Сборщик душ Антология
– Так, значит, это мистер Понтис тебя присвоил? Я знаю его сына, и…
– Лео, – поправляю я. – Я принадлежу Лео. И он вовсе не собирается привозить сюда свою девушку. Я уже здесь, и уйти я не могу. – Гнев пересиливает осторожность, и я обвожу дом широким жестом. – Это моя тюрьма.
Роберт молчит.
Так и не дождавшись ответа, я забираюсь в свою комнату через окно. Потом оглядываюсь. Роберт стоит под окном и смотрит на меня в полном смятении. Я говорю ему:
– Я буду здесь завтра, когда ты придешь, а когда он уедет обратно в университет, я буду приходить к тебе по-прежнему, если захочешь.
Но Роберт по-прежнему хранит молчание. Мои губы ноют от его поцелуев, и от разделенного с ним наслаждения по телу разливается истома, но он не хочет со мной говорить. Расскажет ли он Лео? Я не знаю.
Устремив взгляд на море, я напоминаю себе, что три удара, нанесенных во гневе, я выдержу. Это не так уж страшно – и тогда я освобожусь от этих сухопутных.
Я нетерпеливо прислушиваюсь к каждому звуку: Лео вот-вот должен приехать. Слуги подготовили дом к его возвращению. В вазах стоят свежие цветы, кровать Лео застелена чистым бельем. Я тоже подготовилась: тщательно расчесала волосы и начисто отскребла кожу от соли и песка. Это слуги посоветовали мне счистить песок – и тогда я поняла, что моя тайна им известна. Они могут ему все рассказать. И Роберт может. И вот я сижу здесь, дожидаюсь своего тюремщика.
Мои не столь уж и тайные ночные прогулки – единственный глоток свободы, который я получила с тех пор, как Лео взял меня в плен. Я боюсь, что этим считаным часам наедине с морем и Робертом придет конец. Если Лео отнимет у меня и это, не знаю, как я выдержу.
– Иден? – Крик Лео разносится на весь дом, и в голосе его слышится недовольство. Я пугаюсь: а вдруг он ожидал, что я встречу его прямо в дверях?
Я выхожу к нему и сразу же бросаю взгляд ему за спину. Он, конечно, заметит мой страх, но пусть отнесет его на счет человека, которого боится и сам.
– Ты один? Или он тоже…
Лоб его разглаживается, на лице отражается облегчение. Лео с радостью схватился за мой обман. Он поверил, что я не ждала его под дверью только потому, что боялась.
– Нет, любовь моя. Его здесь нет. – Он заключает меня в объятия. – Надо было тебя предупредить. Мой отец сюда не приедет. Мы с тобой одни.
– Хорошо, – бормочу я, напоминая себе, что надо держаться кротко. В счастье с Робертом я уже почти забыла, каково это. Я уже привыкла быть собой, привыкла говорить и делать, что захочу. Надо сосредоточиться. Надо вспомнить, как себя вести. Я смогу. Я снова стану той Иден, которую Лео хочет из меня вылепить. И я опускаю голову. – Хорошо, что его нет.
И вот уже Лео счастлив.
Он так привык говорить со мной по телефону каждый вечер, что и сейчас начинает о чем-то рассказывать, а я молча слушаю его, как от меня и ожидается. Его слова душат меня, затягивают веревки все туже и туже, но я смотрю на него с той любовью, которую предпочла бы отдать морю. Я смотрю на него и представляю, что на его месте – Роберт.
Близится вечер, и я уже устала. Находиться рядом с Лео слишком утомительно, и когда он спрашивает, не хочу ли я прогуляться, я едва не отказываюсь. Но он добавляет:
– Слуги говорят, что ты даже не просилась на прогулки. – И улыбается с какой-то странной гордостью. – Ты хорошая девочка, Иден. Мне нравится, что ты такая послушная.
Он берет меня за руку и ведет к двери.
– Давай разуемся и пойдем.
Он стоит и ждет, пока я выполню его приказ. Ничего нового, но столько месяцев уже прошло с тех пор, как я в последний раз опускалась перед ним на колени! И теперь сделать это снова слишком трудно. Я склоняю голову, пряча лицо за отросшими волосами.
Лео поглаживает меня по голове, пока я, стоя на коленях, снимаю с него ботинки, а затем разуваюсь сама. И протягиваю руку, чтобы он помог мне подняться, как это всегда бывало до его отъезда.
Мою руку он так и не отпускает.
Мы идем к морю, и я напоминаю себе, что должна казаться взволнованной этим маленьким подарком, этим разрешением приблизиться к морю – моему законному дому.
– Хочешь зайти в воду?
Это что-то новенькое, и меня это радует, хотя все эти месяцы я заходила в море каждую ночь.
– Да.
– Ты это заслужила, Иден. – И он наконец выпускает мою руку.
Я захожу в воду по бедра, закрываю глаза и запрокидываю лицо к небу. Но Лео тут же разрушает этот счастливый миг. Он зовет меня по имени. Я открываю глаза и оборачиваюсь.
– Может быть, уже весной мы с тобой сможем поплавать. Или, – добавляет он, протягивая мне руку, – или ты к тому времени уже будешь носить ребенка.
Я бреду к нему, и он хватает меня за руку и крепко сжимает, а затем отпускает вновь и достает из кармана какую-то коробочку.
– Мы говорили насчет дня святого Валентина, но теперь я вижу, что нет смысла ждать так долго. Мы можем пожениться уже на Рождество.
Он раскрывает коробочку и вынимает оттуда кольцо. Он уже давно рассказал мне об этом человеческом обычае, чтобы я заранее знала, что делать, когда наступит этот момент. Кольцо красиво, спору нет, да только блестящие безделушки мне ни к чему. Но я знаю, что должна казаться счастливой, – и я улыбаюсь ему и послушно протягиваю руку. Он даже не спрашивает, хочу ли я за него замуж, но даже если бы и спросил, я все равно не смогла бы ответить честно.
– Уже через несколько недель ты станешь моей женой. – Лео надевает кольцо мне на палец и, легко коснувшись губами моих губ, сразу же отстраняется. – Весной мне исполнится двадцать, я смогу распоряжаться своими средствами, и мы подыщем себе жилье неподалеку от университета.
– Ты собираешься жить вдали от моря? – Сердце мое колотится, как штормовые волны о скалы. Я боюсь посмотреть Лео в глаза. Но он только смеется:
– Жить здесь мы не сможем, но будем приезжать. Этот океан подарил мне тебя, и я не могу покинуть его навсегда.
– А сколько длятся рождественские каникулы?
Мой ужас Лео принимает за радостное волнение.
– Меньше месяца. Мне придется уехать на несколько дней, но потом я за тобой вернусь. Я перевезу тебя в наш новый дом, и тогда нам уже не придется расставаться. Мы будем вместе каждый день. Ты сможешь еще многому научиться. Ты узнаешь, как доставлять мне удовольствие, и вскоре у нас появится первый ребенок. – Он откидывает мои волосы назад и поглаживает мне щеки большими пальцами. – Говорят, что такие ранние браки долго не держатся, но у нас все будет хорошо. Ты не сможешь уйти от меня; ты не сможешь меня ослушаться… и у меня… у меня никогда не будет повода обойтись с тобой дурно.
Мне так больно, что я не могу выдавить из себя ни слова. Через несколько недель Лео увезет меня от моря. Он собирается сделать мне ребенка. Есть способы предотвратить беременность. Мы с Робертом всегда были осторожны, но ослушаться Лео я и впрямь не могу. Я смотрю на кольцо, налившееся тяжестью на моем пальце, и чувствую, что по щекам стекают теплые слезы.
– Я тоже очень волнуюсь, но… – Лео покрывает мои щеки поцелуями, стирает слезы губами. – Но ты пойми, мы расстанемся всего на несколько недель, а потом уже всегда будем вместе. Позже, если ты захочешь большое торжество, мы сможем повторить свои клятвы. Хотя это будет уже третий раз.
Я удивленно вскидываю голову.
– В ту ночь, когда я выбрал тебя, нас связали самые прочные на свете узы. Никакая церковь не может соединить людей так крепко, – поясняет он. – Во второй раз мы с тобой просто зарегистрируем брак. А в третий – устроим роскошную церемонию… может быть, на третью годовщину. Настоящую годовщину – через три года после того, как мы встретились.
Он ведет меня домой и в свою спальню. Я молча подчиняюсь.
– Я хотел подождать, пока мы поженимся, но теперь-то мы уже обручены, – говорит он.
Я пытаюсь найти утешение в его поцелуях, пытаюсь не морщиться, когда он хватает меня за руки слишком крепко, пытаюсь не плакать от боли, когда он входит в меня безо всякой нежности. И мне почти удается… но тут он хватает меня за горло. От каждого моего вскрика он только заводится сильнее. Все, что мне остается, – лежать неподвижно, пока Лео буйствует и рычит, подминая меня под себя. Но потом, когда он затихает и вытягивается рядом со мной на постели, я понимаю, что вела себя именно так, как он и хотел.
– Ты – само совершенство, Иден, – шепчет он почти благоговейно. – Скоро уже мы с тобой будем вместе каждый день. Я научу тебя, как быть хорошей женой.
Я закрываю глаза и отвечаю:
– Да, Лео.
К приходу Роберта я успеваю одеться. На мне шерстяной свитер – чтобы скрыть следы от пальцев, вновь украсивших мои руки выше локтей. А под свитер я впервые в жизни надеваю блузку со стоячим воротником – чтобы скрыть синяки на горле. Какой-то безымянный слуга, так ни разу и не заговоривший со мной за все эти месяцы, вводит Роберта в гостиную, и я бросаю взгляд на Лео в ожидании инструкций.
Лео берет меня за руку и тянет на себя, чтобы я встала рядом. Поднимаясь, я морщусь от боли, но Лео не замечает. Выпустив мою руку, он обнимает Роберта.
– Иден устала, – говорит Лео, – но я не мог больше ждать ни минуты. – Он поднимает мою руку и показывает Роберту кольцо. – Я не был уверен… я надеялся… но ты же знаешь, какими бывают женщины… – Он умолкает, и я вспоминаю о той, другой девушке, о которой он однажды упомянул мимоходом. Уж не из-за нее ли он не хотел со мной спать, пока мы не обручимся? Это странно: ведь мы оба знаем, что я не могу сказать «нет». Но, с другой стороны, Лео и впрямь сломанный человек, как однажды сказал о нем Роберт, – так что удивляться нечему.
Он снова о чем-то говорит, и я заставляю себя вслушаться.
– …но она сказала «да». Всего несколько недель – и Иден станет моей женой.
Лео широко улыбается мне.
Роберт смотрит на меня, и я понимаю: когда Лео вернется в университет, Роберт уже не будет ждать меня на пляже в темноте.
– Я встречался с ней, – говорит Роберт. – Пока тебя не было, я с ней встречался. Я не знал. Поверь мне. Если бы я знал… я бы не стал. – Лицо Роберта искажается от муки, и мое сердце тоже пронзает боль. – Клянусь, я бы ее и пальцем не тронул, если бы я знал.
– Иден? – поворачивается ко мне Лео. В этом коротком слове – столько вопросов сразу, что я не понимаю, на какой отвечать.
– Я не переступала порога, – шепчу я. – Роберт ничего не знал. Я оставалась… твоя.
Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулак, и собираюсь с духом. Умом я понимаю: было бы лучше, если бы Роберт ушел. Но вопреки здравому смыслу я надеюсь, что он останется. Я знаю, что это – мой путь к свободе, но я боюсь.
– В первую ночь мы занимались сексом, – тихо говорю я. – Я тогда еще не знала, что он – твой друг.
– А потом? – Лео впивается взглядом мне в лицо. – Потом, когда ты узнала, ты остановилась?
Я чуть заметно вздергиваю подбородок:
– Нет.
– Тебе лучше уйти, – говорит Лео, и я знаю, что эти слова обращены не ко мне, как бы мне того ни хотелось.
Роберт делает шаг вперед и кладет руку на плечо Лео.
– Лео…
– Уйди. – Лео не смотрит на Роберта. Его взгляд прикован ко мне, и я вижу в нем его отца. Он разъярен – и куда сильнее, чем я ожидала. Я думаю, не попросить ли Роберта остаться, но тогда не произойдет того, что вернет мне свободу.
Я отступаю, придвигаясь к Роберту. Лео хватает меня за плечи и трясет. Ему ведь необязательно бить меня: он может причинить мне боль и по-другому.
Но я понимаю, что уже потеряла даже краденые часы свободы. Это все, что у меня оставалось, а теперь и этого нет. Так что придется идти до конца.
– Мы с ним любили друг друга каждую ночь, – тихо говорю я.
Лео заносит руку.
– Лео! – кричит Роберт.
И кулак Лео обрушивается на него – не на меня.
– Нет! – Я становлюсь между ними, и второй удар приходится мне в лицо.
Меня еще никогда не били, и это больнее, чем я думала. Я хватаюсь за щеку.
– Он не знал! Я его соблазнила, Лео. Я выбралась из дому ночью и соблазнила его. Он ни в чем не виноват.
Лео опять заносит кулак, но Роберт перехватывает его руку:
– Прекрати! Что ты делаешь?
Он крепко держит Лео за руку, но тот выворачивается и бьет меня ногой. Это еще больнее, чем кулаком. Я падаю на пол и смотрю на него снизу вверх. Я боюсь, но надежда сильнее страха. Дважды. Он ударил меня дважды. Есть законы, и мы оба их знаем.
Я раскрываю рот, но не успеваю произнести слова, которые заставят его ударить еще раз.
– Нет! – Лео трясет головой. Он по-прежнему зол, но уже взял себя в руки. Он глядит мне в глаза, но не подает руки, чтобы помочь подняться. – В третий раз я этого не сделаю, Иден, – говорит он. – Ты не уйдешь от меня.
Роберт смотрит так, будто видит нас впервые. Он, конечно, не понимает, но чувствует, что между нами происходит нечто большее. Нечто такое, во что он не посвящен.
– Может, тебе лучше пойти прогуляться, Идди? А Лео тем временем успокоится, – предлагает он.
– Можно, Лео?
Лео склоняет голову, скрывая то ли гнев, то ли боль. Роберт его отпускает. Лео подходит ко мне и убирает руки за спину.
– Не стоило мне этого делать, – говорит он. – Ты сама понимаешь… но в третий раз я тебя не ударю. Я все еще люблю тебя.
– Если ты и вправду любишь меня, тогда скажи, что я могу вернуться домой, – отвечаю я, и впервые не просто прошу, а почти что требую. Я встаю и стягиваю с себя свитер. Роберт и Лео смотрят на мои руки, покрытые свежими кровоподтеками. – Скажи, что я больше не обязана оставаться в этой клетке.
– Это не клетка! – возражает Лео. – Я о тебе позабочусь. Мы можем быть счастливы друг с другом, я знаю. Все это только потому, что ты осталась одна, но больше я тебя никогда не брошу. Ты не устояла, но я тебя прощаю. – Он подходит еще ближе и целует меня с такой нежностью, какой в постели не было и следа. – Я знаю, что случится, если я ударю тебя в третий раз. Именно поэтому я и выбрал тебя – чтобы не делать этого. Я ведь могу быть лучше.
– Я хочу на свободу, – говорю я, и это первая правда, которую он от меня слышит за все время. Он сам меня довел – своей угрозой увезти меня от моря, своим кулаком и ногой. Он дал волю своему отчаянию – и я тоже, на свой лад.
– Нет. Я исправлюсь. – Лео смотрит на меня, и я вспоминаю ту ночь, когда он пришел ко мне со следами побоев на лице. Он гладит меня по щеке – должно быть, вспомнил то же самое. – Ты моя, Иден. Я тебя не отпущу.
– Ты меня мучаешь, – говорю.
– Я тебя люблю! – выкрикивает Лео. – Я не буду таким, как он. Клянусь. Мы останемся жить здесь, и мы будем вместе. Все будет идеально.
Все это время Роберт стоит и молча смотрит на нас… точнее, куда-то между нами. Мне больно за них обоих. Но еще больнее – от мысли о потерянной свободе, до которой оставался всего один шаг. Я не могу потерять то немногое, что осталось у меня от моря. Неужели я больше никогда не увижу его, никогда не коснусь, не услышу плеска волн и не вдохну запах соли? Нет, это невозможно.
Если мы и вправду останемся здесь, можно будет снова дождаться случая и вынудить Лео ударить меня еще раз. Но стоит только подумать об этом, как я понимаю: нет, я не хочу больше сносить другие мучения, которым он меня подвергает. Я не хочу терпеть и молчать.
Я могла бы попросту убить Лео: он ведь не приказывал, чтобы я не причиняла ему вреда. Я не уверена, что могу отнять у человека жизнь, но сейчас это не кажется таким уж невероятным. Если бы он умер, я забрала бы свою вторую шкуру: я знаю, он прячет ее где-то в доме.
Пока он жив, я не могу даже попытаться отыскать ее, но если он умрет, я верну себе душу.
А еще я могу войти в море и сдаться: пусть оно заберет меня. Мне подобные часто так поступали. Лишившись своей души, лишившись моря, многие из нас погружаются в черную скорбь, непроглядную, как самые темные пещеры на дне океана. Я тоже могу так.
– Можно мне выйти на пляж, Лео? – тихо спрашиваю я. – Ты говоришь, что ты другой. Не такой, как твой отец. Ты говоришь, что это не клетка. – Я цепко держу глазами его взгляд. – Так докажи это!
Лео кивает, и я выхожу за дверь.
– Только на пляж, Иден! – кричит он мне вслед. – Я тебя не отпускаю!
Уже издали до меня доносится голос Роберта:
– Ты что, держишь ее здесь взаперти? На самом деле? Да что на тебя нашло?!
Я не останавливаюсь – уже неважно, что он ответит. Я понимаю, что Лео сдержит свое обещание: он больше никогда меня не ударит. Он знает, что будет после третьего раза, и даже в приступе гнева знает, когда остановиться. Чтобы сделать больно, необязательно бить. И даже если он не станет делать мне больно, что мне остается? Всю жизнь провести в клетке, как ручная зверушка? И обречь свое дитя на такую же участь? Нет, я не могу так жить.
Я оборачиваюсь и вижу, что Роберт с Лео тоже вышли из дому. Они идут за мной. Я знала, что так и будет, но, надеюсь, они меня не догонят.
Дойдя до воды, я не останавливаюсь. Я вхожу в море.
Холодные волны окатывают меня по пояс. Я смотрю вдаль, на горизонт. Никого из родичей не видно, да они и не могут прийти ко мне, пока я не верну себе второе обличье.
– У меня твоя шкура! Ты не можешь уйти без нее! – Должно быть, Лео понял, что есть и другие способы уйти. Он поворачивается и во весь дух мчится обратно к дому.
В тот же миг Роберт бросается ко мне:
– Идди!
Вода окутывает меня, и я отрываю ноги от дна. Я плыву. Оглянувшись через плечо, я вижу, что Роберт уже заходит в воду.
– Прости меня, Идди! Подожди! – кричит он.
Но я не останавливаюсь. Я не могу ждать. Я плыву дальше и чувствую, как тело уже начинает неметь от холода. Главное сейчас – отплыть подальше от берега. Насколько это возможно.
Холод и боль от побоев тянут из меня силы. Но нужно двигаться дальше. Нужно заплыть так далеко, чтобы я уже не услышала, если Лео прикажет мне вернуться на берег.
От луны по воде тянется дорожка, и я плыву вдоль нее – так легче сосредоточиться. Что-то во всем этом кажется странным… и тут я понимаю, что никогда раньше не плавала одетой. В одежде просто не было нужды.
Я чувствую тягу своей второй кожи – она зовет меня из тюрьмы, в которой так и осталась. Когда я уйду, она превратится в обычную звериную шкуру. Без нее, без этой второй половины своего естества, я утону, даже еще не выплыв в открытое море. Будь у меня выбор, я бы так не поступила, но я не могу жить в клетке… и не я первая решаюсь на этот шаг.
За спиной слышатся голоса и плеск – значит, Лео уже в воде.
Надо торопиться, и я гребу руками изо всех сил. Только бы успеть добраться до глубокой воды, а там меня уже подхватит течением.
– Иден!.. – долетает до меня голос Лео.
И я ухожу под воду с головой, чтобы другие его слова меня не настигли. Если он прикажет мне вернуться, я не смогу ослушаться, а значит, мне пока нельзя его слышать. Нужно заплыть еще дальше. Нужно плыть до тех пор, пока усталость и холод не скуют меня по рукам и ногам. И тогда я уже не смогу повернуть к берегу, даже если он прикажет.
Приподняв голову, чтобы глотнуть воздуха, я слышу, что Роберт тоже зовет меня.
Я снова погружаюсь с головой. Вода уже не такая холодная; удивительно, что шок развился так быстро. Но это и хорошо. Ни одна женщина на свете не должна жить в клетке. И я не проживу в клетке больше ни дня.
Я в очередной раз выныриваю за глотком воздуха и бросаю взгляд на берег. Роберт остановился. Как он ни уверял, что любит меня, но рисковать жизнью ради меня он не готов… или, быть может, он и вправду любит меня так сильно, что признает за мной право выбора.
Но Лео уже плывет ко мне, загребая одной рукой. Он не разрешал мне заходить в воду, хотя сам плавал каждый день, и мои мышцы отвыкли от нагрузки. Сейчас Лео гораздо сильнее меня, и расстояние между нами быстро сокращается. Я с новой силой бью по воде руками. Он может вытащить меня на берег, если догонит.
– Вернись, пожалуйста! Все должно быть не так! – кричит он.
Нет на свете таких слов, которые заставили бы его понять меня. Мы, селки, веками попадались в такие ловушки. И все мы знаем, каково это – жить в плену, понемногу умирая каждый день. Бывают на свете хорошие люди, а бывают люди сломанные. Испорченные.
– Иден! – зовет он меня по имени и наконец отдает приказ: – Иден, остановись!
Я подчиняюсь; повинуюсь целиком и полностью. Я останавливаюсь, я прекращаю плыть и больше не стараюсь удержаться на воде. Человеческое тело не может оставаться под водой так долго, как тюленье, и в этом – моя последняя надежда.
Чего я не учла, так это того, что Лео решится нырнуть за мной. Он догоняет меня под водой и крепко обхватывает руками. Он тянет меня наверх, а отбиваться от него я не могу.
Я безвольно лежу в его объятиях. Я не собираюсь помогать ему вернуть меня на берег, а он почему-то не приказывает мне плыть обратно.
– Я не хочу, чтобы ты умерла. – Лео целует меня в макушку и шепчет: – Я не такой, как мой отец.
И тут моей кожи касается что-то мягкое, и я понимаю наконец, почему он греб только одной рукой. Он принес мою шкуру. Он подталкивает ее ко мне, возвращает ее по доброй воле. Она пристает к моей человеческой коже, обволакивает меня с головы до пят, и я забываю о Лео. Я забываю все, кроме одного: я снова цела, и я свободна!
Я испускаю радостный рев, и мои сестры-селки трубят мне в ответ. Они зовут меня, они разделяют мою радость, они тоже ликуют: я снова дома! Я устала, но они помогут мне. Нужно только плыть на их голоса, и они встретят меня и проводят туда, где безопасно.
Я слышу плеск за спиной и оборачиваюсь. Какой-то юноша, человек, барахтается в воде и выкрикивает мое имя. Кажется, мне нужно сделать что-то еще, но я слишком устала. Я не помню, что я должна сделать – помочь ему или, наоборот, утащить на глубину, где его сухопутные легкие быстро наполнятся водой и лопнут. Он пытается удержаться на плаву, но мои сестры-селки зовут все настойчивей, и я слышу, что они уже совсем близко.
Какое мне дело до этого человека? Я забываю о нем и погружаюсь в гостеприимные объятья волн. Это мой дом. Я снова цела и свободна. И это все, что мне нужно.
Примечание автора
До того, как я начала писать книги, я работала учительницей. И одной из моих любимых книг, которая входила и в курс американской литературы, и в курс литературы женской, был роман Кейт Шопен «Пробуждение». В классе каждый раз завязывалась дискуссия по поводу женщин, которые решают утопиться в море или как-то иначе покончить с собой, лишь бы избежать рабства, – и каждый раз кто-то обязательно заявлял: «Ну, это было в те времена, а сейчас феминизм уже нужен. Ведь мы теперь все равны». Я и тогда не соглашалась с подобной точкой зрения, а сейчас, когда моя страна, штат за штатом, принимает законы, ограничивающие право женщины на собственное тело, это мнение и вовсе кажется глупостью. Конечно, самоубийство – не выход, но я убеждена, что и в современном обществе феминизм по-прежнему необходим.
В этом рассказе я соединила идею, почерпнутую у Кейт Шопен, со своими любимыми сказками о селках. За последние четыре года я побывала на Оркнейских островах трижды. Я гуляла по пляжу средах отдыхающих тюленей, а их собратья плыли за мной вдоль берега. В тумане их мордочки легко принять за человеческие лица, так что совершенно понятно, откуда взялись все эти легенды. И когда я соединила мифы о селках с идеями Кейт Шопен, получилась история о женщине, попавшей в ловушку, но не настолько ограниченной в выборе: она уходит в море не за смертью, а в поисках свободы.
Нью-Чикаго
Келли Армстронг
Коул торопливо шагал по Ривер-стрит. Крики лоточников уже переменились: вместо штопаной рубашки или поношенных ботинок теперь ему со всех сторон пытались впарить такие же потрепанные обещания и мечты. «Торговцы надеждой» – так их обычно называли. Но его брат, Тайлер, говорил иначе – «хищники». Хищники, которые кормятся надеждами, потому что ничего другого у жителей Нью-Чикаго не осталось.
Если бы Тайлер его тут отловил, Коулу пришлось бы выслушать целую лекцию. Но можно не опасаться: его братец сюда и шагу не ступит – мол, глаза бы его не глядели на этих торгашей. Но Коул подозревал, что Тайлер попросту боялся не выдержать искушения: кто-нибудь из лоточников выкрикнет такое, от чего его рука сама собой полезет в карман за пригоршней монет. А они с Тайлером не могут позволить себе такую роскошь – бросаться монетами на мечты о лучшей жизни в Нью-Чикаго.
Нью-Чикаго… В самом имени чудилось обещание лучшей жизни. Люди со всей страны стремились в этот град обетованный, сражаясь с голодом, бандитами и теми, до кого уже добралась зараза. И когда их наконец впускали, продержав несколько недель в карантине за стеной, беженцы не могли сдержать слез. Но плакали они не от радости.
Всю дорогу они верили слухам, что Нью-Чикаго – точь-в-точь как старые города: чистый, безопасный и полный прекрасных возможностей. И только на месте выяснялось, что разруха и преступность здесь цветут таким же пышным цветом, как и везде, а уличные торговцы неплохо зарабатывают на картах с обратными маршрутами.
Тайлер мечтал не о том, чтобы уйти из Нью-Чикаго. Он знал, что там, снаружи, ничего хорошего их не ждет. Зато было кое-что хорошее здесь, внутри, – Гарфилд-парк. Островок в море Нью-Чикаго, настоящий город за второй стеной, – безопаснее, чище, лучше. Но чтобы туда попасть, нужны были деньги. Чертова уйма денег.
Шагая между рядами торговцев, Коул заприметил толпу, собравшуюся перед одним из лотков.
– Отгоняет заразных! Стопроцентная гарантия! – выкрикивала из-за прилавка девушка лет двадцати двух на вид, не старше Тайлера. Одежды на ней было маловато, особенно по такой погоде – ветер с реки пронизывал до костей. Наверное, потому-то и собралось столько народу, подумал Коул. Всем хочется поглазеть.
– Вот посмотрите, мой друг Уолли, – продолжала торговка, тыча пальцем в пьяного парня, с трудом державшегося рядом с ней за прилавком. – Он выходил наружу, за стены, и целых три дня там провел. И ни один заразный к нему и близко не подошел за все это время. А все почему? Да потому, что на нем была эта штука!
Коул протиснулся в толпу, как будто хотел поближе разглядеть товар. Пальцы его скользнули в оттопыренный карман куртки одного из зевак и извлекли улов – выкидной нож. Затем он пошарил в сумке у какой-то женщины и выудил два помятых яблока. Никто ничего не заметил. Когда толпа сомк-нулась, оттесняя его от лотка, Коул быстро сунул добычу под куртку, повернулся и пошел дальше.
В этой части рынка обчищать карманы было легче всего. Здесь всегда шаталось полно народу, и все рассеянно глазели по сторонам: обычно сюда приходили отдохнуть, закупив все нужное в других рядах.
Если бы Тайлер узнал, чем Коул тут занимается, опять-таки не обошлось бы без лекции – на сей раз о сочувствии к ближнему своему. Если они начнут воровать у других людей, то чем они будут лучше заразных? Но жизнь в этом городе – сплошная борьба, и выживают только сильнейшие. Тайлер и сам это прекрасно знал. Он работал на Расса Макклинтока, самого страшного человека во всем Нью-Чикаго. Но для Коула Тайлер желал лучшей доли. И потому он врал Коулу, что таскает ящики и моет полы на складах Макклинтока, а Коул врал Тайлеру, что целыми днями читает книжки, которые тот приносит домой. И так, мало-помалу, денег в копилке у братьев прибавлялось, а значит, крепла и надежда, что когда-нибудь они все же купят себе пропуск в Гарфилд-парк.
Коул медленно брел мимо лотков, прикидываясь обычным прохожим, который идет куда-то по делам, да только не больно торопится. Всегда надо делать вид, что просто проходишь мимо, иначе тебя заприметят торгаши, а торгаши страх как не любят, когда кто-то успевает обобрать их жертвы раньше, чем они сами до них доберутся.
Коул приходил сюда через день и за одну прогулку обчищал всего четыре-пять карманов. На руку ему играло то, что он был невысок ростом для своих шестнадцати, не имел особых примет и выглядел чистенько. Последнее для Нью-Чикаго значило много: слишком уж тяжело было достать чистую воду. Но Расс Макклинток желал, чтобы его работники мылись и брились дочиста: это возвышало их над обычным сбродом. Поэтому в относительно чистой воде у него недостатка не было, и Тайлеру разрешалось приводить Коула помыться – видимо, в расчете на то, что когда-нибудь и младший брат пойдет по стопам старшего.
Прогулка уже близилась к концу, когда Коулу бросилось в глаза кое-что необычное. Человек из Гарфилд-парка. Только они одеваются в новое – или, по крайней мере, латанное не больше пары раз. Коул уставился на правый карман его куртки: тот не просто оттопыривался, а прямо-таки гостеприимно зиял. Но, на беду, богатею из Гарфилд-парка было здесь неуютно: он так и стрелял глазами по сторонам. Не самая легкая добыча.
Наконец пришелец из лучшего мира нашел того, кого выискивал: хромого старика, чьи щеки покрывала неопрятными клочьями седая щетина, а в глазах застыл фирменный нью-чикагский взгляд – пустой и напрочь лишенный всяких надежд. При виде гостя из Гарфилд-парка старик приветственно вскинул руку. Богатей прищурился, как будто прикидывая, действительно ли они знакомы. Затем кивнул и подошел к старику. Они обменялись парой слов и двинулись к одному из ближних переулков. Коул пошел следом.
Всю сеть улочек вокруг рынка он знал вдоль и поперек. Сообразив, куда направляются эти двое, он нырнул в соседний проход, срезал путь и встал за углом у дальнего конца того самого переулка, где двое уже вели беседу, не подозревая о посторонних ушах.
– Я помню, что вы интересовались особыми вещицами, мистер Мюррей, – хрипло бубнил старик. – Научный, как вы говорили, интерес.
– Если ты вызвал меня сюда, чтобы всучить какую-то дешевку…
– Да что вы, мистер Мюррей! Я бы ни за что… Я же знаю, какой вы занятой человек! Это и правда нечто особенное. Среди знатоков, говорят, эта вещица хорошо известна.
– Среди знатоков, – фыркнул Мюррей, – хорошо известно все. И почти все из этого всего – такая же бесполезная дрянь, как и то, что лежит здесь на лотках. Так что если ты…
– Это обезьянья лапа, – перебил старик.
Воцарилась тишина. Коул подкрался еще на шажок ближе, стараясь не высунуться из-за угла.
– Что? – наконец переспросил Мюррей.
Зашуршала ткань – должно быть, его собеседник доставал что-то из кармана. Коул все-таки рискнул высунуть голову и увидел, что старик и впрямь держит в руке какую-то непонятную штуковину.
– Легенда гласит… – начал старик, но теперь уже сам Мюррей оборвал его на полуслове:
– Я слышал легенду.
– Три желания. Говорят, что эта лапа исполняет три желания.
Мюррей фыркнул:
– Если бы она работала, ты бы не пытался мне ее сбагрить.
– Я… я наделал ошибок, – сказал старик. – Я не знал, что надо быть очень осторожным, когда загадываешь желания. Джентльмен, который дал мне эту лапу, пытался все объяснить, но я не придал значения. Он тоже был из богатых, и я помог ему, как до сих пор и вам помогал. Он решил меня отблагодарить – и вот, сделал мне подарок. Он предупреждал, что надо загадывать осторожно, но я не послушал его и растратил свои желания зазря.
– И теперь ты хочешь продать ее мне?
Старик покачал головой.
– Не продать. Просто отдать, как ее отдали мне. По-другому нельзя. Вы помогли мне, мистер Мюррей, и я думал, что никогда не смогу отблагодарить вас по заслугам. Но теперь, оказывается, могу.
– Если ты рассчитываешь, что я поверю…
– Не хотите – не верьте. Я же вам говорю, это подарок. На худой конец ваша коллекция пополнится очередным курьезом.
Мюррей снова фыркнул, но все-таки полез в карман и вытащил пару купюр. Потом взял лапу. Старик так и не протянул руки за деньгами. Мюррей пожал плечами, бросил купюры на тротуар и пошел прочь. Когда он завернул за угол, Коул отшатнулся, но Мюррей как раз пытался запихнуть обезьянью лапу в карман и ничего вокруг не замечал.
Коул снова заглянул в переулок. Старик уже брел обратно в сторону рынка. Деньги так и остались лежать на земле.
Коул на цыпочках подкрался к купюрам и уже собирался было нагнуться, как старик вдруг оглянулся через плечо. Коул замер. Можно было бы просто схватить деньги и убежать, но, видать, кое-что от науки Тайлера засело в нем накрепко.
– Вы тут кое-что обронили, сэр! – крикнул Коул, указывая на купюры.
– Забери себе, – буркнул старик.
Коул посмотрел на него с сомнением, но старикашка, судя по всему, не шутил. Тайлер, наверно, сказал бы, что это «вопрос принципа». Старик хотел отдать долг, и не его забота, если Мюррей оказался таким невежей, неспособным даже принять подарок.
– Спасибо, – сказал Коул. – Вот, держите.
Он бросил старику одно из ворованных яблок. Тот поймал его и кивнул без улыбки, а затем повернулся и зашагал прочь, подволакивая больную ногу. Коул сгреб деньги и припустил в обратную сторону – за Мюрреем.
Эта волшебная лапа Коулу приглянулась. Он, конечно, не верил, что она волшебная. Чудес не бывает. Но было бы здорово принести ее домой и показать Тайлеру – тот бы повеселился от души. И стал бы дразнить его этой лапой всякий раз, когда младший братец начнет на что-нибудь жаловаться: «Соскучился по бургерам и пепси, малыш? Ну так попроси у своей лапы! Только осторожно, а не то она тебе наколдует газированную мочу и булку с крысятиной».
В последнее время Тайлер что-то приуныл, и чтобы рассмешить его по-настоящему, нужно было и впрямь творить чудеса. Впрочем, не до смеха было всем – вот уже лет десять. С тех пор, как появился «Эйч-2-Эн-3».
«Эйч-2-Эн-3». Скучное название того, что начиналось как заурядный, скучный вирус. Люди заражались и заболевали чем-то вроде гриппа. Потом выздоравливали. А потом заболевали опять. И опять, и опять. Обычные лекарства не помогали, а скорость распространения была колоссальной. Вскоре системы здравоохранения перестали справляться, а многие предприятия покатились под откос из-за нехватки работников. Надо было срочно искать выход. Требовалась вакцина. И она нашлась.
Позже говорили, что вакцину чересчур спешили выпустить в оборот и результаты испытаний были подтасованы. Ходили слухи, что правительство давило на фармацевтические компании и те решили пойти ва-банк. Но Тайлер утверждал, что это неправда: он помнил, как родители выхаживали его раз за разом и ворчали, что правительство не слишком-то и торопится объявить всеобщую вакцинацию. Но, в конце концов, вакцина была одобрена и все как будто бы пошло на лад.
А потом началось. Самые обычные люди, которые еще вчера были добропорядочными гражданами, сбивались в банды и грабили прохожих на улицах. Пассажиров в подземке убивали за какой-нибудь жалкий сэндвич или стакан кофе. Те, кому удавалось выжить, рассказывали, что нападавшие бросались на них, как дикие звери, – царапали их ногтями, кусали, рвали в клочья. А затем обнаружилось, что укусы не проходят даром: человек начинал меняться и вскоре превращался в такое же неуправляемое животное.
– Настоящий зомби-апокалипсис, – вспоминали те, кто застал эти первые дни. – Прямо как в кино.
Но это, конечно же, была полная чушь. Коул однажды посмотрел фильм про зомби – подглядывал тайком, когда дружки принесли Тайлеру кассету. Заразные – никакие не зомби. Они живехонькие и не разваливаются на части. Просто они стали другими. «Одичали», как выражался Тайлер.
Зараза не отнимала у своих жертв ни физической силы, ни способности связно мыслить. Но они лишались того, что не дает голодному напасть на ребенка ради яблока или куска хлеба. За десять лет перезаразилась большая часть населения. Остальные укрылись в защищенных городах, таких, как Нью-Чикаго. Надеяться можно было разве на то, что заразные в конце концов перегрызутся между собой и вымрут. Но что-то они не торопились истреблять друг друга, а в городах между тем дела шли все хуже и хуже: еды и чистой воды не хватало, а это значило, что и здесь нетрудно было расстаться с жизнью за яблоко – от руки самого обычного, здорового человека, который просто хочет выжить.
В этом обезумевшем мире возможность поднять кому-то настроение выпадала редко, и упускать ее было нельзя. Коул твердо решился добыть эту лапу для Тайлера. Когда он нагнал Мюррея, тот снова держал ее в руке и разглядывал с отвращением, как будто хотел поскорее избавиться. «Брось ее в мусорник, – подумал Коул. – Или в сточную канаву».
Мюррей остановился перед суповой лавкой. От запаха у Коула потекли слюнки, но он не поддался искушению, хотя в кармане у него теперь лежало несколько купюр. Тайлер подрабатывал на владельцев таких лавок до того, как его взял к себе Макклинток, – ловил крыс у реки и выбирал гнилые овощи из рыночной свалки. Так что Коулу не надо было объяснять, из чего в Нью-Чикаго готовят еду на продажу.
Но Мюррей, похоже, этого не знал. Втянув ноздрями густой аромат горячего супа, он подошел к двери, но затем опять остановился и ощупал лапу.
«Фу, гадость! – мысленно внушал ему Коул. – Она же грязная! Теперь тебе придется мыть руки перед едой. Избавься уже от нее наконец!»
Мюррей затолкал лапу в карман и вошел в лавку.
В прежние времена такое место не признали бы даже за дешевую забегаловку, не то что за ресторан. Коул помнил рестораны. В основном, такие, где кормили фаст-фудом. До сих пор ему спросонья иногда мерещился запах картошки фри, и когда такое случалось, весь день шел насмарку. Тайлер дразнил его за это: из всего, по чему можно скучать, у разумного человека картошка фри должна занимать одно из последних мест. Но оба они понимали, что дело не в картошке. Дело в самой возможности прийти в большой, сверкающий ресторан, вымыть руки бесплатным мылом и заказать себе горячей и совершенно безопасной еды, не потратив и половины от тех двадцати баксов, которые отец тебе вручил с утра на прогулку в парке.
Эта суповая лавка вся уместилась бы в гардеробной одного из таких ресторанов. Да что там «уместилась»! Когда-то это, верно, и был гардероб – только не ресторана, а большого супермаркета, верхние два этажа которого разрушились при бомбежках, а то, что осталось, разделено теперь на пару десятков таких вот тесных и грязных «лавок». Ни столов, ни стульев, разумеется, не было. Покупатель пробирался к прилавку, брал свой суп и, кое-как протолкавшись в сторонку, съедал его стоя. Можно было, конечно, вынести суп на улицу, но в такую погоду это было еще хуже. Коул подозревал, что люди приходят сейчас в основном не за супом, а только чтобы укрыться ненадолго от ледяного ноябрьского ветра, от которого не защищали убогие лохмотья.
Впрочем, Мюррей, скорее всего, возьмет суп и сразу выйдет: во взгляде, которым он окинул других посетителей, сквозило презрение. «Чего доброго еще передумает и уйдет так», – испугался Коул. Надо действовать быстро. Коул протиснулся в очередь прямо за Мюрреем и встал наизготовку. Мюррей наконец получил свою порцию и, заработав локтями, устремился к выходу. Коул толкнул его в спину. Мюррей развернулся и, нахмурив брови, уставился на него.
– Извините, – сказал Коул и выдал ему заискивающую улыбку.
Читать бесплатно другие книги:
