Школа негодяев Валетов Ян

Глава 6

Радиомолчание пришлось нарушить.

В принципе, после того, что произошло, вопрос о скрытности практически не стоял. В любом случае, если ассенизаторы не вернутся домой через пятнадцать-двадцать минут, на базе поднимут тревогу.

Сергеев отдал команду в открытом эфире, потому что достаточно хорошо знал, как работает система. Если частоты сканируются, то появление в окрестностях ультракоротковолнового передатчика будет замечено, но всеобщей тревоги не вызовет. Даже перехода в другой режим охранения не будет – мало ли кто бродит в Пограничье? Если из-за каждого передатчика устраивать шум – устанешь перестраиваться. А вот после того, как вовремя не вернется посланная в лес труповозка – факт работы «уоки-токи» вблизи от стен, будет иметь совсем другой вес.

Вадим, надо отдать ему должное, на команду среагировал, как охотничий пес на выстрел – не прошло и трех минут, как «хувер», сминая кусты и молодые деревца, протаранил подлесок и стал у края просеки.

Умка уже слегка остыл от схватки, выровнял дыхание и оттер руки и одежду от крови. А вот адреналина в крови не убавилось, и сердце колотило гулко и тяжело. Годы, все-таки, брали свое. Завалить без стрельбы четверых откормленных парней, да еще и бывших настороже – задача не из простых и для более молодого бойца. Что говорить о битом жизнью бывшем вояке, возраст которого перевалил за полтинник несколько лет назад?

Но Сергеев справился.

Когда мотодрезина подъехала к пандусу возле складов, и начала останавливаться, Сергеев выскочил сзади, из-под гнилых досок чертиком, как умел выскакивать из засады недоброй памяти Мангуст: с тяжелым и острым, как бритва десантным ножом в правой руке и штык-ножом в левой. Он настиг дрезину в два прыжка – широких и, практически, бесшумных. Стучащий дизелек перекрывал своим стаккато все посторонние звуки. Мысль была одна – не оскользнуться. Потому что промах означал смерть – четыре ассенизатора были вооружены «Вихрями», а на небольших дистанциях эта машинка не менее эффективна, чем сергеевский АК. А вот «броников» на них не было, и это был «плюс».

Умка остался незамеченным до того момента, как оказался на задней платформе мотовоза и вогнал штык-нож в шею стоящего с краю невысокого парня с сигаретой в зубах. Тот даже не охнул, но звук от пронзившего плоть лезвия был таким, что его услышала даже Ирина, державшая дрезину на мушке с расстояния в тридцать шагов. Сергеев крутнулся, используя мах для того, чтобы освободить оружие из раны, и одновременно с убийственной точностью чиркнул острейшим лезвием по горлу второго охранника, который было начал поворачивать голову на звук – ровно над воротником бушлата. Кровь брызнула струей и залила глаза тому бойцу, что сидел рядом с водителем. Вытереть их он не успел. Штык-нож, еще покрытый кровью сослуживца, пробил ему темя, мозг, рассек хрящи и приколол язык к нижней челюсти. Взмахнув руками, словно пингвин крыльями, тот повалился на рычаги, отчего двигатель закашлял и заглох. Еще одно па, похожее на фуэте – Умка оказался вплотную к последнему из ассенизаторов, ухватил его под подбородок, и одним движением перерезав горло до позвоночника, сломал тому шею. Хрустнули позвонки, и наступила тишина. Заглохшая дрезина еще беззвучно катилась по рельсам, а Ирина, оставив позицию, уже бежала к Сергееву, увязая в снегу.

Михаил стоял над теми, кого убил, и с рук его капала кровь. Густой и липкой жижей была густо залита вся одежда. Кровь парила на морозе, и ее терпкий, непохожий ни на что запах, забивал все остальные – даже хлорную вонь от ямы с телами.

Ира остановилась в двух шагах от насыпи, словно боялась подойти, и спросила негромко:

– Миша? Ты цел?

Сергеев и сам не знал, цел ли он – при таком адреналиновом всплеске можно не запросто не почувствовать резаную рану или порванное сухожилие – но, на всякий случай, кивнул.

Трое охранников были мертвы, как колоды, а вот четвертый, которому Умка вогнал штык в макушку, умер не до конца – его тело все еще сотрясала дрожь судорог. Словно к трупу лягушки подвели гальваническую батарею. Сергеев посмотрен на агонизирующего раненого, присел, и, закрыв спиной от Ирины отработанное некогда до автоматизма движение, вскрыл все еще пульсирующую яремную вену полутрупа.

А дальше… Дальше все закрутилось оставив Сергееву только три свободных минуты, пока хувер не оказался на опушке – их Михаил и использовал, чтобы придти в себя и смыть хотя бы часть чужой крови.

Еще за три минуты, пока Сергеев с Вадимом сбрасывали мертвых ассенизаторов под откос, Ирина с Подольским принесли ящик с ТНТ – той самой разряженной миной, на которую катер чуть было не наскочил на одном из съездов.

На платформе мотодрезины обнаружились еще тела. Умка, в принципе, подозревал, что именно лежит там, накрытое старым брезентом, но действительность, как всегда, оказалась значительно страшнее воображения. Шесть человек. Шестеро подростков – очередная отбраковка. Те, чьи мозги не выдержали «загрузки», те, кого выжгли медикаменты, те, чей организм не справился с гормональным перепрограммированием. Две девушки лет пятнадцати и четверо ребят, самому старшему из которых на вид было шестнадцать. Голые. С синими, как у замороженных цыплят, телами. Их перемерзшая плоть была тверда, словно камень.

Скорбеть было некогда, устраивать церемонии – тоже.

– Вернемся – похороним, – выдавил Умка сквозь зубы, и сбросил тела вниз, но не в яму, а под откос, с другой стороны пути. Последние два трупа настолько смерзлись, что так и остались лежать, словно сомкнув объятия, даже после удара о землю.

Ненависть кипела в Михаиле, как густое, пористое варево, булькающее под крышкой кастрюли, и то, что он сделал, не прибавило ему милосердия. Как и то, что он только что видел, не добавило ему злости.

Минировать мотовоз по всем правилам, не было времени, да и необходимости в этом Михаил не видел. Он закрепил ящик с взрывчаткой на грузовой платформе. В любом случае – мало не покажется. Особенно, если повезет взорвать заряд в закрытом помещении. Двадцать кило ТНТ – отличный подарок здешнему преподавательскому составу.

«Что у нас есть подходящего, думал Сергеев, накрывая ящик брезентом. Такого, чтобы детонировало наверняка. Второй попытки не будет, нужен стопроцентный вариант. Есть „Шмель“ с двумя выстрелами к нему, есть три „мухи“ и один РПГ-7. Вот с него и саданем. Что взять с собой? Автоматы. Гранаты. „Броники“. ПНВ[56] – подарок Бондарева – не забыть. Там, внутри, окон может и не быть – вон какой куб из бетона отгрохали. Обрез обязательно взять. Гранат побольше».

Подольский с Вадимом сновали между хувером и платформой, словно муравьи, и с момента, как дрезина выехала на лесную поляну, до того как полностью экипированный отряд Умки уселся на мотовоз, прошло пятнадцать минут. Пока в Школе тревогу не подняли, во всяком случае, «уоки-токи» ассенизаторов молчали. Сколько времени между поверками? Двадцать минут? Тридцать? Но не более того…

Организация караулов оставляла желать много лучшего – охранники явно расслабились. Впрочем, находясь за толстыми стенами в сравнительно безопасности, расслабиться немудрено.

Сергеев с сожалением посмотрел на лежащие на рельсах трофейные «Вихри», но брать в бой незнакомое оружие может только дурак или тот у кого нет своего, и рывком запустил движок дрезины. Ухоженный дизелек плюнул дымком и завелся с пол-оборота. Переключив передачу на реверс, Умка еще раз поправил «лифчик»,[57] устроил поудобнее на спине свой АК и обрез в набедренной кобуре и только потом ухватил длинную трубу РПГшки. Запасные «осколки»[58] и один «танин»[59] были за спиной у Вадима. Очень хорошо! Главное, чтобы коммандос держался рядом.

Дрезина покатилась по рельсам, оставляя за собой яму-кладбище, сгоревший лесхоз, припорошенный снегом, и брошенный на произвол судьбы хувер.

– Значит, так, – продолжил инструктаж Сергеев, – по моей команде – прыгаем. Мы с Вадимом остаемся на рельсах. Мотл – твоя сторона правая. Ира – твоя левая. Я стреляю, и после взрыва идем вовнутрь. Внутри порядок такой: первый я, в связке Вадим, Мотл и ты, Ира – позиция прежние, но дистанция десять шагов. Идем клином, не толпимся.

До края леса оставалось совсем ничего. Еще несколько секунд – и дрезина выедет на открытое пространство. Если за ее возвращением наблюдают, то есть шанс, что подмену не заметят. Камуфляж у покойных был очень похож. Не совсем такой же, как на сергеевском отряде, но с расстояния можно и не различить разницу. Четверо выехали, четверо возвращаются, а то, что брезент не откинут – так уж совсем неважная деталь. Вряд ли просекут. И не дай Бог, чтобы просекли.

На одном из стыков рельсы разболтались, и дрезину резко качнуло, но ящик с взрывчаткой с места не сдвинулся. Мотовоз выехал из леса, и Сергеев слегка наклонил голову, ровно настолько, чтобы не вызывая подозрений, убрать лицо из поля зрения бинокля противника. Остальные тоже расположились на платформе таким образом, чтобы не «светить» фас наблюдателям. Умка надеялся на то, что рутина сделает часовых беспечными, и не ошибся.

Стуча колесами, дрезина пересекла голое поле и неторопливо вкатилась в открытые ворота Школы. Чувства Сергеева обострились до предела. Он уже не слышал и не видел, а именно ощущал окружающий мир, словно в былые года. Дыхание Матвея рядом… Жесткое, с хрипами, прерывистое. Вадим дышит тише, но волнуется больше, он напряжен – это слышно по острому запаху, который от него исходит. У Ирины дыхание размеренное, сказывается снайперская привычка за ним следить. Но тоже боится. И я боюсь. Только страх будит во мне совершенно другого человека. Расчетливого, злого, беспощадного, у которого есть три задачи: выполнить задуманное, выжить самому и сделать так, чтобы выжили подчиненные. Некто, действующий на уровне рефлексов, предчувствий, интуиции – мое второе я. Это его руки сейчас испачканы чужой кровью. Его. Но что делать, если у нас с ним одни руки на двоих?

Двор базы был замусорен всяким хламом, вплоть до старого строительного, который так никто и не убрал еще с тех времен, как тут суетились гражданские строители. Те, кто перестраивали станцию, превращая ее в Школу, тоже уборкой не озаботились, добавив к прежним кучам битого кирпича и колотого бетона, свежие. Это было хорошо. Было где спрятаться, укрыться от огня и во время атаки, и во время отхода. Он еще раз прикинул расстояние до въезда во внутренние помещения – совсем чуть-чуть…

Вот и часовые – два темных силуэта в глубине зала.

Сзади медленно закрываются ворота – гудят электромоторы запирающего устройства.

Есть ли камеры? Есть. Видно две… Нет, три! Сколько еще?

Пора, скомандовал кто-то внутри Сергеева, и он мгновенно подчинился, как делал всегда, когда внутри него начинал работать «боевой» механизм.

– Пошли! – выдохнул он и краем глаза уловил, как тронулись с места Ирина с Мотлом, начал движение Вадим, и он сам, ухватив тяжеленную связку амуниции, тоже прыгнул с платформы мотовоза.

Оказалось, что мотовоз ехал вовсе не медленно – Сергеев не удержал равновесия на скользком ледке и загремел вперед физиономией на кирпичную крошку. Труба РПГ больно въехала ему по зубам, во рту стало солоно, но он, не обращая внимания на боль, улегся, уводя корпус с оси выстрела. Умка приблизил глаз к визиру, поймал в перекрестье дрезину, уже пересекающую линию въезда, и понял, что упал удачно во всех смыслах. Эта позиция давала ему возможность стрелять под небольшим углом, что увеличивало вероятность точного попадания.

Из глубины депо (очень похоже было, что внутри помещения расположено депо или железнодорожный цех) навстречу едущей дрезине спешили охранники. Их оказалось не двое, а четверо, двоих, до того скрывавшихся в глубине помещения, Михаил не заметил.

Сергеев задержал дыхание – будто бы стрелял не из гранатомета, а из снайперки – и плавно потянул спуск. РПГ-7 практически не имеет отдачи, и умелый стрелок попадет из него в цель 10 раз из 10, особенно на такой дистанции. Недаром это оружие так любят во всем мире – есть за что!

Реактивная струя выплеснулась через затыльник гранатомета, сметя ржавый железный лист за спиной Сергеева, как пылинку, а граната пошла к дрезине, словно по ниточке, и достигла ее через полсекунды. В этот момент мотовоз был уже в тридцати метрах от въезда и в семидесяти от Сергеева, приблизительно в середине основного зала депо.

«Тук-тук, – сказал Сергеев про себя, – кто-кто в теремочке живет?»

Граната не попала в ящик с толом, но угодила в кожух двигателя мотовоза, расположенный как раз за брезентовым горбом, и взорвалась. Взрывчатка детонировала в то же мгновение. Взрыв двадцатикилограммового безоболочечного заряд, произошедший на расстоянии семидесяти метров, едва не поднял сергеевскую команду в воздух, как порыв ветра поднимает сухие осенние листья. Этого просто не могло быть в реальности, и Умка понял, что рванул не только тол. А вот что именно – додумать не успел. Ударом взрывной волны воздух из него вышибло вместе с мыслями – словно кувалдой огрели.

Охранников, спешивших к выходу из зала, даже не разорвало в клочья – они просто исчезли в огненном вихре. Взрывная волна вынесла пятиметровые ворота и вместе с ними часть стены, в которую они были врезаны. Створки порхали словно бумажные, осколки бетона заполнили воздух, как пчелы, вырвавшиеся из улья. Сергеев на миг почувствовал дрожь земли, а потом с размаху ударился об нее грудью.

Мир стал беззвучен и двигался в рапиде: створки ворот все летели, летели, летели и никак не могли упасть. Небо посерело от бетонной крошки. Взрыв оглушил Умку и даже немного контузил, и поэтому первые несколько шагов вперед он сделал криво, словно пьяный. Створки наконец-то рухнули за его спиной, но грохота он не услышал – только слабый скрежет на самой границе восприятия.

Внутри здания что-то рвануло опять, и Сергеев понял, что первый взрыв был детскими играми на свежем воздухе. Если бы ворота к этому моменту уже не сорвало, атака их небольшого отряда была бы закончена по причине превращения атакующих в отдельные фрагменты, размазанные по ржавому металлу. А так, Сергеева и всех остальных смело горячим воздухом, словно мусор веником, и отшвырнуло на добрый десяток метров от входа. Лежа на спине, неуклюжий, словно перевернутая черепаха, Умка все пытался вдохнуть, но из этой затеи ничего не получалось. Рот был полон крови вперемешку с эмалевой крошкой, едкими парами бензина, жирным дизельным душком… Топливо. Так рвануть могло только топливо. Удачно стрельнули, нечего сказать…

Спина болела нестерпимо, особенно там, где сравнительно недавно был ушиб от термоса… Недавно? Сергееву казалось, что это было вечность назад!

Он перевернулся на живот и медленно стал на четвереньки, отплевываясь и тряся чугунной от контузии головой. В ушах звенело, а когда он мотал головой, еще и булькало. Рядом ворочался Вадим. Ирина уже сидела в нескольких метрах левее, придерживая Матвея за плечи. Рядом лежал уцелевший «Галил», правда, без прицела, но, если Сергееву не почудилось, прицел Ира сняла еще до атаки.

Из глубин здания раздался вздох – словно выдохнул притаившийся дракон, что-то осыпалось, и из проема выползли языки вонючего, пахнущего жженной дизелькой дыма. Если Сергеев смог расслышать этот звук сквозь звон в ушах, то вздох был воистину богатырским.

Умка стал на колени и, подняв с земли выпавший из рук Вадима РПГшный выстрел, перезарядил гранатомет. Хотелось полежать. Или хотя бы посидеть, но времени не было. Михаил не мог слышать, но знал наверняка, что в здании поднялась тревога, и гарнизон получил команду «в ружье» весь – от первого и до последнего человека. Оружие атакующих – внезапность, но оно плохо заменяет скучный точный расчет. Главный дефицит теперь – время. С того момента, как обитатели старой станции поймут, что никакого расчета у нападающих нет, а есть только молодецкий напор да безумная удаль, поражение атакующих – вопрос нескольких десятков минут. А, может быть, и гораздо меньшего промежутка времени.

Быстрее, быстрее, еще быстрее!

Но осенние мухи – и те двигались быстрее, чем сергеевский отряд… Но, главное – все были живы и шли вперед.

После того, как они пересекли засыпанный обломками внутренний двор, двигаться стало легче. И звон в голове превратился в умеренный, хотя слух так полностью и не вернулся. Сергеев мог различать стук собственных каблуков по бетону и слышать голоса товарищей, но так, словно они звучали не рядом, а издали.

Внутри здания оказалось не депо, а некое подобие транспортного цеха, от которого теперь мало что осталось. Половина его была охвачена огнем – горело топливо (похоже, что здесь хранились и бензин, и дизелька), растекшееся из нескольких развороченных цистерн. Тут же лежал кверху брюхом перевернутый БТР – древняя «восьмидесятка» с пылающими колесами – напоминающий раздавленного гигантского жука. Второй БТР – более новый, «девяностый» – был придавлен к земле многотонной железобетонной балкой, рухнувшей откуда-то сверху, с поврежденных перекрытий, но практически цел: даже ствол пушки не пострадал.

Проход во внутренние помещения Школы был открыт.

Массивная бронированная дверь осталась в проеме, зато кусок стены размером с гаражные ворота вывалило вместе с арматурой. Из-под обломков торчала пара ног в новеньких берцах, возле которых на пыльный бетон выползали блестящие, влажные черные языки. Одна нога еще шевелилась. Сергеев переступил через нее, словно через отрубленное щупальце осьминога.

Судя по всему, они попали в один из коридоров, проходящих по периметру основного здания. Цокольный этаж, на котором они находились, был лишен окон. Освещение работало с перебоями, лампы под потолком помигивали вразнобой – взрывом повредило кабель или распределительную коробку. Если бы Сергеев руководил «комитетом по встрече», то в нужный момент обязательно бы вырубил свет и с помощью пары ребят в ПНВ перестрелял бы атакующих, как куропаток.

Сергеев достал из рюкзачка подарок полковника и нацепил ПНВ на лоб, откинув бинокуляр. Питание на прибор подавалось, оптика была цела – спасла упаковка, рассчитанная на ударные нагрузки, да и сам ПНВ был легким и прочным.

– Я иду первым, – подал голос Умка. Он заговорил впервые с момента начала атаки. Голос был совсем хриплый, настолько просевший, что Сергеев сам себя не узнавал. – За мной – Вадим. Потом Ира. Потом Мотл. Дистанция – три метра. Если свет погаснет – всем лечь. Падать сразу. Не думая. Пошли!

Бесконечный коридор. Ни одного бокового отвода. Ни одной двери. Серые некрашеные стены, бетонный пол, трубопроводы по стенам, чуть выше головы. Чисто. Тут – никакого мусора, никаких следов. Но именно это говорит о присутствии людей. Причем таких аккуратных людей, которым не лень убирать за собой следы. Полная противоположность заднему двору – там, в целях маскировки, был полный беспорядок.

Сергеев двигался автоматически: правильно поставив тело, не шагая, а перекатываясь на полусогнутых, напряженных ногах. Автомат поднят на уроне груди, голова чуть втянута в плечи, ствол обшаривает пространство перед отрядом, выискивая врага в мельтешении ламп. Умка вошел в ритм. Отступили и боль в спине, и шум в голове. Он, конечно, чувствовал боль, (куда б она делась?) но она существовала отдельно от него. На расстоянии. Вне. А, значит, её можно было терпеть.

Все – финиш. Тупик. Впереди лестница – широкая, во весь коридор. Десяток железных ступеней, за которыми двустворчатые двери. Открыты они или заперты, не разобрать на расстоянии. Можно только пробовать. Очень, ну, очень удобное место для засады. И времени прошло вполне достаточно – Сергеев посмотрел на часы боковым зрением – пять минут с момента первого взрыва. Если охрана в Школе работает, а не просто проедает продукты, то уже должна подтянуться. А если ее нет? Значит, счастлив наш Бог! Чужое разгильдяйство значительно надежнее собственной смелости. Кто скорее выживет: медлительный или проворный? Ответ давно известен, но еще раз проверим – для верности.

Он проскользнул к дверям, буквально стелясь по лестнице, подав знак следовать за ним только Вадиму. За дверями было темно и они не были заперты. Сергеев представил себе приблизительную планировку подобного рода строений и определил место, где они находились, как лифтовую площадку в цоколе, под вестибюлем. Отсюда пролеты должны были вести на первый этаж.

Так и оказалось – одна лестница начиналась справа от никогда не работавших лифтов, вторая – слева. С противоположной стороны лифтовой площадки, брал начало еще один длинный коридор – точная копия того, который привел отряд сюда – только уходящий на север. По идее, в ста метрах отсюда коридор сворачивал вправо, шел по цоколю фасадной части Школы, и нырял на юг, дорисовывая огромную букву «П», повторяющую контуры здания.

Пока никого.

Мотл притаился внизу правой лестницы, контролируя полтора пролета, Ира взяла под прицел левую часть. Вадим двинулся, было, вслед за Умкой – вверх по ступеням, но тут же замер, подняв в жесте «внимание» левую руку.

Он услышал.

Сергеев же пока не слышал ничего. В ушах вместо колокольного звона раздавался комариный писк, но и этого вполне доставало, чтобы оглушить. Плохо, ох, как плохо! Когда шаги загремели рядом, Михаил наконец-то разобрал то, что коммандос услышал издалека. На них двигалась группа – четверо или пятеро с оружием наизготовку – вон как гремят о бетон подошвы во время бега!

Было достаточно темно. Умка сдвинул бинокуляр ПНВ на глаза (мигнул красный огонек индикатора подсветки, силиконовые наглазники коснулись кожи, мир растворился в зеленом мерцании), и стал на одно колено, наводя автомат в лестничный проем.

«Сейчас мы вас встретим, родненькие! – подумал он. – Ох, и встретим! Так горячо, как вас отроду не встречали. Главное, чтобы атаковали не дети! Чтобы дети не пошли впереди, а то Ирину можно из списка стрелков вычеркнуть. Пусть потом они пустят подростков, (а в том, что именно они будут основной ударной силой, Сергеев не сомневался ни на секунду!) но только не сейчас! Пока нам везло с охраной: зажрались, заспались, осоловели от чувства неуязвимости за этими стенами и не поспели вовремя на перехват, а вот будет ли так везти в дальнейшем – вопрос! Умка знал по опыту, что как бы плохо ни была организована караульная служба, цели нужно достичь за первые несколько минут. А потом, почуяв возможную погибель, из щелей полезут даже самые ленивые – и будет ад!

Сейчас, несмотря на то, что их атака была стремительной, противник не был деморализован. Он просто еще не понял, что происходит, а когда поймет… Вот тогда и начнется самое интересное. Что такое четверо отчаянных стрелков против роты… Да и детишек Сергеев видел в деле. Впечатляющие детишки. А ведь деваться уже некуда! И где Молчун, неизвестно. И как его найти в этом огромном здании – непонятно. Если бы просто знать, с каким количеством бойцов предстоит иметь дело! Но и тут незадача.

«А ведь всех своих положу, – понял вдруг Сергеев с удивительной ясностью. – Прав Левин. И малого не вытащу, и ребят угроблю, и сам лягу. Этот рейд – даже не самоубийство. Надо было идти самому…»

Шаги уже грохотали на верхнем пролете.

«Я что, совсем с ума сошел? – спросил сам себя Умка, шалея от ощущения, что секунду назад балансировал над пропастью на канате. И тут же мысленно заорал на себя: – Ты уже ввязался! И ребят потащил! Все! Ушел поезд, нет другого пути! Сделай все, что можешь, мать твою! Сколько раз ты мог сдохнуть?! Сколько раз ты выплывал с самого дна? Горел на судне в море, падал с неба на сбитом самолете, высыхал от жажды и тонул в Африке! Ты живой! И твои друзья живы! Сомнения убивают надежнее пули, так что борись, пока дышишь!»

Умка окинул взглядом товарищей – все расположены правильно и более-менее целы, если можно так сказать после той трепки, что все они получили при входе – потом снял с разгрузки РГДшку, выдернул кольцо и точным, выверенным движением послал ее навстречу приближающимся шагам.

Зазвенела о бетон предохранительная планка (этот звук Сергеев расслышал!), кто-то вскрикнул, шаги сбились, но убегать было поздно. Граната хлопнула, (толчок воздуха ощущался и внизу, под лестницей), в стены хлестнуло осколками…

Кто-то заверещал, кто-то, гремя амуницией, покатился по ступеням. Вадим метнул вторую гранату – кинул сильно, не прячась (тем, кто атаковал, сейчас было не до стрельбы!), в расчете на рикошет, и РГДшка действительно отскочила от стены, улетев вверх. Там опять хлопнуло, и визг прервался.

Умка подал знак и, через несколько секунд они двумя двойками оказались в верхнем вестибюле. Охранников было пятеро – опыт не подвел. На верхней площадке валялись четыре трупа. Жилеты никого из них не спасли. Первая же граната нашпиговала атакующих осколками от пяток и до паха, вторая – завершила начатое. Оставшийся в живых, припадая на израненную ногу, неуклюже бежал прочь. Сергеев махнул в его сторону рукой, и тут же, снося бегущему затылок, рявкнул «галил».

Дальше… Куда дальше? Ни плана, ничего… Даже примерного расположения помещений и того нет!

Самый веселый штурм в моей жизни, подумал Сергеев.

Окна в вестибюле были заложены. Лампы мигали точно так же, как и в цоколе, мешая рассмотреть детали. Лестницы, где, мать бы их так, лестницы!?

Шахты лифтов располагались по центру – одна лестница была между ними, две боковых уходили вверх по краям. Мысленно выматерившись (эх, была бы еще хотя бы одна двойка!) Умка понял, что все три подъема ему никак не блокировать, а, значит, разделяться не надо, будем идти плотной группой.

Он показал на центральную лестницу: я впереди, Вадим-Матвей за мной, Ира – прикрытие сзади, но не успел сделать и двух шагов, как с левой боковой лестницы им прилетело.

В огромном помещении выстрелы прозвучали хлестко. Сергеева ударило в бок и сбило с ног, словно сильным хуком. Вскрикнул Мотл и, схватившись за плечо, юркнул за одну из бетонных колонн.

Михаил не в силах ни вздохнуть, ни выдохнуть, пополз в сторону, краем глаза увидев, как стоящая на одном колене Ира ведет огонь по стрелявшим. Ее винтовке вторил АК Вадима, но со стороны лестницы им бодро отвечали в три ствола. Воздух наполнился визгом рикошетов и грохотом выстрелов.

Привалившись спиной к бетону, Сергеев пощупал бок. Пуля деформировала одну из защитных пластин жилета, но ребра, кажись, были целы, только болело не по-детски. Ну, вот, и произошло то, что должно было произойти. Очухались. Первый очаг сопротивления, первая, мать твою, ласточка. Дальше, каждый коридорчик, каждая комнатка может стрелять в спину, метать гранаты или орудовать ножом… Каждый! Ох! А Матвей-то где! Что с ним?

Умка осторожно выглянул из укрытия. Матвей был жив, но вот зацепило его в левое плечо, и зацепило неслабо. Он зажимал рану окровавленной рукой и, заметив Михаила, мотнул головой – мол, ничего страшного, в порядке! Но крови было много, и обольщаться не стоило – ранение достаточно серьезное.

АК Вадима замолк – коммандос менял «рожок». Ира стреляла одиночными, но конец вестибюля тонул во мраке, и целиться приходилось на вспышку, что даже для прекрасного стрелка – задача не из легких. Снова загремел АК. В такой диспозиции важно не то, кто лучше стреляет, а то, кто первым случайно попадет. Сергеев потащил из-за спины РПГ – ну, не было времени на перестрелку, тут не до экономии боеприпаса!

Ухнул гранатомет, зал озарился пламенем выхлопа, и осколочный «выстрел» лопнул прямо на позиции стрелков. С такого расстояния промахнуться практически невозможно. То, что осталось от нападающих, можно было смести в ведро веничком.

Когда Умка перезарядил гранатомет, Ирина, отставив винтовку, уже занималась Матвеем. Рана действительно казалось хреновой и кровила страшно.

– Кость целая, – выдохнула Ирина, вводя Подольскому антибиотик из тубы. – Но не навылет. Глубоко сидит.

Сергеев кивнул Мотлу.

– Ну, как ты?

– Бывало лучше, – Подольский попытался улыбнуться, кусая губы, но улыбочка получилась жалковатая, неубедительная. Сразу понималось, что Матвею больно, и не просто больно – к этому он привык – а очень больно, так, что хочется выть и кричать, и о том, чтобы нормально двигать рукой, вопрос не стоит, тут бы не потерять сознания.

– Обезболивающие есть? – спросил Сергеев.

Ира кивнула.

– Он поплывет, – вмешался Вадим.

– Не поплывет, – возразил Сергеев. – Он давно на наркотиках из-за болезни. Привык. Матвей, стрелять сможешь?

– Смогу, – выдавил Подольский, кривясь. – Левая не правая. Не тратьте время, нет его. Я останусь, прикрою. Ты уж меня прости, Миша, бегать не смогу. Отбегался.

– Ты это заканчивай, – начал, было, Умка, но, наткнувшись на взгляд Мотла, запнулся на полуслове.

– Поднимите меня на площадку между первым и вторым, – сказал Подольский спокойно. – Я подожду, пока они попробуют выйти вам в тыл через боковые лестницы, и устрою им веселую жизнь. Если Молчуна на первом этаже найти не удастся, а я все еще буду жив, поднимаемся выше, и повторяем историю. Этажей всего три, так что я постараюсь не умереть, пока вы не закончите.

Сергеев уже набрал было в грудь воздуха для возражений, но понял, что все сказанное прозвучит фальшиво, настолько фальшиво, что и вспоминать будет стыдно, если, конечно, будет кому вспоминать.

Он наклонился и сжал здоровую руку Матвея, пачкая ладонь в густую, теплую кровь.

– Я понял, – произнес он негромко. – Спасибо, Мотл.

– Тебе спасибо, Сергеев, – Подольский снова попытался улыбнуться. – Спасибо, что не в лазарете. И рядом с ней.

Ира закупорила входное отверстие пули клеевой повязкой, которая начала на глазах набухать, и забросила свою медсестринскую сумку за спину, ухватив «Галил» за цевье. Глаза у нее были полны боли, но совершенно сухие. Она слышала разговор и понимала, что шансы у Мотла практически нулевые. Нет, не практически, а полностью нулевые. И сделать с этим ничего нельзя.

– Я останусь с ним, – не попросила, а сообщила она, не повышая голоса.

Вадим коротко взглянул на Сергеева и, отойдя в сторону, присел рядом с Матвеем.

– У него большая кровопотеря, Миша, – пояснила она. – Он и так ослаблен и только на силе воли держался все это время. Если он умрет через двадцать минут – никто не прикроет тебе спину. А я не знаю, сколько он протянет… Понимаешь?

– Понимаю, – выдавил из себя Умка, глядя сверху вниз в ее темные, глубокие глаза. – Ты сделаешь так, как находишь нужным, но – очень прошу тебя, пообещай мне…

– Что?

– Пообещай мне, – попросил Сергеев очень серьезно, – что если Матвей умрет, то ты не будешь жертвоприношением. Если он умрет… Не ложись на амбразуру, Ириша. Постарайся выжить. Я уверен, он попросит тебя о том же. Послушай хотя бы одного из нас…

Она кивнула, не отводя взгляда.

– Ты хороший человек, Сергеев, – сказала она, и коснулась окровавленными, холодными пальцами его щеки. – Жаль, что я не родила от тебя сына. Это было бы здорово для всех нас. Для троих. Жаль – не случилось.

Умка понимал, что стоя здесь он теряет драгоценные секунды. Он уже было открыл рот, но за доли секунды до этого Ирина сделала полшага назад, и Михаил, осекшись, подхватил Мотла подмышки вместе с Вадимом и взбежал по лестнице на полтора пролета вверх.

Ступив в коридор второго этажа, Сергеев сразу ощутил присутствие множества людей. Слово «множество» в этом случае не имело конкретного количественного выражения. Может быть, сто. А может быть, десять. Умка улавливал само присутствие живых существ. Вот за ближайшей дверью они были точно. И за дверью напротив. Плохо было то, что применять здесь стандартную тактику зачистки – граната за дверь и входим после взрыва, стреляя от пуза – было невозможно. Сергеев не мог исключить, что в какой-то из комнат, а на этаже их было с десяток, мог оказаться Молчун. Или еще не инициированные подростки.

Сейчас речь о какой-то тактике даже не шла. То, что они делали, было не похоже ни на hostage rescue,[60] ни на object cleaning,[61] в общем, ни на одну из операций, которые в каждой школе спецназа нарабатываются до автоматизма. Зато до боли напоминали Умке множество ситуаций из его жизни. Тех ситуаций, когда он оставался со своей группой лицом к лицу с проблемой, о существовании которой его командиры и понятия не имели, посылая отряд на задание. И от правильности решения которой зависело вернутся ли на базу его ребята, и вернется ли домой он сам.

Стараясь не думать о плохом, например, о тяжелом автомате, направленном в проем с другой стороны дверного полотна, Сергеев медленно потянул ручку первой слева двери. Мигающая полутьма не плюнула в него огнем, и Умка не стал искушать Всевышнего, подставляясь под пули. Превзнемогая боль в спине и в суставах, он ускорился, как мог, отслеживая все движения в помещении стволом автомата и стволами своего проверенного во множестве ближних боёв обреза. Для прицельной стрельбы на расстояние он не годился, а вот в комнате мог с одного ствола завалить человек десять.

Комната была велика – метров в 60 квадратных – и напоминала учебный класс, только странный. Кресла, стоявшие перед мониторами, были оснащены системой привязных ремней и более смахивали на осовремененные модели электрического стула. Большинство мониторов были выключены, а те, которые работали в момент начала отчаянной сергеевской атаки, явно были не в режиме. При каждом падении напряжения система начинала перезагружаться, и на экраны выскакивала загрузочная картинка – сплетенный из цветных нитей пятиугольник с вписанной в центр фигуркой человека – копией мужчины из золотого сечения. В момент, когда под пентаграммой начинала появляться надпись, скачок напряжения заставлял процессор перезагрузиться вновь.

Работающих систем было четыре. В креслах перед ними сидели трое парней и девушка. Тело еще одного парня лежало на полу, с неловко подвернутой рукой. Лица сидящих казались каменными, глаза, упершиеся в экраны – мертвы. Возле каждого из кресел стояли передвижные системы для капельного внутривенного введения препаратов, с закрепленными в держателях пластиковыми пакетами с бесцветной жидкостью. На пакетах была та же эмблема, что прыгала по мониторам – пентаграмма с вписанным в нее человеком – и обозначение: «Стабилизатор № 3».

Сергеев приблизился, вглядываясь в лица.

Девушка – лет четырнадцать. Парень – ровесник девчонки или на год старше. Похожи неуловимо, вполне возможно, что брат и сестра. Второй парень – явно младше. Двенадцать – тринадцать лет, худосочный с неприятной острой мордочкой. От него исходило явственное ощущение опасности.

Третий – лоб лет двадцати пяти. Приоткрытый рот, стеклянные глаза, висящая нить слюны изо рта. Прилипшая бровям косая редкая челка, перехваченная напополам ремнем для крепления головы.

Вот, значит, как…

Сергеев ухмыльнулся и, замедлив движение, замер как раз напротив великовозрастного пациента и медленно поднял обрез, целя парню в голову. Глаза у того наполнились ужасом и успели приобрести вполне осмысленное выражение за те доли секунды, пока ствол поднимался вверх.

– А ну-ка встал, артист! – приказал Умка голосом, от которого в комнате стало холоднее. – Встал с кресла, сделал два шага влево и на колени. Только дернись, и я тебе мозги вышибу!

Парень спорить не стал, а медленно выскользнул из-под незатянутых ремней, осторожно, чтобы не злить Сергеева шагнул влево и аккуратненько стал на колени, заложив руки за затылок, хотя об этом его никто не просил.

Вадим от дверей бросил взгляд на пленного, и взгляд этот ничего хорошего не предвещал.

Сергеев обошел парня сзади, вытянул вперед руку с обрезом и, почти прикоснувшись стволом к уху пленника, спустил курок. Жалко, конечно, картечного заряда, но ничего другого в распоряжении не было, а тем, кто не верит в эффективность оглушительного выстрела над ухом перед проведением экспресс-допроса, настоятельно рекомендовано попробовать.

Обрез рявкнул так, что парень повалился на бок, как жестяная мишень в тире, визжа в ультразвуковом диапазоне. Из травмированного уха потекла кровь, и он, зажав ладонью ушную раковину, запричитал и затряс головой, словно вытряхивая из нее воду.

Умка сунул ему ствол под нос и, для убедительности, задрал дульным срезом ноздри.

– Ты кого обхитрить думал, крыса! – заорал он так, чтобы пленный наверняка его расслышал, несмотря на частичную глухоту. – Кто ты такой? Что здесь делаешь?

– Я техник! Техник! – провизжал парень в ответ. – Я просто техник! Я ничего не делаю, только кручу записи! Не убивайте! Не надо!

Глаза у него были белые от страха, и его можно было понять: разрыв барабанной перепонки вызвал сильнейший болевой шок и деморализовал психику, а воткнутые в нос стволы воняли сожженным порохом и близкой смертью.

«Сейчас обделается!» – подумал Сергеев, и парень тут же опростался с треском порванного барабана.

Он орал и гадил одновременно, наполняя воздух невообразимой вонью. Умка приходилось неоднократно нюхать подобное. Так пах чужой страх. Животный страх. Человека после такой реакции можно было не ломать, он был уже сломан практически полностью и навсегда. Можно было с уверенностью сказать, что при любом нажиме он не окажет никакого сопротивления.

На все про все у Сергеева ушло полминуты. Не запачкав руки, говаривал Леонид Сергеевич, читавший у них технику допроса, можете рассчитывать только на признания в любви школьниц младшего возраста. Во всех остальных случаях белые перчатки придется снять и надеть резиновые, а еще лучше добавить к ним клеенчатый фартук. Если вы сумеете с первого взгляда еще и угадать психотип объекта, а, значит, определить самый эффективный метод воздействия – успех придет за несколько минут.

Великовозрастный лоб, попытавшийся притвориться одним из деток Капища, был сообразителен, но, как всякий грамотный технарь, считал окружающих глупее. Такие люди любят себя и боятся насилия и боли. Клиент созрел и был готов к пению соло – грешно не выслушать.

– Сколько людей в школе? – спросил Сергеев, не снижая тона. Он демонстративно переломил обрез, и эжектор выбросил стреляную гильзу со звуком пробки, вылетевшей из бутылки.

– Материала тридцать человек, готовых объектов пять пятерок, две пятерки бракованные…

– Что значит бракованные?

На лестнице защелкал «Галил» и заплевал короткими очередями АК Мотла.

«Значит, пошли, – пронеслось в голове у Умки. – Дай Бог, продержатся… Вот только – сколько продержатся?»

– Б-б-б-б-брак? Нарушение финализации программы. Программный сбой. Это когда на матрицу ничего более не пропишешь, только деструктор самый примитивный…

– Их что – в расход?

– Нет, нет… Их в Зону. Чего добру зря пропадать? – протараторил парень, захлебываясь от рвения. – Их прописывают по-быстрому, и пусть идут дело делать…

– Какое нах… дело? – прошипел Умка, вогнав новый заряд в ствол.

– Они в Зоне ищут поселения аборигенов, внедряются, и там деструктор срабатывает. Их задача – инициировать себе подобных, а остальных – уничтожать. А в расход – только криво прописанных, так их можно и не стрелять, они сами дохнут за неделю. Им инъекции делают, но это чтобы не возиться. Они же ни жрать, ни пить не умеют, и ходят под себя – у них вся информация затирается в нули, а новую прописать некуда.

На лестнице рванула граната. Бухнул подствольник АК, и снова стены тряхнуло от близкого разрыва.

– Сколько персонала в школе?

– Тех-технического? – заикнулся пленный и снова затряс головой. Из-под его ладони, зажимающей ухо, густо текла темная кровь, из-под зада – вонючая жижа.

– Давай всех!

– Техников – 12 человек. Четверо химиков, трое спецов по внушению, остальные операторы систем, такие, как я…

– Охрана?

– Я точно не знаю. Тридцать человек… Может больше… Я ж их не знаю всех, они ж посменно меняются…

– Где казармы?

– Что?

– Где они спят? Охрана где спит?

– Где-то на первом… Я там не был.

Значит, база на первом этаже. Сверху могут посыпаться только единицы, основной удар надо держать снизу. Очевидное и правильное решение – расположить охранную роту на первом этаже – сейчас играло нападавшим на руку. Скорее всего, охранников хорошо потрепало взрывом, и перегруппироваться у них не было времени.

– Администрация?

– Не знаю точно…

Ствол обреза ткнулся ему в рот, рассекая губы.

– Сколько!? – проорал Сергеев. – Кого знаешь? Говори!

– А-а-а-а-а-а! – зарыдал пленник, плюясь слюной и кровью. – Шесть! Я больше не знаю! Шестеро! Директор! Для завуча по направлениям! И трое учителей по дисциплинам! Они с полуфабрикатом работают! Навыки закрепляют! Я, клянусь, ничего не знаю… Больше ничего! Не убивайте!

– Где новенькие? – спросил Умка уже тише.

– Кто?

– Где те, кого привезли в последнюю неделю? Ты мне дурака не валяй!

– Они на первой химии, – прошепелявил техник. – Сначала обработка дней пять – потом после химии – первичный прожиг матрицы…

Он не говорил о людях, о детях, о подростках. Он говорил о технологии, процессе прожига матрицы. Так спокойно, будто речь шла не об операции на мозге, а о записи на «болванку» свеженьких МП-3 композиций. Не люди – материал. Тридцать штук материала. Отбраковка.

Указательный палец, лежащий на спусковом крючке, начала сводить судорога. Умка с трудом взял себя в руки.

– Где первая химия?

Пленник ткнул пальцем вверх.

– Второй этаж. Над нами. Там весь этаж – химия да мониторные.