чем пережить его предательство. Господи, как же мне больно сейчас!».

Память услужливо выталкивала на поверхность все несоответствия, странности, нестыковки в ее словах, в ее поведении, на которые Сергеев тогда, в Гаване, не обратил внимания, и произошедшие на Кубе события вдруг приобрели совершенно другой смысл. И этот новый оборот был настолько логичен, очевиден и страшен этой своей очевидностью, что Михаил бы много дал за то, чтобы ничего не знать сейчас и ничего не узнать в будущем. Никогда не узнать. Хорошо бы было по-прежнему считать ее мертвой, но – увы… Ничего не получится. Стоп! А о сыне Рашид говорил правду? Мальчика Умка не видел – ни в джипе, ни на причале, что, впрочем, ничего не значит. И ведь нельзя сказать наверняка… Даже если на корабле есть мальчишка, то…

«Глупости, – возразило второе „Я“, – ты совершенно сбрендил, Миша! Не верь ни на минуту! Это всего лишь попытка надеть на тебя ошейник! Сына не существует, как бы тебе того не хотелось. Марсия есть, вот она, можешь полюбоваться, стоит, а Кубинец положил ей руку на талию и так по-хозяйски поглаживает! А Диего не существует! И даже если он есть – это не твой сын. Он не может быть твоим сыном, запомни это, потому что он сын предательницы… Ее привезли сюда с целью заставить тебя делать то, что им нужно. Забудь о том, что было! Женщина, которую ты любил давно умерла. Ты видел ее тело, на носилках, под окровавленной простыней, наверное, еще сохранившей на себе следы вашей любви. А рядом с Педро сейчас совершенно другая женщина, которую зовут Марсия. Но это не твоя женщина. Твоя – мертва. И так лучше для вас обоих.»

Мимо, обгоняя медлительный сухогруз, проскочила старенькая яхта, на которой резвилась группка туристов-дайверов. Они громко кричали что-то и махали руками, приветствуя плывущих на судне. Рашид, Пабло и Марсия помахали в ответ. Сергеев сверлил им спины ненавидящим взглядом до тех пор, пока Раш не обернулся резко, и не упер свои маленькие пронзительные глазки в штабель контейнеров, в среднем из которых и находилась сейчас абордажная команда.

Умка прекрасно понимал, что увидеть их в темноте, сквозь узкую щель в притворенных воротах Рахметуллоев не может, но, все равно отшатнулся. Рашид Мамедович зашарил взглядом по железным ребристым бокам, выискивая источник беспокойства, но ничего не нашел, и медленно, словно нехотя, отвернулся.

– Не смотри так… – сказал над самым ухом Исмаил, и Михаил ощутил на щеке его горячее дыхание. – Он осторожен, он чувствует КАК ты смотришь! Он не шакал, он гораздо опаснее и ничего не боится.

– Я знаю этого человека, – ответил Сергеев шепотом. – Очень давно знаю.

– Он главный?

– Да.

– Ты хочешь убить его?

Умка медленно повернул голову и уперся взглядом в черные выпуклые глаза негра. От тела Исмаила исходил острый, сильный запах зверя. Запах не был неприятным, как в случае с Сержантом Че, он был угрожающим. И смотрел Мохаммед Ахмад, как смотрит хищный зверь – с холодным любопытством, изучая. На какой-то миг Сергееву показалось, что еще чуть-чуть, и Исмаил тронет его огромной когтистой лапой, словно играя с уже пойманной дичью.

«Не поворачивайся к нему спиной, – сказало второе „Я“. – Настоятельно советую – не поворачивайся».

– Хочешь убить? – повторил Исмаил на английском.

Врать было бесполезно. Да и незачем.

– Да.

– Это хорошо, – лиловые губы растянулись в усмешке, оголив полоску крупных, пожелтевших от никотина зубов. Глаза мигнули. – Он твой. Тебе придется это сделать, как только мы начнем штурм. Кто эта женщина?

– Никто, – быстро, несколько быстрее, чем надо бы, ответил Умка, и тут же поймал на лету стремительный, как взмах ножа, взгляд Хасана. – Просто женщина…

– Женщина на борту – плохая примета. – Если Исмаил и пытался пошутить, то получилось неудачно. Редко кто шутит с такими интонациями и таким выражением лица. – А кто этот клоун?… Весь в белом?

Сергеев пожал плечами.

– Он не клоун, Исмаил. Я думаю, что из людей, которые считали его клоуном, можно выложить целую аллею на кладбище. Его зовут Пабло и в Африке, особенно в ЮАР, за его голову в свое время предлагали немаленькие деньги.

– Этот черный здоровяк – его человек?

– Да.

– Он тоже с Юга?

– Да. Его кличка – Конго. Как его зовут в действительности, я не знаю.

Сухогруз загудел, проходя буи у входа в порт, и от густого, мощного звука контейнер наполнился зудящей вибрацией. Базилевич даже вздрогнул от неожиданности.

В руках у Исмаила появился передающий блок от радиомаркера, такими оснащали аварийные плавучие маяки, сбрасываемые с вертолета на воду в место катастрофы. Негр клацнул тумблером и попросил Сергеева: «Подсади!». Тот подставил руки, и пират легко, опершись на них, на мгновение завис в позе баскетболиста в прыжке и через щель у верхней кромки ворот выставил модуль на крышу контейнера.

– Ну, вот и все, – сказал он, спрыгнув на пол. – Ты веришь в Бога, капитан Санин?

Сергеев на мгновение замешкался с ответом, и тут же Исмаил взмахнул рукой.

– Не отвечай. Не надо. Перед боем молятся даже те, кто не верит. Аллах выслушает всех.

Хасан кивнул.

– Аллах благосклонен к воинам.

Базилевич побледнел, а Гю, который вот уже минут пять боролся с желанием курить, нюхая сигарету, иронично поднял бровь. Он был в майке, плечи его блестели от пота, и волосы стали влажными, как после душа, но это не портило французу настроения. Было похоже, что он ждал боя, и само ощущение приближающейся опасности бодрило ему кровь. Умка встречал людей, похожих на Гюстава. Для них риск был не неотъемлемой частью профессии, а острой приправой, помогающей адекватно относиться к скучной действительности. Они, в отличие от адреналиновых наркоманов, рядом с которыми и находиться-то было опасно, были прекрасными бойцами – хладнокровными, расчетливыми, надежными. Но и в их любви к опасности, крови и свисту пуль было нечто извращенное, всегда вызывавшее у Сергеева ощущение скрытого душевного нездоровья. Ничего общего с Портосовским «Дерусь, потому что дерусь!» это не имело, скорее уж по ассоциации можно было вспомнить вельможных дам, посещавших казни и бордели парижского дна, чтобы почувствовать вкус к жизни.

«Хороша компания, – подумал Умка, вдыхая насыщенный запахами разогретого металла и потных тел воздух. – Пират, авантюрист-легионер, торговец оружием, политический оппозиционер-растратчик да бывший сотрудник спецслужб на пенсии! И каждый со своими целями и планами, о которых можно только догадываться… Ох, мы и навоюем!»

Но других вариантов не было. Как, впрочем, и толку от глубокомысленных комментариев.

На корабле их было пятеро. Вернее, не пятеро, а четыре с половиной, если правильно оценить Базилевича – маловато для абордажной команды. И через два часа кому-то из них предстояло умереть.

* * *

– На сколько у них хватит патронов? – спросил Мангуст с деланной озабоченностью на лице. – Хочешь пари, Умка? Все кончится через четверть часа… Спорим?

– Я все думаю, что мне мешает отстрелить тебе голову? – отозвался Сергеев.

Он не мог не согласиться, что бой затягивается и патронов надолго не хватит. Что там происходит? Четверо детей Капища – это, конечно, много, но не настолько, чтобы потратить весь боезапас. По звуку Михаил легко различал «Галил» Ирины и АК Вадима. Мотл, если жив, а Сергеев надеялся, что Подольский все еще жив и не истек кровью, стрелял из пистолета – пистолетных хлопков не было слышно минимум минут пять.

С противоположной стороны лупили из АК-74. И, Михаил мог поклясться, количество стволов у нападающих увеличилось. Значит, Мангуст не врал, в здании еще была охрана, и теперь уцелевшие подтягивались к лестнице. Ребята явно экономили патроны. Раздавались практически только одиночные, очень редко сдвоенные выстрелы.

– Я и сам размышлял, почему ты сразу не выстрелил, – вальяжно покачивая ногой, продолжил разговор куратор. – А потом понял – из уважения! Ко мне, к своему наставнику, к жене твоего деда, которая приняла огромное участие в твоей судьбе. Ты, Миша, человек, не лишенный чувства благодарности, вот и не стрелял…

Рысина заулыбалась, демонстрируя превосходную работу дантистов.

Мангуст откровенно издевался. В его поведении проглядывал настоящий кураж – так ведут себя перед победой в решающей схватке. Причем тогда, когда в этой победе абсолютно уверены.

Сергеев не понимал, в чем дело, но с каждой секундой становилось очевиднее, что ничего хорошего ждать не приходится. Если трюк не удастся – это смерть. Но и бездействие – смерть. И Умка, всегда выбиравший меньшее зло, начал действовать.

Угол, на который он сместился от первоначальной позиции, был недостаточен для посредственного стрелка, но вполне годился для стрелка хорошего. Михаил прекрасно видел кисть куратора, эжектор, зажатый в кулаке, прозрачную трубку, соединявшую устройство с катетером. Главное было удержать ствол на линии прицеливания, потому, что для задуманного было мало одной пули.

Сергеев встретился взглядом с бывшим наставником, медленно, растягивая губы в улыбке, снял с «разгрузки» гладкое яйцо осколочной гранаты и кинул ее куратору «навесиком».

Трюк был старый. Мангуст сам учил их приемам на отвлечение внимания.

– Любой поступок, способный отвлечь противника от обдуманного хода действий, сыграет вам на пользу. Любой, курсанты! Если вы громко испортите воздух и оглянетесь при этом. Если вы изобразите сердечный приступ. Если убедительно сыграете сумасшествие. Предложите пойти потрахаться перед смертью…

Аудитория сдержанно засмеялась.

– Ничего смешного, – сказал Мангуст. – Ваша задача – удивить. Противник, если удивится – растеряется на секунду. На пару секунд. Разве этого мало? При вашей подготовке – более, чем достаточно. А если у вас не хватит фантазии на то, чтобы отвлечь внимание, то, значит, и времени на то, чтобы применить боевые навыки, у вас тоже не будет. И учил я вас зря! Вот сейчас вы смеетесь, а настанет момент, когда вам для того, чтобы выжить придется хвататься за соломинку. И я сейчас рассказал, где эту соломинку можно найти. Это трюк, глупость, но какая вам разница, как это называется, если оно спасет вам жизнь?

Граната взлетела вверх, и Мангуст машинально поднял глаза, следя за траекторией ее полета. На секунду. Не более. Он прекрасно видел, что чека не вынута и взрыва не будет, но все же отвел взгляд от Умки, и этого мгновения для того, чтобы вскинуть автомат и прицелиться, Сергееву хватило вполне.

Пуля калибра 7.62 ударила в кулак куратора как раз в том месте, где из него торчала трубка капельницы, и раздробила кости кисти, перемешав их с кусками металла и пластмассы. Вторая пуля ударила чуть выше, в сгиб между кистью и предплечьем, практически разорвав сустав и сухожилие.

Мангуст опрокинулся через спину, не падая, а именно уходя от выстрела в грудь, но у Сергеева не было возможности стрелять в него еще раз, потому что бабушка, несмотря на возраст и тучность, двигалась с вполне достойной специалиста скоростью и точностью. В руке ее уже появился черный пистолет, но вместо того, чтобы стрелять в Умку, она, вывернув кисть, попыталась приставить ствол к голове Молчуна. А на это ей банально не хватило времени.

В момент разворота Михаил потерял равновесие, и взял немного правее, чем было нужно – боялся зацепить паренька, поэтому попал не совсем удачно, в плечо и в складчатую шею. Первая пуля только прошила мышцу, отбросив руку в сторону, а вторая заставила Рысину булькнуть, как грязевой гейзер, и еще больше обычного выкатить глаза. А потом она, зажимая рану здоровой рукой, снова попыталась поднять пистолет, но не смогла и упала лицом на клавиатуру лэптопа.

Сергеев повел стволом, выискивая Мангуста, и тут ему под ноги выкатилась граната. Его же граната, только со снятой чекой.

Умка успел сделать два шага, второй был прыжком – и дальше уже летел, как лист бумаги, подхваченный ветром, еще в воздухе пытаясь закрыть Молчуна телом. Если бы не жилет, то до цели долетел бы покойник, а так несколько осколков попали в ногу, пробив икру чуть выше берца, да еще один засел в ягодице. Керамические пластины остановили четыре куска искореженной стали, и Сергеев с маху врезался в Молчуна – хоть раненым, но живым. Падая вместе с креслом, они опрокинули и штатив для капельниц – содержимое одного из пакетов брызгами разлетелось по полу. Умка попытался вскочить, но тут же завалился, сложившись на раненую ногу. Боковым зрением он уловил движение и, не целясь, дал длинную очередь вслед убегающему Мангусту. Пули застучали по полу и стенам, но в этой дроби Сергеев уловил один чавкающий звук – есть попадание! Он не стал даже смотреть (потом разберемся!) в ту сторону и, как мог быстро, бросился к лежащему навзничь Молчуну. Матерясь сквозь зубы, Умка грязными, окровавленными пальцами отсоединил трубки от катетеров и едва не заплакал от бессилия. Он не мог извлечь из тела Молчуна порты для капельниц, у него не было даже пластыря, не говоря об антисептиках и антибиотиках, не было обезболивающих!

За дверью ударили выстрелы – не просто стрельба, а канонада.

– Ты полежи, – попросил Умка, заглядывая мальчишке в глаза. – Полежи чуть-чуть! Уже недолго, слышишь… Мы пришли за тобой, а теперь просто потерпи.

Глаза Молчуна оставались мутными и бессмысленными. Сергеев напрасно пытался рассмотреть в них тот самый замеченный им обнадеживающий отблеск.

Припадая на поврежденную ногу, Умка поковылял к входу. Впереди него рванула граната, и Михаил добавил скорости, хотя при каждом шаге икру пронзала острая боль. Но к боли можно привыкнуть, а вот как привыкнуть терять друзей?..

Вестибюль был затянут едким пороховым дымом, площадка перед лестницей буквально завалена стреляными гильзами. А у стены, сжимая в руке пистолет, лежал мертвый Матвей.

Сергеев сразу увидел, что Подольский умер, живые так не лежат. И еще – на лице его была счастливая улыбка. Один глаз закрылся, а второй смотрел на Умку из-под посиневшего века, и, казалось, что Мотл весело подмигивает.

На площадке, пролетом ниже, были видны тела нескольких убитых, и все было густо забрызгано кровью. Михаил присмотрелся – двое покойников походили на детей Капища, остальные были из охраны – и возраст неподходящий, и одеты иначе.

Заметив Сергеева, Вадим осклабился, сорвал с «лифчика» гранату и, перегнувшись, метнул ее в проем, рассчитывая на рикошет.

– Берегись! – заорал кто-то внизу. Граната звучно запрыгала по ступеням, раз, два – и тут снизу ударил взрыв, и лестницу ощутимо тряхнуло.

– Что с патронами? – прокричал оглушенный Умка.

– Последний рожок, – отозвался Вадим. – Миша, Матвей умер!

– Вижу, – буркнул Сергеев. – Ира, как ты?

Она не ответила, хотя не могла не слышать вопрос, только посмотрела на Умку тяжелым взглядом. Глаза у нее были сухими. Совершенно сухими.

– Ее зацепило, – ответил вместо нее коммандос. – В руку чуток, и в бедро.

Он вздохнул, и внезапно на его губах вспух и тут же лопнул розовый пузырь.

– Меня зацепило, – признался он и вытер рот рукой. – Но это херня, командир, несерьезно.

Но с первого взгляда было понятно, что серьезно.

– Куда?

– Подмышку, блядь, – Вадим выдавил из себя улыбку, но было видно, что ему вовсе невесело. – Осколок прилетел… Вот, дурак… А говорят, что пуля – дура!

Внизу загудели ступени – остатки Мангустова воинства шли в атаку. И сам Мангуст был где-то за спиной, раненый, истекающий кровью, но все еще живой.

«Осинового кола на тебя нет, – подумал Сергеев со злостью. – Ну, ничего, мы и так справимся, наставник!»

– Молчун как? – спросил Вадим.

Он выщелкнул из «калаша» рожок, посмотрел на оставшиеся патроны, и вставил магазин на место.

– Не знаю, – честно ответил Сергеев. – Никак. Он меня не узнает.

– Бери пацана, и уводи его отсюда, – Вадим снова вытер кровенеющие губы. – И Иру бери. А мы – повоюем!

– Останусь я, – неожиданно громко и четко сказала Ирина, и Сергеев повернулся к ней, содрогаясь от мысли, что сейчас натолкнется на этот обжигающий, как расплавленный свинец, скорбный взгляд.

– Не останется никто, – отрезал Сергеев. – Незачем оставаться. Они сейчас опять пойдут на штурм. Не получится – снова пойдут. Их там еще много, а патронов у нас нет. Оттягиваемся. Где-то здесь, на этаже, выход на крышу… Я тут одного старого знакомца не дострелил, и он бежал. Думаю, туда. Мне б его найти, пока есть такая возможность. Так что быстренько, хоть на четвереньках, но отходим. И ничего мне не говори, Ира, – добавил он. – Матвея не вернешь. Он умер, как хотел – не в койке, а с оружием в руках.

Умка поднял взгляд и, не отрываясь, посмотрел в ее глаза.

– Он бы тебя не бросил. И я не брошу.

Из глаз Ирины покатились большие круглые слезы. Они прорезали дорожки на ее грязных щеках и падали на черную шершавую ткань пуленепробиваемого жилета.

– Потом, – произнес Сергеев, смягчая интонации. – Потом поплачешь. Ты ходить можешь?

Она кивнула, растирая по лицу копоть.

– А ты? – обратился он к Вадиму.

– Наверное, могу, – отозвался тот. – Дышу плохо, но ноги пока слушаются.

Кровь на губах означает пробитое легкое. И не пулей, которая может прошить навылет, оставив после себя обожженные края раны – осколком, который неизвестно чего там внутри наворотил. Счет идет на часы, а не на дни.

– У нас еще выстрел к РПГ есть?

– Один… И «Шмель» один остался…

– А больше и не надо, – Сергеев зарядил РПГ, заставляя себя не чувствовать боли в пробитой ноге, шагнул на лестницу, навстречу надвигающемуся топоту. – Отойдите-ка, ребята, я сейчас!

И кинул на ступени последнюю «дымовуху».

Атакующие не ожидали такой наглости. Когда Сергеев возник на площадке, окутанный дымом, страшный, словно восставший из ада призрак, они еще не перегруппировались, и стояли достаточно плотной группой. Умка даже успел присесть, так чтобы затыльник гранатомёта оказался напротив разбитых стекол за его спиной, и потянул за спуск. Отдача вынесла остатки рамы и швырнула Сергеева на колени, а выстрел грянулся о стену, и вихрь раскаленных газов и осколков металла пронесся через нападавших, разбрасывая во все стороны обрывки человеческой плоти. Умке осколок влепил в грудь да с такой силой, что дыхание стало, и он, хватая воздух, как рыба на суше, завалился на бок. Но тут же встал, и побежал наверх, скособоченный, как Квазимодо. Брошенная им отстрелянная труба еще со звоном катилась по ступеням, а его и след простыл. «Дымовуха» все выбрасывала и выбрасывала из нутра клубы белого, дурно пахнущего дыма, и в этом густом тумане, среди мертвых, копошились раненые и контуженные. Кто-то стонал на одной ноте, но в дыму было не разобрать, откуда звук.

– Быстро! Быстро! – приказал Умка Вадиму и Ире, выскакивая на их оборонительную позицию. – Уходим!

Он подхватил с пола свой автомат, трубу «шмеля» и бросился в комнату, где оставил Молчуна. Тот уже не лежал, а сидел, раскачиваясь вперед-назад и держась обеими руками за голову. Лицо мальчишки уже не было безмятежным лицом сумасшедшего – в глазницах кипела боль, а ладони сжимали виски с такой силой, что, казалось, глаза сейчас выскочат из орбит.

Сергеев рывком поднял его с пола и потащил к выходу, ощущая, как хлюпает кровь в ботинке и сильно, заставляя выгибаться, тянет спину.

И тут Умка заметил помигивание светодиода.

Мигал крошечным огоньком спутниковый модем, вставленный в лэптоп Рысиной. Сама она так и лежала лицом на клавиатуре, повернув голову набок. Кровь уже не хлестала из простреленной шеи, хлестать было нечему – на столе и под столом натекла огромная лужа. Мертвой Елена Александровна напоминала черепаху, только с бесформенным накрашенным ртом.

Ни жалости, ни сожаления, ни воспоминаний.

Он, даже напрягшись, не мог вспомнить ее рядом с дедом. Помнился только влажный, похожий на освежеванного рапана, рот и желание побыстрее вытереть щеку после ее поцелуя.

Для того, чтобы разобраться с компьютером, нужно было отодвинуть тело. Он не стал прикасаться к мертвой Рысиной, просто брезгливо оттолкнул кресло стволом автомата. Кресло покатилось, хрустя колесиками по стеклу, кусок мертвой плоти стёк на пол и замер, словно сброшенный с тарелки ломоть подтаявшего холодца.

Стараясь не касаться залитой клавиатуры, Умка замер, вглядываясь в экран.

Это только в фильмах нажатие на кнопку вызывает на экране ноутбука террористов красиво нарисованный обратный отсчет. Тому, кто запускает бомбу, незачем знать, сколько именно секунд осталось до взрыва. Для него есть два варианта – побыстрее убраться, если он умный, или подойти поближе – если он смертник. На экране лэптопа покойной названной бабушки не было ничего – только мерцала на темной поверхности белая точка курсора.

Но модем мигал, передавая сигнал, и Сергеев вспомнил, что он работал еще тогда, когда живая Рысина с насмешкой разглядывала собеседника.

Спутниковый модем. Они вызвали помощь. А, может быть, и запустили механизм подрыва. Ведь им нужно было после ухода замести следы!

Черт, черт, черт!

Он выдернул модем из порта и наступил на хрупкую пластмассу. Под каблуком хрустнуло, словно Умка раздавил жука. Волоча Молчуна на себе – тот едва переступал ногами и все так же сжимал руками виски – Михаил выбежал в вестибюль, в котором уверенно разгорался пожар, и заковылял вслед за Вадимом и Ириной – они, как раз, исчезали в боковых дверях. У лестницы, окутанный дымом, словно саваном, на спине, с аккуратно сложенными на груди руками, лежал Матвей. Лица было не разглядеть, но Сергеев точно знал, что глаза у Подольского закрыты. А улыбка…

Улыбка так и осталась на губах.

* * *

Сигнал к началу атаки подал не Исмаил, а его «уоки-токи».

Рация негромко захрипела динамиком, издала серию щелчков – два, три, три, два – и затихла в ожидании. Исмаил простучал ответ клавишей приема, не торопясь пристегнул «уоки-токи» к поясу, включил самодельную «глушилку» сотовых телефонов и только после этого подхватил свою М16.

Сергеев молча встал, и так же, без слов, поднялись все остальные – даже мертвенно– бледный от страха Антон Тарасович. Гю улыбнулся, показав железные зубы, глянул в щель на яркий свет снаружи и предусмотрительно надел на глаза темные очки.

Время пошло!

Ворота контейнера распахнулись, и Сергеев спрыгнул на залитую утренним солнцем палубу. «Тень Земли» уже вышла в открытое море и, коптя небо через некогда белую трубу, спешила в сторону Адена. Берегов не было видно, зато справа по борту стало возможно рассмотреть несколько темных точек – к сухогрузу спешили лодки, полные людей Исмаила.

Умка вспомнил другой корабль и ночной абордаж в нескольких сотнях миль отсюда, в Красном море. И пламя, рвущееся из трюмов. И крики горящих заживо…

Он тряхнул головой, избавляясь от наваждения. Рядом, на полусогнутых, застыл Хасан – горбоносый, смуглый, с острым злым лицом. Чуть сзади – Базилевич, с написанной в глазах обреченностью. Главное, чтобы этот король в изгнании не начал палить без разбора по своим и чужим, с него станется!

Гю и Исмаил уже юркнули в проход между контейнерами, двигаясь к кормовой надстройке по правому борту, Сергеев же повел своих вдоль левого. Радиорубку и капитанский мостик надо было захватить в первую очередь.

– В членов экипажа стрелять только если они вооружены, – приказал Умка на ходу. – Солдат Рашида убивать на месте.

Аль-Фахри кивнул и оскалился своей тигриной улыбкой.

Первый встреченный ими боец из отряда Конго спускался вниз по боковой лестнице и даже не успел понять, что именно происходит. Умка ударил его в висок прикладом М-16 и плечом помог перевалиться через ограждение – тело без единого звука рухнуло вниз, в воду, чудом не задев леера на грузовой палубе. Сергеев представлял себе, какая каша начнется на корабле после первого же выстрела, и старался, как мог, оттянуть этот «приятный» момент.

Грохоча ботинками по металлу, они почти проскочили площадку второго этажа надстройки, когда справа ударила автоматная очередь. Кто-то заорал истошно, и тут же к крику присоединились еще несколько голосов. Из приоткрытых дверей прямо на Сергеева выпрыгнул боец в камуфляже, но при этом, почему-то, босиком и с автоматом на взводе – и тут же наскочил лбом на выпущенную Умкой пулю. В воздухе мелькнули лиловые пятки, и мертвец грохнул о железный пол простреленной головой, да так, что тот загудел колоколом.

– Быстрее, – заорал Сергеев, – радиорубка!

Он распахнул дверь, ведущую во внутренние помещения надстройки, и, уловив ответное движение, отпрянул в сторону, успев оттолкнуть с директрисы набегавшего Хасана. Из глубины коридора им навстречу загрохотал автомат – пули ударили во внешнюю переборку и вынесли наружу стекла. За спиной испуганно взвизгнул Базилевич, но оружия из рук не выпустил, и спрятаться не попытался. Умка, оценив обстановку, подумал, что Антон Тарасович имеет все шансы выжить. Во всяком случае, понимание того, что рядом с Аль-Фахри и Сергеевым даже в гуще боя безопаснее, чем вдали от них, если и не делало вождя украинской оппозиции героем, то, по крайней мере, добавляло в его поведение толику здравого смысла.

Церемонится со стрелком было некогда. Сергеев метнул в коридор гранату, и после того, как из проема хлестнуло осколками и взрывной волной, в два прыжка преодолел пространство до входа в радиорубку, поперек которого висела сорванная взрывом дверь.

При виде вооруженных людей радист попятился от приемника и неуклюже сел на пол в углу. Охранник, сидящий рядом, просто задрал руки вверх и залопотал что-то на незнакомом Михаилу наречии, вставляя одну единственную фразу на английском – не бейте. Сергеев никого бить не стал, пока было не за что, а вот рацию расстрелял без жалости, всадив в панель короткую очередь.

Грохот от пальбы из М-16 в маленькой рубке стоял такой, что оба пленных закрыли головы руками и попытались слиться с фоном, ожидая, что следующая пуля будет уже для них. Но когда стрельба прекратилась и они осмелились поднять глаза, в дверях уже никого не было, а на рабочем столе дымились изуродованные останки приемопередатчика.

Исмаилу с Гюставом явно не так повезло. С их стороны кипел настоящий бой, и Умка бросился на помощь. Занять ходовую рубку было не менее важно, чем уничтожить рацию. Владеющий капитанским мостиком практически владел судном. Михаил уже готовился открыть дверь, ведущую на лестницу, и чисто случайно мазнул боковым зрением по палубе, но этого мимолетного взгляда было достаточно, чтобы понять – сейчас будет…

– Ложись! – заорал Умка по-русски и тут же выполнил собственную команду с рвением фанатика-новобранца.

Аль-Фахри в очередной раз доказал, что с русским у него все в порядке, да и с реакцией тоже – Сергеев еще не успел докричать приказ до конца, как Хасан ткнулся носом ему в пятки. Базилевич опытом исполнять приказ со скоростью мысли похвастать не мог, но, как всякому новичку, ему повезло. Он просто запнулся через ноги падающего араба и, врезавшись лицом в переборку, оглушенный, очутился на полу.

Пулемет, установленный в кузове пикапа – очень популярное в Африке оружие – Сергеев знал под названием «африканская тачанка». Но, если говорить честно, настоящая тачанка и в подметки не годилась тачанке здешней – ни по скорости, ни по огневой мощи. На «Тень Земли» было загружено два таких пикапа – явно с расчетом на возможные неприятности. В кузове одного из них, за турелью стоял Конго, и ствол пулемета был наведен на надстройку. Приблизительно на высоту капитанского мостика, к которому приближалась абордажная команда. Сергеев, падая, даже успел заметить, как полыхнул огнем раструб пламегасителя на конце ствола, а дальше…

Очередь из крупнокалиберного машингана вспорола фасад надстройки, как консервный нож банку сардин. Умке показалось, что над их головами пронесся ураган – во все стороны летели щепки, осколки стекла, куски металла. Прошив внешнюю переборку, пули не останавливались, продолжая свой разрушительный полет внутрь помещений, сметая все на своем пути. Очередь прошла над головой Михаила, и двинулась дальше, туда, где за дверью только что шла перестрелка. Конго целил в бегущих по коридору людей, а когда те исчезли из виду, переборщил, слишком далеко повернув ствол вправо.

Исмаил с французом в этот момент были на полпролета ниже мостика, а вот его защитники оказались как раз на линии огня. Тяжелые пули смели жидковатую оборону за доли секунды и смертоносной косой прошлись по ходовой рубке и коридору. Угол надстройки разорвало, словно он был не из металла и дерева, а бумажный.

Когда грохот пулеметной очереди стих, стало так тихо, что оглушенный Сергеев услышал бормотание двигателей и крики чаек, метавшихся над сухогрузом. Им вторил негромкий скулеж Базилевича, лежавшего ничком у переборки, на которой пули оставили рваные дыры в нескольких десятках сантиметров от его тела. Прямо над головой Умки часть фасада отсутствовала вообще, и Сергеев понял, что с таким же успехом можно было прятаться от Конго за фарфоровой тарелкой. Следующая серия выстрелов, а в том, что она последует, Михаил не сомневался, могла просто размолоть всех нападающих в фарш. Правда, заодно с экипажем, навигационным оборудованием и частью рашидовского воинства, но, похоже, Конго это не волновало ничуть.

Сергеев еще не успел приподняться, как пулемет замолотил вновь, но надстройка почему-то не затряслась от новых попаданий. Умка едва-едва выставил голову из укрытия, но и этого хватило, чтобы увидеть, куда повернут ствол знакомого до боли «Утеса».[70]

Лодки команды Исмаила уже перестали быть точками на горизонте, и резали волну в паре кабельтовых от «Тени Земли», пытаясь пересечь сухогрузу ход. Но что такое пара кабельтовых для «Утеса» в руках опытного стрелка? Ничего. Со второй очереди Конго буквально перепилил одно из суденышек надвое. Вверх взлетели части расколотого мотора, несколько фрагментов тел, и через секунды вместо лодки по морю плавали только чудом уцелевшие пираты.

Остальные катера бросились наутек, прыснув в разные стороны, словно перепуганные мыши. На мгновения Конго растерялся – в кого стрелять? – но потом все-таки выбрал цель.

Сергеев сунул ствол в пролом и дал очередь в сторону пикапа, практически не целясь: вставать в полный рост почему-то не тянуло, а точно навести автомат из такой позиции, было очень сложно. Конго, который ловил на мушку следующий катер, в сторону Сергеева и головы не повернул.

С лодок по пикапу открыли ответный огонь из М60, но пули беспорядочно застучали по контейнерам, минуя цель – попасть по сравнительно небольшой мишени прыгая по волнам, словно мячик, можно было только случайно.

Сергеев быстро пополз на четвереньках к развороченной площадке и столкнулся нос к носу с ползущими навстречу Исмаилом и Гюставом. Щека у пирата дергалась от тика, приклад винтовки был разбит пулей, а француз щеголял разбитым в кровь носом. Переглянувшись, они, не вставая, взобрались по короткой лестнице, пересекли небольшой тамбур и юркнули в рубку. Со стороны, наверное, вид пятерых мужчин с автоматами, бегущих на четвереньках, мог показаться комичным, но Умку посмеяться не тянуло. И любой, кому довелось хоть раз побывать под обстрелом крупнокалиберного пулемета и после этого остаться в живых, ничего смешного бы в этой картине не увидел.

В рубке царил полный разгром. Очередь из «Утеса» прошла сквозь переборку на уровне колен, нанеся максимальный ущерб оборудованию, дежурным членам экипажа и даже живой силе противника. Живая сила, в виде остывающего темнокожего солдата из отряда Конго, валялась в углу, штурман – белый мужчина лет пятидесяти – еще вздрагивал, рулевой лежал навзничь у штурвала в луже собственной крови и признаков жизни не подавал.

– Тут оставаться нельзя, – Сергеев вытер с лица пот и с удивлением обнаружил, что пот холодный. Правильно, настоящие герои – они без башни. Остальные умеют бояться и боятся. – Он нас даже выманивать наружу не будет, расстреляет через стенку. Будем считать, что капитанский мостик мы захватили, теперь хотелось бы отсюда ноги унести…

– Люблю шутников, – ухмыльнулся Гю и хлюпнул носом, втягивая кровавые сопли. Очки он потерял, и Умка мог видеть его глаза с крошечными, словно иголочные уколы, зрачками. – С ними можно весело подохнуть…

Исмаил потрогал дергающуюся щеку и сказал серьезно, глядя на Сергеева:

– Если в лодке, что потопил этот здоровяк, был сын твоего покровителя – у меня серьезные неприятности. У тебя, кстати, тоже, капитан…

– Всего не предусмотришь, – отрезал Сергеев. – О будущих неприятностях будем думать потом. У нас и сейчас их по горло. Кто что предложит?

– Нам надо рассредоточиться, – Хасан тоже не выглядел счастливым и, если судить по рваному дыханию, уровень адреналина в крови араба зашкаливал. Только вот, в отличие от Гюстава, удовольствия от этого он не получал. – Пока мы вместе – мы большая мишень. Расходимся и встречаемся у пикапа. Потом одного оставим у пулемета, пусть прикрывает.

Все почему-то посмотрели на Базилевича, и он еще глубже втянул голову в плечи.

– Сколько на судне солдат? – спросил Гю.

– Спроси что-нибудь полегче, – Умка махнул рукой в сторону палубы. – На пирсе топталось человек 30. Думаю, что не меньше десятка в любом случае.

– Я насчитал 15, – подтвердил Исмаил. – Но кто-то, может быть, сошел на берег…

Потом подумал и добавил:

– А, возможно, кто-то и зашел на борт…

– Значит, считаем, что их 20, – резюмировал Гю. – Сколько убитых?

– У нас двое, – ответил Хасан.

– У нас трое, – сосчитал Исмаил. – И на площадке из пулемета здоровяк завалил еще троих.

– И здесь лежит один, – дополнил счет Гю. – Итого – 9. Осталось одиннадцать. Это чуть больше двух штук на брата. Шансы выравниваются.

– Остается посчитать еще Рашида и Кубинца. А так все верно! Чего ждем? – осведомился Сергеев. Он не посчитал еще одного человека. Еще одну… В конце концов, это его дело. Личное дело. Ему и решать.

– Разбежались! – приказал он. – Базилевич – со мной!

На лице Антона Тарасовича отразилась целая гамма чувств: от обреченности до радости, но доминировала в гамме безграничная благодарность. Выглядел вождь оппозиции совсем не презентабельно и мало походил на того человека, которого Умка помнил по газетным фото и видеозаписям. Ввалившиеся щеки, воспаленные безумные глаза плюс предательское дрожание нижней губы. Понятно, что гонять девок в Лондоне было безопаснее и гораздо приятнее… Впрочем, сделал вывод Сергеев, у профессиональных предателей всегда очень сложная судьба. И очень часто – страшная. Так что, молись, Антон Тарасович, что встретил гуманиста. Но отработать мои заботы я тебя заставлю, и не сомневайся…

Пригнувшись, они побежали к боковым лестницам.

Внизу, на палубе, уже раздавались команды, и Умке показалось, что в промежутках между очередями «Утеса» он слышит голос Рашида. Перед последним пролетом железных сходней, ведущих на палубу, Сергеев притормозил и метнул вниз железный кругляш «гольф-бола».[71]

Сейчас бы совсем не помешала «флэшка»,[72] но ее не было и, дождавшись разрыва осколочной гранаты, Сергеев не сбежал, а слетел вниз птицей, стараясь максимально затруднить прицеливание потенциальному стрелку, поджидающему их в засаде.

Приземлившись, Умка откатился в сторону и только тогда огляделся. Выстрелить в него никто не успел, видать, еще не заняли позиции. Ну, за этим дело не станет! Сейчас сообразят. К его удивлению Базилевич не отстал, а буквально повис у него на лопатках, в точности повторив рискованный прыжок с трехметровой высоты, и теперь часто, как уставшая собака, дышал за его спиной.

– Не бзди, Тарасович, – сказал Сергеев ободряюще, чувствуя, что после испуга начинает впадать в состояние боевого возбуждения. – Мы из тебя солдата сделаем – закачаешься! Круче тебя в Верховной Раде никого не будет, ты ее штурмом возьмешь!

– Если я останусь жив, – Базилевич говорил совершенно серьезно, – то хрен кто меня увидит и услышит! Я наигрался. Все. Пи…ц! Я жить хочу, Михаил Александрович! Просто жить! Я…

Грохот пулемета перекрыл окончание фразы.

Сергеев, пригнувшись, побежал между контейнерами, заходя Конго в тыл. С правого борта застрочила М16. Ей в ответ раздались очереди из нескольких АК. Перед штабелем разноцветных контейнеров Умка подзадержался, и, предварительно став на колено, аккуратно выглянул из-за угла. Предосторожность оказалась нелишней – два солдата, державших этот проход под прицелом, не ожидали, что мишень появится так низко, и открыли огонь только тогда, когда Михаил, разглядев все, что нужно, спрятался обратно.

Пули грянули о металл, но было уже поздно.

– А ну-ка, погоди, – приказал Сергеев Базилевичу. – Стой тут и ничего не делай!

Мысленно Умка просчитал траекторию и, коротко разбежавшись, прыгнул в проход таким образом, чтобы придтись обеими ногами на ребристую стенку контейнера, стоящего с другой стороны, на уровне метра от пола. Он вылетел из укрытия, оттолкнулся, бросая тело в противоположном направлении, и запрыгал от стенки к стенке, из стороны в сторону, как человек-паук – благо, было за что зацепиться.

Солдаты открыли огонь не сразу, чуть замешкавшись, больно уж неожиданно было видеть здорового мужика, прыгающего по стенам кузнечиком, и этого «чуть» хватило Михаилу для того, чтобы закончить едва начавшуюся дуэль в свою пользу. Понадобилось всего две коротких очереди. Один из солдат еще падал навзничь, когда Сергеев мягко, по-кошачьи, приземлился рядом с ним.

Теперь было очень важно не потерять темп. На окрик из укрытия выбежал Базилевич, Сергеев по наитию не отвернулся при виде его, и успел среагировать, когда вслед за Антоном Тарасовичем в проход бесшумно выскочил здоровенный детина, размерами чуть поменьше Конго, с короткоствольным автоматом и зверским выражением лица. Он явно хотел скрутить Антону Тарасовичу шею, поэтому держал автомат на отлете, а не перед собой, и только увидев поднимающего винтовку Сергеева, сообразил, что надо было все-таки стрелять, а не гнаться за жертвой.

Сергеев вскинул винтовку. Линия прицеливания проходила вплотную к голове Базилевича и, нажимая на курок, Умка видел, как лезут из орбит глаза надежды украинской оппозиции, как раскрывается в крике рот и взлетают к лицу в попытке защититься руки. «Только не вправо, подумал Михаил, дожимая спуск».

Ствол М16 плюнул огнем буквально в лицо Антону Тарасовичу. Пуля прошла в десятке сантиметров от его правого виска и попала здоровенному детине в лоб со стуком врубившегося в колоду топора. Детина замер, не спуская глаз с Сергеева, а Базилевич рухнул на колени и упал ничком, закрыв ладонями лицо. Здоровяк все еще стоял, но ноги у него заходили ходуном, рот приоткрылся и, спустя секунду, он опрокинулся навзничь, так и не выпустив автомат из рук.

Играть роль доброго папочки было некогда, и Умка врезал впечатлительного принца в изгнании ногой по ребрам – недостаточно сильно, чтобы поломать кости, но так, чтобы наверняка привести в чувство. Базилевич охнул, но голову от пола оторвал. По глазам было видно, что Антон Тарасович не до конца понимает, жив он или уже мертв. Для того, чтобы внести ясность, Сергеев пнул его еще раз. Помогло. Базилевич встал на подгибающиеся ноги и, увидев лежащее сзади тело, наконец-то сообразил, что Сергеев стрелял не в него.

Рассчитывая на то, что напарник хоть и испуган до невменяемости, но чувство самосохранения не потерял, Сергеев перестал заниматься воспитанием, а побежал дальше, на звук перестрелки, в которой теперь уже участвовало, как минимум, десяток стволов.

Было понятно, что взять Конго «в лоб» не получится – в тот момент, когда в бой вступал «Утес», все остальные замолкали. Его могучий рев легко перекрывал мелкокалиберную трескотню, как львиный рык заглушает тявканье шакалов.

Сергеев замер, отделенный от «африканской тачанки» всего одним рядом контейнеров, прикинул высоту штабеля, и расчетливо, словно баскетболист, выполняющий трехочковый бросок в самом конце матча, метнул две М67 в небо. Рядом опять тревожно задышал Базилевич. Только ориентируясь по громкому сопению, в него можно было попасть не целясь.

– И, раз! – сосчитал Умка.

Гранаты взмыли в воздух, замерли в верхней точке траектории…

– И, два! – … полетели вниз.

– И, три!

Взрыв прозвучал совсем близко, слышно было, как хлестнули по металлу осколки и что-то массивное обрушилось на палубу с грохотом.

Сергеев перебежал в сторону, волоча за собой тушку Базилевича, который до сих пор всхлипывал, и перебежал вовремя! Конго, как и покойная ныне Вонючка, обладал обидчивым нравом, и любой успешный маневр противника воспринимал, как личное оскорбление. И реагировал соответственно. Он отвлекся от боя, в котором играл главную скрипку, и, вместо того, чтобы послать на поимку наглеца солдат из группы прикрытия, бросился самостоятельно мстить тому, кто атаковал его с тыла.

Контейнер, за которым Умка прятался десять секунд назад, словно взорвался изнутри. Крупнокалиберные пули прошивали его насквозь, превращая в огромное решето, и на вылете дробили дощатый настил палубы. Что было внутри контейнера, Сергеев не знал, но внезапно что-то там глухо ухнуло, и из ящика повалил густой серый дым – тяжелый и дурнопахнущий. Задержав дыхание – мало ли что там горит! – Михаил под прикрытием плотных клубов оббежал последний ряд, отделявший его от Конго, и едва не попал под автоматы охраны. Благо, дым был едкий, с сильным запахом селитры, и двое солдат, на которых выскочил Умка, были заняты тем, что отплевывались и пытались протереть глаза. Сергеев дал короткую очередь, добавил темп и с разбегу взбежал на покрытый брезентом помост, посредине которого был закреплен пикап – с него и вел огонь Конго.

У чернокожего гиганта, возможно, не было особых интеллектуальных способностей, но зато со звериным чутьем на опасность все обстояло просто превосходно. В тот момент, когда Умка вынырнул из клубов дыма, Конго уже практически развернул пулемет навстречу ему.

Сергеев не сумел толком испугаться – не было времени даже на крошечную паузу, речь шла о долях секунды и его рефлексы начали действовать помимо разума: автомат выплюнул струю свинца – практически полмагазина прямо в грудь противнику – и сбил Конго прицел. Пули ударили в тяжелый армейский пуленепробиваемый жилет, и часть их них расплющилась о броневые пластины, но часть все-таки прошила защиту и вгрызлась в плоть. Негр начал заваливаться на спину, ствол пошел вверх, но Конго не снимал рук с гашетки, и «Утес» заревел прямо над головой у Сергеева, превращая в металлолом черный джип Рашида, оказавшийся на пути очереди, рассыпая пули беспорядочно над всей палубой.

М16 лязгнула затвором – патроны кончились, только вот менять магазин не было никакой возможности! Сергеев в прыжке ухватился за раскаленный ствол пулемета (кожа на ладони зашипела, как сало на сковородке), взлетел на кузов «тачанки» и двумя ногами ударил Конго в простреленную грудь.

Эффект был такой, как будто бы Умка влепил каблуками в бетонную стену. Негр и не думал падать, только опустил руки, и «Утес» затих, а Сергеев рухнул на засыпанный гильзами железный пол под тяжелым, налитым кровью взглядом противника, нашаривая на бедре кобуру с пистолетом.

Но достать его не успел. Чернокожий обрушился на него всем весом, а веса было совсем немало – у Михаила дыхание даже не сперло, его просто вышибло напрочь. Он попытался вывернуться, но убедился, что на него упало не 150 кило жира и костей, а груда стальных мышц, дрожащая от боли и злобы. Конго схватил Умку за плечо своей лопатообразной ладонью, и сдавил так, что левая рука онемела. Сергеев пытался защитить горло – если Конго до него доберется, то сломанная одним движением гортань гарантирована! – но никак не мог высвободиться, корчась под могучим напором врага, как пойманная в силок ласка. Невероятным усилием мышц Умка оттолкнул негра, надавив на толстую, словно бедро штангиста, шею, увидел на расстоянии вытянутой руки его выкаченные, белые от бешенства глаза, оскаленные по-волчьи зубы…

И тут у Конго исчезла верхняя часть черепа – просто исчезла, словно срезанная исполинским ножом верхушка вареного яйца. Сергеева обдало мелкими брызгами, а вот брызгами чего – Михаилу и думать не хотелось. Глаза чернокожего все еще сверлили Умку, но из них начала уходить осмысленность, блеск, они омертвели, железная хватка ослабла …

Умка вывернулся из-под обмякшего тела, нащупал свою винтовку, лежа, с судорожной торопливостью поменял магазин, и только потом приподнялся оглядеться.

Дыма стало меньше, огня больше – содержимое контейнера уже пылало, и огонь выбивался через рваные дыры. Изуродованный джип Рашида тоже мог заняться с секунды на секунду, но пока у него только искрило под капотом. Центр боя сместился ближе к носовой части корабля. Без поддержки тяжелого пулемета люди Рашида предпочитали стрелять из укрытий. Гюстав с Исмаилом в запале проскочили безопасную зону и теперь вынуждены были залечь. Отсюда Сергеев видел только их спины.

Умка поискал глазами спасителя, в общем-то, понимая, кто это может быть. Базилевич обнаружился тут же, сидящим на ящиках. Весь в копоти, с ненормальными бегающими глазами и прыгающим подбородком.