Обиженный полтергейст (сборник) Смирнов Алексей
– Все путм, – соврал Глеб. – Подожди, я сейчас. Он спрыгнул с дивана, набросил халат и вышел в прихожую, не успев еще решить, куда пойдт – в сортир или на кухню за водой. Мелочь продолжала докучать: столкнулся с матерью, которой тоже приспичило выйти именно сейчас – не иначе, караулила за дверью, дожидалась.
– Опять е притащил, – беззвучно зашипела мать, и Глеб выбрал сортир.
Внутри, сидя на стульчаке, он что было сил хватил себя кулаком по колену. Нельзя. Это великий грех – такое отношение к людям. А ты – сволочь. Нет в тебе любви – делай вид, что есть. Никто не виноват в твоем уродстве. Вс на свете наполнено, пропитано Богом, и если ты не в состоянии этого ощутить, то не мешай другим жить и радоваться жизни. А ты против этой жизни брызжешь желчью, и Небеса, настанет час, с тобой разберутся. Не умножай же зла, держи в себе свой перебродивший яд.
– Вконец рехнулся, – бубнила мать из-за стены. – Связался с шалавой. За что мне это, Господи, на старости лет?
Трудное дело – удерживать яд, Глеба захлестнула горячая волна, и он пристал. Каким-то чудом сдержался, сел обратно и вызвал из памяти образ почти сорокалетней давности. Спору нет, в те времена он совсем по-другому относился к родителям. Светлого было много, даже с избытком; раскаяние не заставило себя ждать. Вс же не так! Он же знает, что дела обстоят иначе, что они видятся ему в черном свете – в действительности все без исключения добры и прекрасны, и не желают ему ничего, кроме блага. Его проблема – слепота, причем слепота некогда зрячего человека – самая ужасная ее разновидность. Насколько проще жить слепому от рождения, не знающему света, не понимающему цветов. Ведь он понимает умом, что мать та же самая, что в годы детства; ему ли не знать, сколь редкой красотой прекрасна Диана, и уж коль скоро она не в силах говорить ни о чем, кроме секса, то это нормально, в конце концов! это естественное поведение здорового человека, лишнного комплексов. Что он, если разобраться, может подобным разговорам противопоставить? Вс тот же бесконечный яд?
– Ты там заснул?
– Оставь меня в покое! – гаркнул Глеб и услышал, как мать зашаркала к себе. Ему захотелось напиться, но он не умел напиваться и делал это за всю свою жизнь не более двух-трх раз. Ну, тогда помереть. Вот было бы классно. Испустив очередной тяжлый вздох, Глеб встал, спустил воду и с обречнным видом вышел. Он тврдо решил осадить Диану, если ей вздумается потребовать от него повтора. Без обиняков, по-мужски – сказано же кем-то, что трус не тот, кто боится оплошать перед женщиной, а тот, кто не способен ей сказать: «Знаешь, милая, достаточно».
– Убери отсюда одеяло, защечных дел мастер, – сказала Диана. – И без него тепло.
Она лежала с широко раскрытыми глазами, устремляя взгляд в потолок и призывая стекло в свидетели.
3
Он заснул вслед за ней, и последней мыслью перед сном было предвкушение нового дня, тоскливое предчувствие дальнейшей жизни и дальнейших действий. Он больше всего на свете любил ночь, в особенности – время от двух до четырх часов, когда, проснувшись по какой-нибудь сатанинской причине, смотришь на часы и с облегчением видишь, что до рассвета ещ далеко.
Во сне он долго разъезжал по смутно знакомым холмам, и разные места, в которых ему случилось побывать давным-давно, располагались рядом, тогда как в реальности их разделяли сотни и тысячи километров. Покуда он странствовал, ему не встретилась ни одна живая душа, ибо вряд ли возможно назвать живыми душами людские стада, одновременно и близкие, и далкие, окружавшие его со всех сторон. Ни одно лицо не выделялось в пестрой толпе, и Глеб катил совершенно один, в одиноком полуигрушечном вагончике, под горку и с горки. Однако стоило ему сойти на какой-то лужайке, как появился человек: невысокого роста, с неопределнным морщинистым личиком, в заношенном полушубке и сдвинутом набекрень картузе. Человек сидел на пеньке и покуривал трубку. Было в нем что-то от местечкового еврея.
– Подбери камень, – сказал юродивый.
Глеб не помнил, что ответил – вероятно, задал уточняющий вопрос. Во всяком случае, такое допущение казалось не хуже какого-либо другого, потому что незнакомец зачем-то произнс: «А ничего», и в следующий момент Глебу стал сниться уже совсем другой сон, ничем не запомнившийся.
Пробуждение состоялось точно по часам: в голову Глеба с течением лет незаметно встроился таймер, и он просыпался за полминуты до звонка будильника. В этот день ему, однако, никуда не нужно было идти; Глеб, уверенный, что Диана, узнай она о таком обстоятельстве, и шага за порог не сделает, наврал ей ещ накануне. Лежа смирно, он дождался звонка и незамедлительно стал е будить. Сонная Диана не сразу разобралась, в чм дело, и Глеб, еле сдерживаясь, всячески торопил и подгонял. Наконец до не дошло; Диана встала и начала приводить себя в порядок – кошмарно медленно. Глеб положил себе пальцы на запястье: пульс не частил, но бился напряженно, с несвойственной ему силой.
– Я тебе нравлюсь? – стоя в одних туфлях, Диана закусила губу и повернулась на каблуках.
– Да, – ответил Глеб, и ответ был честным.
– М-м-м… – Диана приблизилась и опустилась перед ним на корточки.
Он понял, что если не сможет с собой совладать, то день полетит к чертям свинячьим, и отпрянул.
– Клянусь, мне некогда, – вымолвил он умоляюще. – В следующий раз. Оденься, не дразни меня.
– Следующего! Раза! Может! И! Не! Быть! – пропела Диана, распрямилась и пустилась вприпрыжку по комнате, включив на бегу музыку. Глеб уныло следил за е перемещениями, через силу выдавливая восхищенную улыбку. Животное желание быстро угасло, и он хотел одного – чтобы подруга поскорее убралась из квартиры ко всем чертям. Ему хотелось побыть в одиночестве, а с матерью и отцом он как-нибудь справится. Может быть, даже заставит их вывести погулять надоеду Джима, который был замечательным псом, но его замечательность Глеб в настоящий момент тоже понимал не сердцем, а умом.
– Бог с тобой, – внезапно решила Диана. Ей понадобились какие-то полминуты, чтобы одеться, еще три-четыре ушли на скоростной грим. Она подцепила сумочку и застыла на пороге, молча рассматривая Глеба. Он вскочил и с досадой отметил, что сделал это слишком резво; провести Диану было невозможно, и прощальный поцелуй не состоялся. Глеб отворил дверь, осторожно выглянул в коридор – никого. Нетерпеливо махнул Диане рукой: дескать, путь свободен. Та быстро вышла; Глеб отомкнул замки, снял цепочку. Лязгнуло железо, и Диана перешла на лестничную площадку. Ни слова не говоря, она стала спускаться по лестнице.
– Погоди, – позвал Глеб шпотом, но она не обернулась. «Никуда не денется», – подумал Глеб, мгновенно оценив сложившуюся обстановку. Он вернулся в комнату, запрокинул голову – с потолка, подобно летучей мыши, смотрело на него печальное, утомленное лицо.
…Квартира ожила: снова послышалось шарканье матери, закашлялся отец. Из кухни донеслось позвякиванье кастрюль, зашумела вода. Кашель приблизился, дверь в комнату Глеба распахнулась. Нарисовался батя – в спортивных штанах и в майке. Голова его мелко тряслась, губы были плотно сжаты.
– Вот что, парень, – начал он без предисловий. – Ты это брось. Ты мать в могилу сведшь.
– Мне тридцать восемь лет, папаня, – скучным голосом сообщил Глеб.
– Ты язык-то придержи, – повысил голос папаня, и было ясно, что ещ чуть-чуть – и он начнет бить и крушить вс подряд. Очки сползли на кончик носа, на лысом черепе удобно устроился солнечный зайчик, на короткое время прорвавшийся сквозь тучи за окном. – Знаешь, что мне про не говорили?
Глеб закатил глаза. Он понял, что договориться не удастся, и Джима выводить ему. Вот и замечательно, этим и займмся. Он начал искать поводок, стараясь не слышать отцовские разглагольствования. Тот прекрасно знал, что лупит горохом о стенку, но остановиться не мог и продолжал выполнять родительский долг, постепенно приближаясь к визгу.
– Мудрый ты, папуля, – улыбнулся Глеб. Одна беда: у тебя, сдается мне, стоял всего однажды в жизни – в тот недобрый час, когда ты делал меня. И что ты можешь знать?
Отец запнулся и притих. Глеб, продолжая улыбаться, прицепил Джима и вышел из квартиры. То, что будет твориться за спиной, его не тревожило. Джим, плохо разбиравшийся в тонкостях людских отношений, восторженно натянул поводок. Язык у него вывалился, дыхание участилось. Вся собачья судьба, казалось, зависела от того, насколько скоро он окажется возле дерева и задерет на него лапу.
«Хорошо бы, тебя не было, – подумал Глеб. Или нет: пусть ты будешь, но где-то в отдалении, в полном здравии и порядке. Чтоб я это знал. А сам бы сидел себе на скамеечке и ни о чм не думал. И был бы абсолютно спокоен, как скала».
Он отстегнул поводок, и пс мгновенно умчался куда-то за помойку. Это совпадало с желаниями Глеба; хозяин сел, как и мечтал, на скамейку, достал папиросы и спички. Сентябрьское утро, тплое и пасмурное, лениво просыпалось, готовясь перелиться в день.
Глеба обожгло: едва он занс спичку над коробком, как вкрадчивый ночной голос напомнил ему, что он должен поднять камень. Камень же валялся рядом, под ногами, размером с детский кулачок, ичем не примечательный. Первой мыслью Глеба было его наподдать, но Глеб сидел, и потому полноценный пинок исключался. Собственно говоря, почему бы и не поднять? Ещ одно бессмысленное действие, каких миллион. Он подался вперд, протянул руку, и камень лг в ладонь. Справа зазвякало стекло; Глеб повернул голову и увидел, что рядом, на скамеечку, присаживается похмельный пенк из недавнего сна. Нелепое создание уселось, в ногах у него, внутри целлофанового мешка, раскатились пустые пивные бутылки.
– Вот ты и нашл философский камень, – заметил мужичонка, глядя прямо перед собой. – Что ж, с почином. Поздравляю, если не будет возражений.
Глеб понимал, что отвечать незнакомцу – полнейшая глупость, но как-то вс оно вязалось друг с другом – сон, камень, скамейка, Джим.
– Чего вы плетте? – спросил он грубо.
Бродяга надсадно закашлялся, харкнул навозной слюной.
– Козлы всякие, – сказал он про что-то свое миролюбиво. – Ведь сами орали и орут: искать, искать! И не ищут. Че угодно делают, только не это.
Глеб решил не отвечать. Минут на пять его хватит, а после он встанет и уйдет сам.
– Книжек понаписали, трактатов, – сетовал прилипала. Глебу показалось, что слово «трактат» не должно содержаться в словарном запасе собирателя стеклотары. Значит, собиратель сумасшедший, из падших гуманитариев. То, что говорил мужичонка далее, укрепило Глеба в этом предположении.
– В ретортах – сера и ртуть, на столах – чертежи с пентаграммами. Адам Кадмон, да Тетраграмматон, ети их душу. А то еще расплодились мастера копаться в подсознании – дескать, камень – это метафора, иносказание. Дескать, суть – в обнаружении краеугольного камня внутри себя, химический брак разноначал. Дело-то в другом! Все же просто, как помидор.
– Ну, довольно, – перебил его Глеб, вставая. – Видно, нечем психов кормить, вот тебя и выпустили.
– Обои были дрянь, – не отставал вольноотпущенный псих. – Я бы на твоем месте их не слюнями растирал, а просто содрал бы совсем – и вся любовь.
Огорошенный Глеб сел обратно, разжал кулак и тупо уставился на камень.
– Я что хочу сказать, – мужичонка состроил гримасу, которая должна была, по его разумению, отражать мудрость, обретенную в тяжких муках и долгих скитаниях. – Некоторые вещи надо понимать буквально, как сказано. Поставлена задача: искать, значит, надо выйти на дорогу и примитивно, без задвигов и загибов, искать – как грибы. Или как детишки ищут желуди. Или как иголку в стогу сена. Я имею в виду: встань и иди. Только слишком это по-простецки, без подковырок, многим не нравится. Горд человек, любит ходить путями нехожеными.
Философ тяжело вздохнул, пошарил под ногами, осторожно поднял мешок.
– Стойте, стойте, – Глеб снова перешел на «вы». – Как вы узнали про обои? Кто вы такой?
Тот поднес к губам палец и с пошлой, манерной значительностью покачал головой. Глеб почувствовал себя героем скверного романа.
– В таком случае мне ваш камень не нужен, – сообщил он неуверенно. – Откуда мне знать? Вы, вон, мысли читаете. Может, и камень какой заговоренный, заряженный…
Бродяга поднялся со скамейки, огляделся и вместо ответа указал на стройный тополь с листвой, утомленной стареющей, пыльной зеленью.
– Красиво, правда? – спросил он у Глеба. – Чудо, а не дерево. Картинка. Поразмысли-ка над ней чуток. Сказав эти слова, мужичок отвернулся, поправил картуз и медленно побрел в волшебный край торговых павильонов.
4
Опустив камень в карман куртки, Глеб стал звать пса: «Джим! Джим!» Сосредоточенный Джим вылетел из зарослей акации и галопом понесся не к Глебу, а совсем в другую сторону. Разогнав безмозглую голубиную стаю, он притормозил, вывалил язык и поглядел на хозяина в ожидании оценки своих действий.
– Я тебе! – Глеб сказал это негромко, будто и не Джиму вовсе, будто следовал дурацкому, бессмысленному ритуалу – так оно, впрочем, и было. Предоставив пса самому себе, он перенес свое внимание на тополь. Тополь был и вправду замечательный: высокий, в расцвете сил, готовый к продолжительному безоблачному существованию. А невдалеке от него наблюдался еще один – посолиднее, поверженный на землю недавней грозой. Глеб обернулся, посмотрел, прищурясь, на свои окна, затем – снова на тополь, прикидывая расстояние. Да, все сходится: совершенное творение являлось источником опасности. Гроза была нешуточная, случись еще одна такая – и чудо природы врежется верхушкой точно в кухонное окно. Очередное подтверждение мысли, что сколько бы не было прекрасно прекрасное, разумнее созерцать его издалека. Пламя костра завораживает, но слишком близко подходить не стоит, и так – везде, во всем. Неплохо бы выйти вообще в какое-нибудь иное измерение и любоваться делами Божественных рук с безопасной дистанции, отстраненно и безучастно. В конце концов, любому может надоесть обжигаться. Жизнь как таковая – соблазнительный негаснущий огонь, и жадные до острых ощущений мотыльки летят, летят на свет.
У подножия тополя кто-то вырыл маленькую ямку – может быть, собака зарывала кость, может быть – ребятня играла в пиратов-разбойников и сооружала тайник. Глеб внезапно понял, что ему отчаянно хочется вложить камень в это углубление. «Башню свезло», – подумал он по этому поводу, вынул камень из кармана и положил в ямку. «Очень мудрый поступок. Пусть он тут и останется, и выкинем из головы сумасбродные россказни многоученого бомжа». Глеб отступил на пару шагов, в последний раз окинул взглядом дерево и пошел разыскивать Джима. Ловля пса заняла не менее пяти минут; когда Джим был пристегнут, Глеб поволок его домой, а пес сопротивлялся, как мог: упирался лапами в землю, пропахивая в ней жалкие бороздки, кусал поводок, наскакивал на хозяина, но его протесты были напрасны: нечего, нечего! Уже поднявшись на крыльцо, Глеб не удержался и опять поглядел на опасно-прекрасный тополь: на месте дерева образовался узор.
Не спуская с него глаз, Глеб нагнулся, нащупал застежку и отстегнул Джима. Тот возликовал и мигом унесся обратно, к одному ему известным сокровищам. Глеб медленно выпрямился и осторожно пошел к тому, что увидел.
Тополь остался тополем, но сделался как бы нарисованным на бумаге: будто некий коровий язык, истершийся в присказках, начисто слизнул третье измерение. И только теперь стало ясно, насколько лишним было это добавочное измерение, до какой степени надежно скрывало оно чудесную сущность растения. Это было дерево в себе, увиденное и воспроизведенное гениальным живописцем. Так мастера иконописи отслеживают лик за ликом бесконечно многообразную явленность одного-единственного святого – каждый переносит на доску что-то свое, лишь ему одному в достаточной полноте открывшееся. Сутью тополя оказался узор, в точности повторявший переплетения ветвей, мешанину листвы и даже солнечные блики, невозможные в пасмурный день. Глеб попытался обойти вокруг дерева в надежде уловить малейшие признаки материальности, раскрыть оптический обман, но всякий раз ствол являлся ему плоским. Это было изображение в чистом виде, лишенное даже микроскопических утолщений, которые неизбежны при рисовании реальными, на веществах основанными красками. В кроне дерева, несмотря на легкий ветер, прекратилось всякое движение, и шелеста листьев не было слышно. Исчезла и тень, хотя прозрачным растительный узор не стал. Особенно странной предстала ямка с мирно лежащим в ней камнем: она, окруженная бесплотными корнями, ничуть не изменилась, сохраняя глубину и ширину. И было понятно, что в нынешнем состоянии тополь уже не представляет никакой угрозы кухонному окну. Глеб протянул руку, коснулся ствола: кора как кора, слегка шершавая на ощупь, в мелких бугорках и выступах. Проведя ладонью вверх, он наткнулся на совершенно обычные сучки, при рассмотрении выглядевшие неровными пятнами. Впрочем, он ошибался: при внимательном анализе ощущений обнаруживалась некая незримая преграда, тончайший слой чего-то постороннего, расположившийся между рукой и объектом. Короче говоря, дерево никуда не делось, оно осталось прежним, но только приобрело новое качество в отношении восприятия Глеба. Оно жило само по себе, он – сам по себе.
В этой картине присутстовало нечто сомнительное, и в то же время Глеб ощущал облегчение, совесть его пребывала непотревоженной: ведь тополю ничего не сделалось, он ни капельки не пострадал, а просто приобрел желательные Глебу свойства. Он нагнулся, вынул камень из ямки и принялся ждать – что-то будет дальше? Перемен, однако, не произошло, нарисованный тополь оставался нарисованным. Отныне им можно было спокойно любоваться, не чувствуя при этом никакой ответственности за предмет восхищения. Близкий объект уподобился далеким звездам, при виде которых сердце наполняется печальным восторгом и чье влияние на земного наблюдателя практически не ощутимо, хотя и существует, если верить утверждениям некоторых ученых мужей.
Глеба охватило ликование, он подбросил камень на ладони, и тут же его пронзила мысль: что, если камень окажет на него такое же воздействие? Он, сколько мог, осмотрел себя с головы до пят, похлопал по плечам, бокам, бедрам – похоже, все на месте. Наверно, решил Глеб, обладатель камня не подвержен метаморфозам, имея в то же время власть преобразовывать мир – одновременно великолепный и опасный – в совершенное произведение искусства, в магический неподвижный узор, несущий радость в чистом виде, без примеси страха, без тени сожалений по поводу его несовершенства. Недолго думая, он быстрыми шагами приблизился к следующему дереву, на сей раз разлапистой лиственнице, положил камень в основании ствола и замер в ожидании. Он полагал, что изменения наступят постепенно, но они произошли в мгновение ока, всего лишь десяток-другой секунд спустя. Глеб принялся самозабвенно кружить по скверу, помещая находку то в одно, то в другое место, и все деревья по пути его следования застывали миражами, попутно раскрывая свою внутреннюю, до сих пор недоступную восприятию прелесть. На десятом или одиннадцатом дереве Глеб остановился, как вкопанный: он напрочь позабыл, что помимо него вокруг могут находиться и другие люди – неизвестно, как отнесутся посторонние к его необычному занятию. Очень скоро выяснилось, что никак: редкие прохожие равнодушно проходили мимо, не замечая вокруг себя ничего удивительного.
«Как странно, – подумал Глеб. – Одно из двух: либо они окончательно разучились воспринимать что-либо, кроме самих себя, либо все происходит лишь в моем воображении. В последнем случае получается, что меня одолевают иллюзии, и никакой остановки нет. Тополь рано или поздно рухнет, а затейливый узор обернется фикцией, самообманом».
Но в этот момент к нему подбежал, виляя хвостом, Джим, и Глеб схватил его за ошейник.
– Постой спокойно, дружище, – сказал Глеб и задумчиво повертел камень в пальцах, прикидывая, куда бы его приладить. Был бы намордник – дело решилось бы просто: положил бы, как в мешочек, однако Джим по праву слыл исключительно мирным, приветливым псом, и намордника ему не покупали. Подсунуть под ошейник? Выскользнет, как пить дать. Или нет? Попробовать, во всяком случае, стоило. Он оттянул ремешок, сколько мог, и прочно утвердил камень на собачьем загривке.
5
– Мама, мама, смотри – собачкин памятник!
Крохе лет пяти стоило немалых трудов притормозить мамашу, дебелый сонный инкубатор о двух ногах. Та, наконец, остановилась и внимательно всмотрелась в предмет, на который возбужденно указывала дочка. На белом заплывшем лице проступило настороженное недоумение. При первом же крике девчонки Глеб поспешил устраниться: он быстро отошел в сторону, закурил и сделал вид, будто ничто из окружающей действительности не имеет к нему отношения.
– Можно, я подойду потрогать? – в вопросе заранее звучало отчаяние.
Родительница хмурилась, не зная, как решить.
– Пошли отсюда, – приказала она в конце концов.
– Ну мама! – страшные ожидания полностью подтвердились, кроха топнула ногой.
– Я кому сказала!
Дети – они наблюдательные, все подмечают. Дождавшись, когда дочки-матери покинут двор, Глеб крадучись приблизился к Джиму и сделал попытку его приподнять, подсунув руку под брюхо. Джим не сдвинулся с места, подобный плоской деревянной лошадке, прочно загнанной в грунт для услады ребятишек. Немигающие собачьи глаза смотрели прямо на хозяина, в приоткрытой пасти окостенел язык. Хвост-пропеллер, застигнутый параличом в момент бешеной раскрутки, торчал под углом к основной телесной плоскости. Глебу стало очевидно, что пес так и останется во дворе. Рано или поздно он сделается предметом дискуссий, начнется паломничество ученых, а потому надо спешить. В конечном счете виновника вычислят, обложат, словно зверя, попытаются захватить, изолировать. Создадут резервацию, обнесут заборами и колючей проволокой. Что ж – придется их упредить, отхватить себе под санитарную зону как можно больший кусок пространства. Необходимо придумать способ обезопасить себя по возможности эффективно и быстро. Вряд ли ему удастся сделать узором весь мир, на это не хватит жизни, но часть мира, среду постоянного обитания, малую родину…
В последний раз бросив взгляд на дело рук своих, Глеб устремился домой. На ходу он придумывал убедительный рассказ про Джима – как он потерялся, какие меры будут приняты с целью розыска. Не стоило слишком напрягать мозги, поскольку врать придется недолго. Глеб ворвался в квартиру возбужденный, хлопнул дверью, в отчаянии швырнул поводок.
– Завтракать будешь?
Мать, вытирая руки посудным полотенцем, вышла в прихожую.
– А где собака?
– Представляешь, – затараторил Глеб, вращая глазами, – смылся! Только-только был рядом – и нет! На-ка, подержи…
Он сунул матери камень, и та машинально сгребла его в горсть.
– Так надо поискать! – она удивленно вскинула густые, колючие брови. – Что это за штука?
– Держи, не урони! – приказал Глеб вместо ответа. – И ради Бога – не клади никуда! Ну, хочешь, сунь в карман передника.
– Черт знает, что, – проворчала та, пожимая плечами. Она их так и не опустила, Глеб даже непроизвольно зажмурился. От матери остался только образ, и Глебу на миг померещился серебристый оклад. Камень выпал, со стуком ударился об пол и немного прокатился. Мать стояла неподвижно, с бессмысленным удивлением, увековеченном во взоре. Обойдя фигуру боком, Глеб перебрался в отцовскую комнату. Батя уже сидел на постели и совал босые ноги в шлепанцы: шум привлек его внимание, и он намеревался выяснить, что происходит. Глеб опустился рядом и положил на отцовские колени предусмотрительно подобранный камень.
– Батя, ты только не перебивай, – начал Глеб. – Это потрясная штука. Это… это… как бы тебе растолковать… м-м-м… – Он замычал, якобы расписываясь в неумении подобрать слова. Отец, от природы любопытный до чертиков, терпеливо ждал, готовый на время забыть недавнее оскорбление. – М-м-м… – не унимался Глеб. – В общем, иду я по тропинке, вижу – что-то странное валяется, вот-вот наступлю. Ты меня слушаешь? – Он задал этот вопрос просто так, хотя и знал наверняка, что уже никто его не слушает: ухо прежде разума отметило остановку хриплого старческого дыхания. Глеб чуть отодвинулся и посмотрел: ну, вот и все.
Он тихо встал и бесшумно вышел вон, прошел к себе, стараясь не касаться иконописной матушки. Очутившись в своей комнате, подошел к окну, осторожно отвел занавеску. Окно выходило на пустырь, Джима и деревьев видно не было – чтобы их узреть, надо отправляться на кухню, но Глеб почувствовал, что сейчас не может этого сделать. Поэтому он оставался стоять истуканом и жадно высматривал в пейзаже признаки нездорового оживления, паники, суеты… Снаружи, однако, было тихо и буднично. Глеб отвернулся.
Семейный альбом – вот на что это похоже, подумал он. Семейные альбомы он мог рассматривать часами, буквально сливаясь с черно-белыми жуками в черно-белом же янтаре. Ему никогда не надоедало вновь и вновь устанавливать внутреннюю связь с теми, кто ушел навсегда, или с теми, кто сами по себе пока еще находились рядышком, вживую, но те, кем они некогда были, переместились на картон – то глянцевый, то матовый. Они – и первые, и вторые – всегда находились под рукой, он мог вести с ними пространные беседы, лишенные подчас всяческого содержания – порой дело доходило до элементарных гласных звуков, и Глеб тогда останавливался, пребывая не в полном еще сознании, находясь в лишенном бытия промежутке между двумя мирами. Иначе, как сентиментальностью, такое не назовешь. И что же в сентиментальности ужасного? Всегда, стоит сбиться на сантименты, присоединяется непонятный стыд, возникает неловкость, желание сотворить некое хамство вопреки недавнему настроению. Видимо, с тем, кто любит жизнь настолько, что не смеет оказаться с нею лицом к лицу и вынужден ограничиваться созерцанием, полным грусти, не может быть по-другому. Да, он не в силах выносить все, что любит, в натуральном, трехмерном виде – пусть тогда будут узоры. Они не заговорят, не обидят, не ударят, но зато навсегда останутся при нем, под боком, готовые к безмолвному общению. Жаль, что в альбоме не будет Дианы, он бы выделил ей отдельную страницу. Но Диана, если и придет, то только вечером, а к вечеру в округе многое изменится. Скорее всего, она просто не осмелится дойти до квартиры. Он много бы дал за возможность увидеть ее обездвиженной, в неугасаемом сиянии внутренней красоты, ставшей наконец-то видимой.
Глеб не сразу понял, что в дверь звонят. Про себя он уже решил, что звуков больше не будет. Ступая все так же бесшумно, он прокрался в коридор и встал возле двери. Прислушался, и тут звонок ошпарил его снова.
– Кто здесь? – спросил Глеб встревоженно.
– Я, открой, – ответила из-за двери Диана. – Я серьги забыла.
Глеб смешался, он не мог поверить в свое везение.
– Хорошо, сейчас, – вымолвил он после паузы. – Очень кстати – у меня для тебя есть сюрприз. Только уговор: закрыть глаза и не открывать, пока не скажу.
Из-за двери донесся вздох. – Ладно, закрою, – послышался раздраженный голос. – Открывай скорее, я тороплюсь.
«Как же, торопишься ты», – подумал Глеб, и приотворил дверь. Диана, разумеется, пялилась на него во все глаза.
– Ты обещала, – возразил на это Глеб с невозможной суровостью.
Та просунула ногу в щель и зажмурилась. Глеб взял ее под руку и быстро провел мимо матери в комнату с зеркальным потолком.
– Можно смотреть? – спросила Диана, и в голосе ее прозвучало отчаянное желание поскорее ознакомиться с сюрпризом.
Глеб разрешил, та обвела взглядом комнату и разочарованно поджала губы.
– Погоди, не спеши, – Глеб слегка коснулся ее руки. – Имей хоть чуточку терпения. Раздевайся, иначе сюрприз отменяется.
– Все ты врешь! – воскликнула Диана. – Сказано же: я спешу, – и сразу стало ясно, что врет она. Глеб загадочно безмолвствовал, и Диана сдалась.
– Не ожидала, – протянула Диана, и покорно расстегнула юбку. – А где же святое семейство?
– Выгнал выгуливать пса, – Глеб молча смотрел, как она аккуратно складывает одежду на выцветший пуфик. Когда стриптиз состоялся, он осторожно толкнул ее в плечо, и Диана опрокинулась на спину, отразившись на потолке.
– Вот, – Глеб положил ей на грудь камень.
– Не поняла, – Диана взяла сюрприз и принялась сосредоточенно изучать. Лицо ее становилось все более хмурым.
– Конечно, так вот с ходу не поймешь, – согласился Глеб. – С виду простой булыжник, но в нем сокрыты замечательные свойства. Он превращает все, с чем соприкоснется – кроме своего хозяина – в узор. Узор уникальный, волшебный, какого не видывал свет. Я часто думал: как было бы здорово не трогать тебя, а просто находиться рядом и смотреть, как ты лежишь, унесшись мысленно в далекие края, полные соблазнов. Как было бы прекрасно не слышать тебя, и говорить самому – сколько влезет, до сухости во рту, до боли в языке. И сколько странного очарования таилось бы в пухлом гербарии, где ты сохранялась бы в виде хрупкого кленового листа, засохшего двести лет назад, но так и не растерявшего красок. Позволь же пригласить тебя в альбом – я обещаю посвятить тебе стихотворение и написать его рядом. Я прочту его вслух и раз, и другой, и третий, а ты останешься лежать, как лежишь сейчас, взирая на себя саму, в такой же степени нетленную, потому что отражение не может истлеть. Одно мне интересно: слышишь ли ты меня сейчас? довольна ли ты? какие рождаются – если рождаются вообще – идеи и мысли в твоей голове? Нравятся ли тебе твои волосы, отныне и навсегда оплетшие подушку бесплотной паутиной?
6
– Восхитительно! – так, с неподдельной искренностью, обратился поклонник, зашедший к художнику на огонек. – Особенно мне нравится вот эта, с человеком в центре. Как живой! Все, что вокруг, нереально, хоть и выписано с очевидной дотошностью, а он один – почти реален! Создается впечатление, что он сию же секунду шагнет в эту комнату.
Польщенный художник усмехнулся и посоветовал:
– Подальше, подальше отойдите! Разве вы не знаете, что картины не рассматривают, уткнувшись в них носом. Вы бы взяли еще микроскоп: тогда бы вам крупно повезло, вы увидели бы бугры, бороздки и массу прочих несовершенств Творения – хочется вам верить, что с большой буквы. Отойдите сюда. Вот так. Согласитесь – с этого места он гораздо живее!
– Совершенно верно.
© сентябрь 1999
Пора на дембель
Я лежу в шезлонге, закинув ногу на ногу; легкий ветер утешает мои обожженные щеки. Паром как будто застыл – он, в сущности, простая декорация. Плыть никуда не нужно, берег вырастет перед носом сам по себе, в положенный срок, а судоходный антураж лишь скрашивает ожидание. Палуба чуть покачивается, восторженно кричат какие-то птицы, сильно напоминающие чаек.
Может быть, я оставил на действительной службе частицу жизни. Возможно и другое – захватил частицу нежити на гражданку. Страх и восторг сплелись во мне, родив тревожное ожидание. Чтобы чем-то себя занять, я пишу эти строки. Сам не разберу – то ли оттягиваю миг долгожданного свидания с близкими, то ли приближаю его, отвлекаясь. Истина, разумеется, где-то здесь, в нейтральных водах, только на пароме долго не задержишься, надо определяться, ибо наш Верховный Главнокомандующий не любит полутонов. Ему подавай либо холодного, либо горячего, иначе изблюет из уст.
Итак, я убиваю время и описываю последний денек своей долгой, очень долгой службы. Но когда он, этот денек, наступил? Трудный вопрос; видимо – когда я проснулся, но это событие о времени ничего не скажет – тем более, что в отключке я валялся самую малость. То есть ночь для меня закончилась, а ночь – это когда спят и душевно витают над каким-то иным участком местной реальности, что ничуть не облегчает положения. Хрен не слаще редьки: еще неизвестно, где придется солонее. Горше, я хочу сказать. Когда не спишь, тогда пусть и жарко, и в пламени разных страстишек полыхаешь-не сгораешь день-деньской, но все же более или менее знаешь наперед, чего ожидать. А во сне, хоть там вокруг все то же самое, знакомое, почему-то начинается всякое «жамэ вю», то бишь «никогда не виденное». Стоишь перед той же опостылевшей выгребной ямой, словно в первый раз, словно ни разу не окунался с головкой и понятия не имеешь, как там, внутри, а впереди – целая жизнь. Вот в чем своеобразие ночных часов, в прочем же никакой разницы нет. Те из наших, кого терзают бессонницей, день ото дня не отличают. И кто сказал, что здесь у нас не хватает света? Этот пророк, несомненно, теперь свою ошибку уяснил: за его пустую болтовню, а больше – за неуемный интерес к проблеме как таковой, ему предписали переселиться в наши края и посмотреть, что к чему, если так сильно хочется. Вот такая, значит, получается ночь – светлая, горластая, трескучая от жара, она же – день.
На исходе ночи мы взялись за новичка. Новичок – понятие тоже условное. В новичках он ходит недолго: любой, к нам угодивший, немедленно проникается мыслью, что застрял в бесконечности. Неважно, сколько ты продержался; старожил ли ты, новобранец ли – вечность есть вечность, и привычные сроки ей не мерило. Она остается вечностью, даже если ее лишь пригубили, лишь смочили ею губы. Поэтому здесь как-то не принято делить личный состав на чижей, салаг, черпаков и дедов. Но все-таки, потехи ради, новичков выделяют. Они, уже вкусившие безвременья, уже простившиеся с надеждами и погруженные в родственную гниль, пока не успели разобраться в тонкостях и нюансах своего положения. Откровенно говоря, никаких нюансов нет, но именно этого они еще не заметили. Поэтому, из неизбежного эгоизма исходя, их на первых порах разыгрывают – сравнительно беззлобно, безобидно – до тех пор, пока те воспринимают происходящее как розыгрыш и не видят за шуткой беспощадного постоянства. Когда они начинают это понимать, розыгрыш, как ни в чем не бывало, продолжается. И в итоге оборачивается монотонным кошмаром, опостылевшей рутиной для самих шутников. Но и после этого ничего не меняется, и выходит так, что сомнительное удовольствие от жалкой каверзы возможно только в самый первый раз, когда перед тобой – новая фигура, свежая личность, не подозревающая, что Сизиф уже поплевал на ладони.
В конце концов бездарная шутка настолько укореняется в сознании жертвы, что плавно перемещается в сны, где обретает утраченную новизну и лишается реального аналога, а реальность тут же преподносит нечто новенькое, которое на поверку оказывается хорошо забытым старым.
В общем, мы, не мудрствуя, осторожно привязали к духовному прообразу гениталий духовный прообраз сапога. Новичок спал тревожным сном; мы без лишнего усердия размахнулись и метнули сей снаряд таким манером, что голенище шлепнуло по лицу – старая армейская забава. Спавший с воплем пробудился, возмущенно уставился на сапог и, уразумев, что перед ним такое, схватил его и, ослепленный яростью, запустил в нас – кротких и смиренных. Спросонья он не заметил веревки – в том и состояла шутка.
Мы невесело загоготали, наблюдая, как болевые ощущения в паху прилагаются к воздействию белого свирепого огня, что сразу, едва новенький проснулся, возобновил работу. Тлела, набираясь ума-разума, каждая клетка грешной эфирной субстанции. И личный червь – один из миллиона – конечно, не дремал: больше змей, чем червяк, подобие и порождение своего древнего и мудрого предка, он завертелся ужом на сковороде, кусая нервные узлы.
Должно напомнить, что это не так ужасно, как малюют. Вот, устрашится кто-нибудь: сказано всего ничего, а все уж нашпиговано ужасами. Но служба есть служба, чего-то подобного мы ждали – вот и получили. А вечности достаточно, чтобы привыкнуть ко многому, за свободу же полагается платить. Мы здесь не чаи распивать собрались, тут из любого лежебоки-белоручки в момент сделают настоящего человека – школа, обязательная для каждого. Могущий да вместит. Коли ты создан свободным отказаться от всего благотворного и жизнеутверждающего – откажись. Спорить бесполезно – от века начертан в высших сферах закон о всеобщей повинности. И, скажу прямо, лучше не отлынивать, не косить. Честное слово – не по душе мне так называемые альтернативные службы. Без них себя чувствуешь увереннее, а то еще затеряешься в буддийской нирване или окажешься в плену неорганических миров среди индейцев-толтеков – вот где, как рассказывают, полный абзац. Так что от заморских влияний и новшеств мы не в восторге – привыкли к здешним условиям: любая напасть умаляется, едва напомнишь себе, что ты – свободная личность, на костер и червяка согласился по внутренней склонности, ибо выбор – единственный поступок, где ты самостоятелен. Потому что дальнейшее, что бы ты ни выбрал, все от Верховного: и кущи райские, и адское пламя. Сильный, пытливый умом индивид выберет последнее, ибо в кущах неизбежно все равно окажется – рано или поздно. В этом – червь и скрежет зубовный: неотвратимость спасения.
Как-то забежал один субъект, считавший прежде, будто вечный червь и вечная скорбь ада – из-за вечного сознания отлученности от блага. Потом же только головой качал: как ошибался! Совсем наоборот: скрипят и стачиваются клыки с резцами при мысли о возвращении на гражданку, где уж не будет ни зла, ни выбора между ним и добром. И сами воспоминания о прошлых деяниях эфирных тел, о гордом отречении, о добровольно предпочтенном бичевании – все накопленное, нажитое постепенно померкнет, потускнеет вблизи от лучезарного Абсолюта.
Ведь человек, как сказано, сплошное зло, нет у него ничего своего, кроме возможности выбрать. Вот живет он, как может, не смыслит ни капли ни в себе, ни в своем создателе, и до того ему хреново, что только об одном и мечтает – попасть на Небеса. А раз мечтает, то, по милосердию Верховного, непременно попадет. Только в Небесах у него не останется личного, а будет лишь оболочка, которую Верховный заполнит благостным сиянием. И тому, во что превратится наш субъект, дадут понять, что все его земные мытарства и хлопоты – ничтожная суета, и нет ничего кроме Творца, а что от человеческой самости – то зло, своеволие, соблазн. Потому и не пустует преисподняя, в ней кто пуще других возлюбил себя самого – тот поглубже, а кто так себе, мелочь и шелуха, и даже Господни славные лучики худо-бедно улавливает – того к нам, на обычную действительную службу. Здесь все, в общем, неплохие ребята – их беда, что слишком самостоятельны и лучше будут строем ходить, чем образовывать сосуды под Божьи замыслы.
Но рано или поздно все потянутся вверх – иных заберут с потрохами, с грузом больной памяти, других поурежут в эманациях, самых же закоренелых обкорнают так, что останется от них только светлое зернышко, а все остальное, в чем смысл и суть их жизни, отправят на свалку. По мне, так этим даже легче. Лично я думаю о гражданке со страхом. Вот, дембельнусь, полечу в верха, где ждет не дождется любимая, уже свое отслужившая. Хлебнем мы нектара, сольемся в самозабвенный конгломерат под звуки ангельских арф – а дальше? Выйдешь, бывает, на плац и ловишь себя на мысли: а ведь, неровен час, станет мне жалко всего этого. Сколько здесь пережито, каждый уголек и к заднице приложен, и на зуб попробован! Смогу ли я после этого жить-поживать среди добропорядочных цивильных?
Был я как-то в увольнении, сгонял на Небеса – в самые, между прочим, нижние, несовершенные. Меня там приняли неплохо, так как сохранялось во мне помимо адского еще и другое, светлое начало. Правда, оно пребывало в черном теле – простите за каламбур. Погулял, поглазел по сторонам. Внешне, конечно, нас там всячески превозносят. Везде плакаты понатыканы с изображением героических сынов, которые в трудной обстановке доказывают, что нет ничего, кроме Создателя-Верховного. Ну, побродил по музеям и храмам, родителей навестил, да не застал папашу: говорят, он тоже покамест внизу, в духовном прообразе ресторана обжирается нечистотами. Зашел в Комитет матерей, что под председательством Пресвятой Богородицы, рассказал им о нашем житье-бытье – там только ахали да руки себе ломали. Обещали ходатайствовать перед Верховным – дескать, пускай поторопится с приказом. А я все думаю: ахают, восхищаются, соболезнуют, но не знают, не разумеют. Интересно, что было бы, сделай я кому-то на гражданке «велосипед»? или привязал бы тот же сапог? Те, кто дембельнулся, часто пишут нашим, что чувствуют себя чужаками на празднике жизни. Организуют всевозможные клубы и ветеранские общества, по праздникам упиваются в лежку и пугают гражданских. Большей частью им все прощают в память о тяжких веках испытаний, но если уж кто разойдется – препровождают вниз, но не в часть, а в зоновский прообраз, где полный беспредел. Однако многим того только и нужно, там они и остаются, и сидят, ожидая последнего суда, точимые червем грядущего прощения и поражения в правах.
Но вернемся к новичку. Поскольку он проснулся окончательно, я вздумал показать ему кое-что из адских достопримечательностей. По внешности новичка, которая в потустороннем мире вполне соответствует духу, было совершенно очевидно, что в миру он мыкался армейским политработником. Круг его интересов не представлялся, таким образом, чем-то непостижимым. Именно с политработы я и начал: привел его в кинозал, где круглосуточно крутили триллеры и садизм с мазохизмом хлестали через край. В зрительном зале царили мрак и смрад, на последнем ряду кого-то с резиновым скрипом драли, самозабвенно пыхтя от ненависти к партнеру и любви к собственной персоне. Я искоса поглядывал на своего спутника и отмечал, что зрелище любо ему: он протемнялся ликом и только поеживался от страстного пламени, жадно его пожиравшего, да отбивался от неугомонного червя. Поначалу все такие – я-то привык давным-давно, огонь мне не мешает, а с червем искупления мы даже пускаемся в разговоры. Он, бывает, злорадствует: вот, мол, дембельнешься – сожру тебя без остатка, а я отвечаю: так то когда еще будет, а пока помучайся, поскорби о моей пропащей душе, повертись голодным – ведь ты не насыщаешься вовек, и пока что ни крошки моего естества не пошло тебе впрок.
Досмотрев фильм, мы снова вышли на плац. Группа духов готовилась к отправке на учения: в земных пределах намечались большие маневры, и воины собирались пустить в ход весь арсенал адских нашептываний, подначек и провокаций. К нам подошел мой хороший приятель из старожилов, по имени Аластор. В мирском воплощении он, без сомнения, сделался бы отпетым дедом. Аластор угостил нас сигаретами и долго хохотал, когда те, едва мы поднесли угольки, взорвались и опалили нам шерсть. Дух сообщил, что вышел приказ оставить его на сверхсрочную, и все мое естество сочувственно отозвалось, наполнившись глубокой дружеской ненавистью – не без зависти. Скоро мы простились, он вернулся к своему взводу, а мы отправились дальше.
Посетили мы и медсанчасть, где выл, пребывая в шоковом состоянии, подземный бес, которого с целью демонстрации Господней любви вознесли в Небеса. Но любовь – вопреки расхожему мнению – проявилась не в вознесении, а в отправке его обратно, ибо в обществе ангелов бедолаге сделалось до того худо, что праведники не смогли этого снести. Посему бес был удостоен высшей милости – полного и окончательного водворения в привычный ад, но то был бес закоренелый, а нам подобного снисхождения ждать не приходилось. Червь не лгал, суля двуличным, совмещающим светлое и темное начала тварям, забвение грехов и утрату независимости. Бес между тем стонал и проклинал духовидца, ради прозрения которого Верховный выдернул его из родного пекла и подверг жесточайшей пытке – без этого, видите ли, духовидец не понимал, как это Господу не жаль в аду находящихся. Но теперь он знал, что Господу жаль, и даже очень, потому и держит их там, где им вполне вольготно и радостно.
Посмеявшись над бесом, чье лечение состояло в новых муках – его донимали подробными расспросами о Небесах, собирая якобы данные для истории болезни – мы проследовали в Коцит, морозное святилище преисподней, где хранилось боевое знамя и торчал навеки вмерзший в ледяной каток Люцифер. Там и сям шлялись экскурсанты, среди которых попадались и ангелы, охваченные ужасом и чуть живые от ядовитых миазмов. Объяснения давал древний, высохший демон, седой до последнего волоска. Он рассказывал, как в незапамятные времена Верховный лично посетил преисподнюю и вел себя в соответствии с им же заведенным правилом. Предельно унизившись среди людей, он по сошествии в ад повторил свой подвиг и обернулся лютым чудовищем – собственно, это и был Люцифер, ибо все возопили:«Как Ты упал, о Утренняя Звезда, как упал!» Далее последовало таинственное, божественное дело: оставаясь во льдах в сатанинском обличье, внушая бесам надежду и оптимизм, Создатель вознесся на Небеса и с той поры ухитрялся быть сразу в двух местах. Местные еретики утверждали, что Люцифер – обыкновенное чучело, манекен, лишенный личного бытия, но толпы паломников продолжали стекаться к мрачному капищу, черпая там веру в бессмертие адских пропастей. Экскурсовод бубнил заученный текст, автоматически тыча длинной указкой в особо примечательные органы Сатаны. В некотором отдалении стояла аккуратно застеленная койка с табличкой, извещавшей, что Верховный навечно зачислен в наше воинское формирование. Имя Создателя звучало на всех перекличках и смотрах, а кто-то из сверхсрочников неизменно рапортовал:«Отсутствует по причине благих намерений».
Вскоре мой подопечный заявил, что с него достаточно, он вполне пропитался адской реальностью, благо все увиденное не вызывает в нем отвращения – в жизни человеком он привык созерцать нечто подобное. Я украдкой подпалил ему гимнастерку и отпустил. Тут как раз возвратился Аластор, купаясь в лучах неподдельного, искреннего восторга. Разумеется, я сразу насторожился: счастливый демон не предвещает ничего хорошего. Так оно и вышло: Аластор показал мне приказ, строки которого сияли нестерпимым ослепительным светом. Из бумаги следовало, что мне пора на дембель. Кто-то на земле поставил за мое здравие свечку, и это решило дело. Между прочим, такая забота очень часто возмущает нашего брата. Иной раз все эти поминания сильно смахивают на выплату выкупа похитителям, тогда как похищенный давным-давно покоится в овраге с ножиком под ребром. Ну да Бог им судья – только тем и остается утешиться.
Итак, я прощен, и добрых моих качеств хватило, чтобы мне разрешилось проживать на какой-то небесной окраине. Там меня ждут почет и слава как обуздавшего порок, но в то же время – вечный укор за неистребимую к тому пороку склонность. По ночам мне будут сниться казармы, на ветровом стекле райского КАМаза я укреплю фотографию Люцифера, а в Хэллоуин, праздник нечисти, стану встречаться с однополчанами и вспоминать былое. Ведь в духовном мире существуют прообразы не только предметов и лиц, но также и ситуаций. Если где-нибудь под Воронежем приходит домой некий дембель, хлебнувший лиха, и после, протрезвев, не слишком вписывается в действительность, то положено быть и потустороннему аналогу такого события.
Будучи еще во плоти, я хорошо усвоил армейскую мудрость: лучший способ противодействовать хреновому приказу – хреново его выполнить. Шансов на успех, конечно, никаких – в лучшем случае отсрочка. Но главное – ввязаться, а там посмотрим. Кстати сказать, любители этого изречения, очутившись среди нас, остались ему верны. То и дело ввязываясь то в одно, то в другое, они снискали уважение, и к их желаниям отнеслись с пониманием: оставили на сверхсрочную и даже рекомендовали в адскую Академию. У них появилась возможность жить по интересам до самого Страшного Суда – червячьей победы.
Мне, естественно, было до них далеко, и я, не особенно изощряясь, решил сделаться самострелом. Поваляюсь в лазарете будто бы в стрессе от жуткой новости, пройду восстановительное лечение – авось, наверху успеют передумать, а то и забыть. Или, может быть, покруче разбушеваться? Чтобы сразу, если подфартит, не в лазарет, а в самый штрафбат. Лучшее, до чего я додумался, было пленение нашего командира, попытка захвата власти и последующий штурм Небес с применением полного набора зверств и соблазнов. Но я не учел, что в мире духов мысли одного немедленно делаются достоянием всех желающих. Меня скрутили и потащили на ковер к начальству, где с ходу начали орать, топать копытами и размахивать хвостами. Мне было сказано, что у меня пока нос не дорос идти войной на ангелов, что хрен я получу вместо лазарета, если вздумаю изображать контуженного божественной любовью, что засерям вроде меня в преисподней делать нечего – только даром из века в век пить из чаши казенного зла. Дескать, я давно на заметке, ибо уличен в предосудительном сочувствии некоторым райским квартирантам, и мне еще тысячелетие назад следовало наподдать коленом. Короче говоря, тема закрыта – собирай манатки и уматывай к своим.
Я не заслуживал таких оскорблений, так как умножал адское зло верой и правдой, от души. Но иначе и быть не могло – я бы сам, окажись на их месте, не упустил случая лишний раз причинить страдания ближнему. Моя карта была бита, я поплелся прочь паковать чемоданы.
Присев на койку, я разложил на ней бедняцкое личное имущество. Парадная форма – фуражка с черепом-кокардой, ремень с бляхой, украшенной пентаграммой, медали – за утопление спасающих, за безличное мужество, за отвагу при поджоге, за участие в малом Армагеддоне. Перелистал дембельский альбом с порнографическими рисунками и сортирными стихами. Подбросил на ладони пачку писем от возлюбленной: половина пришла из сопредельной преисподней, половина – из райской обители. К горлу подступил комок; адский пламень страстей разгорелся пуще прежнего, а червь спасения, ликуя, ввинтился в самое сердце. Позади скрипнула дверь: Аластор, ухмыляясь, стоял, привалившись к косяку, и ждал меня. Я собрался с остатками злобы и послал ему внушение, он приятно для меня удивился и отступил в тень. Я опустился на колени, обратился к западу и, глядя в пол, прочитал молитву:" Отче наш, который говорит с Сатаной, наводит ужас и ожесточает сердца. Зачем, создавши злое, ты топаешь ногами, что оно не доброе? Зачем не сделал нам поровну блага и лжи? Сам твердишь, что мы – тлен и прах, и не даешь свободы, ибо откуда она, когда злое – повсюду, а о вечно добром – одно лишь понятие? Зачем, всесильный, желая зла, творишь его чужими руками, а благо оставляешь в Себе? К чему наделил самостью, которая – ничто без Тебя и в то же время – вечный, неустранимый соблазн?»
Мои помыслы распространились по всей преисподней, и тысячи бесов различного звания их подхватили, начали вторить мне, воя и сокрушаясь, но тут же и радуясь, что мучается сосед. Аластор, потирая руки, подошел ко мне и взял за локоть. Я подхватил чемодан, встал и пошел из казармы. Меня отвели в адскую бухгалтерию, где торжественно не дали суточных и сухого пайка, в чем я затейливо, в соответствии с гордыней, расписался. Потом, с напускной наглостью, я попрощался, желая всем скорейшего суда, прощения, кастрации и вознесения в увечном, урезанном варианте на Небеса. Именно такое прощание полагалось по Уставу. Мне, тоже по Уставу, отвечали, что Верховный добр, что Он не допустит страдания многих миллионов бесов и, полный любви, откажется уничтожить милый их сердцу ад. Я козырнул, развернулся и был вознесен на вершину безжизненной скалы, скрывавшей под собою недра, отведенные преисподней. Вдалеке сверкала серебристая лента широкой реки, духовная толпа спешила на паром, уже готовый к переправе. В тех краях расстояния зачастую оказываются пустым звуком – в мгновение ока я перенесся на палубу. Проверив, на месте ли гостинцы – гашиш, марихуана, финский нож с наборной ручкой и маленькая граната, – я улегся в шезлонг. С тоской и надеждой я начал ждать, когда Небесный Град приблизится ко мне.
© февраль 1998
Сорбент
То, что Кретов-Полькин перепутал вселенную с активированным углем, было чистой случайностью.
Запуск отечественного коллайдера отмечался с большой помпой, и пресс-служба, где Кретов-Полькин отвечал за звуковое сопровождение видеоматериалов, отличилась особенно. Звукооператор помнил немногое – да и не слишком хотел вспоминать. Утром он желал двух вещей попеременно: либо выжить любой ценой, причем сию секунду и не позднее, либо умереть.
Он нарезался в хлам после короткого разговора с представителем администрации.
Тот подошел с бокалом в руке, приветственно отсалютовал, после чего с предельной осторожностью притянул Кретова-Полькина за галстук и доверительно произнес: «Сегодня праздник, мы веселимся. Но если вы хотя бы еще раз позволите себе такое музыкальное убожество в качестве саундтрека, я вышвырну вас на улицу. Лично мне больше хочется засунуть вас в агрегат».
В прошлом Кретов-Полькин занимался телерекламой, считал себя мастером дела, и обещание администратора стало для него сильнейшим оскорблением. Он так обиделся, что не помог даже кокаин. Он бродил меж гостей, выслушивая тосты за первоматерию, из которой образовалась вселенная и которая в малом объеме только что была получена искусственным путем. Она представляла собой кучку черных прессованных кругляшей, чрезвычайно напоминавших уголь. После запуска коллайдера ее обнаружили в герметичной камере, специально для этого предназначенной.
Дальнейшее мгновенно засекретили. Кретов-Полькин успел разобрать слова о бозонах и черных дырах. Дыры эти, как он понял, явились теперь в подручном доступе, предположительно безопасном для человека. Впрочем, насколько он знал, никто еще не осмелился сунуться в камеру и пощупать, что там такое. Когда какой-то академик заговорил о суперсимметричных моделях, Кретов-Полькин уже ничего не соображал. А утром он проснулся в состоянии жестокого отравления, вызванного, как минимум, десятком разных веществ. Алкоголь занимал среди них скромное, но почетное третье место.
Обнаружив на столике горстку черных таблеток, Кретов-Полькин не стал задумываться. Ему было предельно плохо. Он не помнил, водился ли дома сорбент – если нет, то таблетками мог снабдить его неизвестный доброжелатель. Да и не было разницы, что это за вещество. Похмельный стереотип подсказывал звуковику, что если осталась какая-то химия, то лучше ее принять, особенно если он накануне наглотался именно этой дряни. Поэтому Кретов-Полькин, весь истекая холодным потом и сотрясаясь, употребил сразу пять штук. При виде бутылки виски, которую он сперва не приметил, оформитель подумал, что поспешил и впал в ненужную панику, когда спасение было рядом. Впрочем, ничто не мешало ему запить сорбент. Он так и поступил.
Результат был мгновенный. Кретов-Полькин не только пришел в себя, но и вышел. Таблетированные черные дыры всосали яды, взамен подарив неземное блаженство. Он воспарил, а где-то в желудке расцвел ослепительный гладиолус. Такого с ним не случалось никогда; ни кокаин, ни коньяк, ни амфетамины не могли сравниться с черными таблетками. Мышление прояснилось настолько, что он моментально понял, обладателем чего внезапно стал, а потому немедленно ссыпал вселенную в пакет и положил в тайничок, где хранил разнообразные запрещенные средства, от которых сразу же и избавился. Отныне он намеревался поглощать миры и только миры. Спустя пять минут он нашел в ванной комнате еще одну горку, побольше. Третья обнаружилась в студии, четвертая – самая крупная – под кухонной раковиной, в соседстве с мусорным ведром. Кретов-Полькин смекнул уже, что столкнулся с побочным эффектом коллайдера, и теперь гадал, одному ли ему выпала такая удача или похожими таблетками засыпан весь подземный научно-исследовательский центр.
Не мешкая, он прибрал все. Рассовал по укромным местам, улегся на постель и начал ждать.
Сотрудники внутренней безопасности явились к нему через час.
– У вас все в порядке? – Главный, похожий на опасную гусеницу, выглядел озабоченным.
Кретов-Полькин заверил его, что лучше никогда и не было.
Второй агент, помявшись, решил поделиться:
– Происходят странные вещи. У генерального конструктора взорвался холодильник, пресс-секретарь нашел на полу фиолетовую лужу. Представитель администрации – я видел, вы давеча беседовали – пропал без следа. То же самое случилось с собакой охранника. А в четвертом павильоне выросла и сразу же расцвела яблоня.
Кретов-Полькин развел руками:
– Чудеса! Но у меня все в порядке. Мне даже обидно и завидно…
Когда посетители ушли, Кретов-Полькин повынимал таблетки из тайников и оценил общее количество. Блаженство сохранялось, градус его не менялся. От мысли, что это, быть может, останется навсегда, Кретову-Полькину стало немного жутко. Впрочем, часа через три он вернулся в обычное состояние без тени похмелья, и это позволило ему заняться нехитрой арифметикой. Он взвесил свое достояние, разделил на дозы и остался доволен итогом – разумеется, предварительным. Предстояли эксперименты. Кретов-Полькин решил повторить, но в этот раз ограничился одной таблеткой. К его полному восторгу, эффект оказался ничуть не меньшим и длился столько же, а потому, когда эйфория отступила, за окнами уже стоял вечер. Кретов-Полькин подошел к зеркалу и взъерошил себе волосы. От перспективы захватывало дух. Он чувствовал себя заново родившимся. Помимо прочего, у него отменно работал кишечник, чего не случалось уже давно, тем более после торжеств.
Он радостно улыбнулся при воспоминании о страхах, будораживших общественность. Дураки бредили концом света. Кретов-Полькин рассудил, что кому-то конец – администратору, например, а для кого-то – начало. Предназначение коллайдера мало его заботило; Кретов-Полькин считал, что аппарат потрудился достаточно и полностью себя оправдал в его частной судьбе. Он взял бритву и разрезал таблетку на четыре части. Подумав, отделил микроскопическую крошку, положил ее под язык, чтобы быстрее рассосалась, и вскоре изнеможенно откинулся. Накрыло вновь, и ничуть не хуже, так что он пришел к неизбежному и приятному выводуо независимости эффекта от дозы. Перспектива умножилась и превратилась в сад расходящихся тропок, одна из которых вела к ошеломляющему коммерческому успеху.
Дилер прибыл к полуночи. Он был изумлен, когда Кретов-Полькин рассмеялся ему в лицо и отказался от кокса.
– Зацени, – звуковик предъявил ему черную крошку на лезвии столового ножа.
Тот подозрительно покосился.
– Что это?
– Галактика в развес…
Дилер попробовал, а десятью минутами позже они заперлись на все замки и начали строить деловые планы.
– Идею прицепим бонусом…
– Какую идею?
– О мирах. Это же обалдеть, когда думаешь, что внутри тебя трудится целый космос, со звездами и планетами. Впитывает токсины, которых ты перебрал в кабаке.
– Никаких бонусов! За такое доплачивать надо. Не меньше, чем втрое… Представь, что там существуют высокоразвитые цивилизации, давным-давно превзошедшие нашу. У них богатая культура, наука, даже свой собственный Бог. А для меня они просто слабительное.
– И кайф.
– Ну и кайф, разумеется. В квадрате.
Дилер мечтательно возвел глаза к потолку.
– Как ты думаешь, сколько их там, в таблетке?
– Почем я знаю? Небось, миллиарды, и каждая в пяти измерениях. А жителям, допустим, известны только два или три. Они страдают, размышляют о своей миссии. А тут мы. Дать бы им знать!
– Да, это было вообще круто. Явить им Откровение. Может, еще и удастся! Машина, я вижу, пашет как зверь. Нас еще ждут сюрпризы.
Дилер пошевелил таблетки ножом.
– И догнаться не хочется, вот счастье.
– Нам придется быть с этим поосторожнее. Мы взорвем рынок.
Оба замолкли и напустили на себя серьезный вид. Если им удастся осуществить задуманное, то никому не понадобятся ни наркотики, ни алкоголь. А если получится проникнуть в структуру поглощаемое, то можно будет осваивать целые бренды: Воинственная Галактика, Безбожная Галактика, Антропоморфная, Ксеноморфная, Безжизненная, опять же Спиралевидная или Крабоподобная.
Кретов-Полькин сказал:
– Мое начальство, зуб даю, не додумается это употребить. Будут трястись над каждой унцией, изучать в микроскоп. Соберут комиссию по этике, подключат попов…
– Эти-то сразу поймут, что наркота, попы-то. Вмиг приберут к рукам.
Дилер согласился работать из десяти процентов. Он хотел сорок, но Кретов-Полькин расхохотался ему в лицо. Благодаря усвоенным вселенным смех получился искренним и добрым, да и дилер не сильно обиделся, понимая, что запросил лишнее.
– Не так уж они и врали насчет конца света, – заметил дилер, одеваясь в прихожей. – Ты только подумай, сколько таких концов уже наступило.
Он похлопал себя по животу.
Кретов-Полькин шутливо ткнул его туда же кулаком. Дилер притворно заголосил, изображая погибающие цивилизации. Натешившись, взглянул на часы, перевел взор на окно.
– А почему такая темень? Часы у меня, что ли, остановились?
– Зима на дворе, чудак-человек. Давно уже стемнело, – хозяин оглянулся.
Действительно, было слишком темно даже для зимней ночи. Кретов-Полькин пожал плечами, прошел мимо дилера и распахнул входную дверь. Сделав это, он отшатнулся.
За порогом, где всегда горело ласковое электричество и все было вылизано до блеска, теперь господствовал непроницаемый мрак. Тьма чуть подрагивала, напоминая сгустившийся порошок. Не помня себя, Кретов-Полькин простер дрожащую руку, и та увязла, как будто в сыром песке.
Позади него дилер попросил плачущим голосом:
– Скажи мне, что я сплю.
Кретов-Полькин, не отрываясь, таращился в черную стену, по которой медленно прокатывались невысокие волны. Потом песок загудел и вроде как настроился, после чего заговорил мелодичным нечеловеческим голосом:
– Слышите меня, Кретов-Полькин?
Тот только кивнул, не в силах молвить ни слова. Дилер в ужасе приплясывал у него за спиной.
– Кто это? Откуда он тебя знает?
– Выметайтесь, – продолжил голос. – И вы тоже, – он обратился к дилеру, не считаю нужным назвать его по имени. – До свидания.
Песок замолчал.
– Все же было хорошо, – пробормотал Кретов-Полькин. – Ко мне приходили люди.
– Это пока нас глотали, – зубы дилера клацали. – А теперь мы на месте. И какая-то тварь полетела от счастья на седьмое небо.
Словно услышав его, песок застыл, и рябь прекратилась.
Потом тьма вздохнула и перетекла за порог.
© февраль 2012
Таможня
– Будущее – вовсе не шарлатан, а декоратор, – удовлетворенно молвил Началов, высовываясь из окна и обозревая утренний двор.
Он ни к кому не обращался, двор был пуст, и дом был пуст.
Если вечер известен на неделю вперед, то и утро пропало, и не спасут никакие майские соловьи. А если вечер сулит неожиданности, то даже гадкое утро украсится приятным ожиданием.
И не важно, что это случается лишь в голове. Все случается в голове.
А нынче и утро засовестилось, как раз сегодня оно не было гадким. Казалось, что скамейки, качели, дорожки, кусты оробели и несколько сжались, разогреваемые солнцем. Солнце недавно взошло и глуповато пряталось за многоэтажкой, стояло там, как малое дитя, полагая, что никто его не видит.
Курился легкий туман, попискивали птицы. Утро с деликатной осторожностью заманивало и намекало, что неплохо бы остаться, не нужно никуда уезжать. Можно выйти и прогуляться – весьма не изобретательное утро, трогательное в своем убогом уповании.
Читать бесплатно другие книги:
