Сборщик душ Антология

Сборщик душ

Ками Гарсия

Первого человека, которого я убила, я не забуду никогда. Весь мир словно онемел: не осталось ни единого звука, кроме гулких ударов сердца у меня в груди и грохота, с которым тело рухнуло на пол. После этого я еще много дней выковыривала из-под ногтей засохшую кровь.

Мне едва исполнилось шестнадцать, но я жалела только об одном.

Надо было сделать это раньше.

Было уже за полночь, когда я наконец вернулась из Треугольника – трущобы на дюжину кварталов, собравшей в себе все городское отребье: торговцев наркотой, проституток и торчков. Не такое это место, куда папочка отправил бы свою дочку… если только твой папочка – не гребаный сукин сын, который берет опеку над детьми, чтобы платить за аренду и покупать наркоту на пособие.

Я стояла на крыльце и смотрела на голую лампочку над дверью. Та судорожно мигала, словно боялась перегореть, как только я войду.

– Петра?

Из темноты выступил Уилл. Секунду-другую я таращилась на его разбитую губу и пару свежих синяков под глазами, а потом спустилась с крыльца и коснулась его щеки:

– Что случилось?

Он схватил мою руку и завел себе за спину, притягивая меня поближе:

– Джимми опять за свое. Все как обычно.

Я прикоснулась губами к ссадине у него на губе:

– Почему ты ему это позволяешь?

Уилл тряхнул головой – длинные волосы упали ему на глаза.

– У меня нет выбора.

И верно, выбора нет – до тех пор, пока его младший братик живет у Джимми.

Уилл уткнулся лбом мне в макушку:

– Давай уберемся отсюда. Сегодня же ночью. Когда Джимми отключится, можно забрать Коннора и уйти.

Я закрыла глаза и попыталась представить себе жизнь без грязных шприцов на кухонном столе, без пятен блевотины по всей ванной… жизнь без Джимми.

– У нас еще слишком мало денег, – сказала я. – И мы не можем ютиться по заброшенным домам с твоим братом. Ему всего восемь.

– А ты уверена, что так ему будет хуже?

Я не ответила.

Но и сейчас, спустя столько лет, этот вопрос звенит у меня в ушах.

Я снова уставилась на лампочку.

– Надо идти к нему. Он совсем озвереет, если не получит свою дозу вовремя.

Уилл кивнул:

– Пойду искать, где сегодня перекантоваться.

Я в последний раз прижалась губами к его губам.

Уилл попятился и так и пошел по улице спиной вперед, глядя на меня и улыбаясь. Я подождала, пока он скроется в темноте.

Когда я открыла дверь, Джимми уже стоял на верху лестницы и весь аж дергался. Густой пот покрывал его лицо и проступал пятнами на белой выходной рубашке, сидевшей наперекосяк: он даже не смог правильно застегнуть пуговицы.

– Ну и где тебя черти носили? Принесла мою дурь?

Я вручила ему два целлофановых пакета – один с коксом, один с героином. От такой дозы любой нормальный человек отбросил бы копыта на раз, и я мечтала только об одном – поскорее бы он уже заперся у себя в комнате, закинулся и отчалил.

Но он схватил меня за руку, впившись в кожу своими грязными ногтями:

– Этого мне и до утра не хватит.

Я съежилась, ожидая удара:

– Ты мне дал только двадцатку.

Джимми стиснул мою руку еще крепче и двинулся по коридору, волоча меня за собой:

– Плевать на ту двадцатку! Кастилло мне за тебя еще отсыплет.

Кровь застыла у меня в жилах.

Я слыхала о девушках, которые навсегда пропадали в Треугольнике – в старых домах, которыми заправлял Кастилло. Многие приходили туда за дозой и больше не выходили, но были и другие – такие, как я, которых просто передавали с рук на руки, точно мятую двадцатку.

Значит, уже завтра ночью я буду лежать на грязной постели в одном из этих домов, накачанная наркотой до беспамятства, и каждый подонок, который заглянет туда в поисках дешевого траха, сможет мною попользоваться.

– Джимми, пожалуйста, не надо…

Его кулак врезался в мою челюсть. Боль прострелила голову до виска; я пошатнулась и стала заваливаться на спину.

Джимми подхватил меня за талию, крепко прижав мои руки к бокам:

– Я два года ждал, пока тебе стукнет шестнадцать.

Второй рукой он вытащил что-то из кармана… шприц! И в нем – столько отравы, что я наверняка отключусь или, по крайней мере, перестану сопротивляться. Я задергалась изо всех сил и все-таки высвободила одну руку. Совсем рядом, в паре шагов, стоял стол, на котором Джимми держал свои поделки. Я вцепилась в край этого стола, пытаясь вырваться из захвата.

Стол накренился, и что-то подкатилось мне прямо к пальцам. Я схватила эту штуку, развернулась и ударила. И еще раз, и еще.

Я не остановилась, когда нож в первый раз вошел в тело Джимми. Я не остановилась, когда Джимми отшатнулся и завизжал.

Я не остановилась до тех пор, пока пальцы не разжались сами и нож не выпал из моей окровавленной руки.

Убить человека проще, чем вы думаете. Это очень быстро: всего несколько ударов сердца – и конец.

Не помню, как я схватила свой рюкзак и выбежала из дома. И о том, как я прожила следующие несколько недель, тоже не помню почти ничего. Я пряталась по знакомым, пока не начали задавать вопросы. После этого я стала ночевать на свалке и выбирать объедки из мусорных баков за китайским рестораном.

Каждую ночь, перед тем как заснуть, я вызывала в памяти прекрасное лицо Уилла и клялась себе: «Завтра же я за тобой вернусь!» Но сон преображал его черты, и каждое утро я просыпалась в холодном поту, вспоминая, как таращились на меня мертвые глаза Джимми.

Увидеть Уилла еще хоть раз – это была просто мечта, не больше.

Я не могла вернуться. Даже если меня не арестуют за убийство, то Фрэнсис Кастилло мигом сцапает меня в уплату за долги – Джимми наверняка не расплатился с ним по полной.

Так что обратного пути не было.

Через три месяца я познакомилась с Кейт. Она почти ничего о себе не рассказывала – не считая того, что из дому она ушла в четырнадцать и с тех пор научилась добывать деньги на еду, вместо того чтобы шарить по мусорным бакам. Я тоже стала обчищать машины: у меня обнаружился настоящий талант. Когда мы не промахивались с выбором, выручки хватало даже на комнату в дешевом мотеле.

Но однажды ночью все опять изменилось.

Я снимала шины с дорогущего внедорожника и так увлеклась, что не услышала шагов за спиной.

– Помочь?

Я развернулась рывком, перехватив гаечный ключ поудобнее. Надо мной нависал какой-то небритый здоровяк – парень лет тридцати.

– Знаешь, что в этом деле самое главное? – ткнул он пальцем в шину.

– Что?

– Не попадаться! – Он сунул мне под нос свой значок.

Я бросилась было наутек, но не успела и шагу ступить, как он схватил меня за руку.

– Отпустите меня, пожалуйста! – взмолилась я.

Коп хмыкнул и посмотрел мне в лицо:

– Сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

– Где твои родители?

Этот вопрос мне задавали уже раз сто, не меньше. Но отвечать на него так и не стало легче.

– У меня нет родителей.

– На самом деле нет? Или тебе просто не нравятся те, что есть?

Тут я слегка расслабилась – врать было ни к чему:

– Моя мать сторчалась. Я выросла под опекой.

Он слегка ослабил хватку, но моей руки так и не отпустил:

– У преступников и копов есть кое-что общее. И те, и другие делят мир на белое и черное. Но то, что для них – белое, для нас черно. – Взгляд его внезапно смягчился: – Может, ты просто оказалась не по ту сторону баррикад.

Четыре года спустя лицо его стало жестче. Виной тому – и бесконечная работа под прикрытием, и бесконечные бутылки виски, вроде той, что сейчас стоит между нами на столе. Но теперь мы с ним – по одну сторону баррикад, и я – не преступник, а коп. Той ночью Бобби спас мне жизнь. Наверно, я так никогда и не пойму, что он во мне увидел. Почему дал мне крышу над головой и шанс исправить все мои ошибки.

Его явно что-то беспокоит: слишком уж долго он сидит, не раскрывая рта, а это на него не похоже.

Он залпом опрокидывает в себя еще одну стопку:

– Нам подвернулся случай пропихнуть кого-то в систему. Кто-то пришил одного из головорезов, работающих на Кастилло. Позавчера из реки выловили труп.

– И что, посылают тебя? – спрашиваю я.

– Нет. Им нужен кто-то такой, кто знает всю шайку и не теряется на местности. – Он отхлебывает прямо из горла. – И выбивает больше девяноста двух из ста.

Я хватаю воздух ртом, но без толку: такое чувство, словно из комнаты разом откачали весь кислород.

– Никто, кроме меня, не выбивает столько.

Бобби отводит глаза:

– Я знаю.

Нет, это чересчур! Кастилло и Треугольник. Они похищают девушек, которых никто не станет разыскивать, и продают их, как мясо на рынке, – и это еще в лучшем случае. Те, кому повезет меньше, остаются в Треугольнике: их подсаживают на наркоту, и до конца своей недолгой жизни они обслуживают шайку Кастилло и всех, кто готов платить. Несколько лет назад я чуть было не стала одной из них.

– Постой-ка! – Я поднимаю руку. – Кастилло доверится просто так какой-то девчонке с улицы. Мне устроят проверку.

Бобби наконец поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. Я вижу, каким плотным клубком переплелись в его взгляде надежда и стыд, и меня чуть не выворачивает наизнанку.

– Я знаю, – отвечает он.

За всю свою жизнь я убила только одного человека, и эхо его воплей до сих пор не смолкло у меня в ушах. Я вскакиваю, едва не опрокинув стул; тот со скрежетом отъезжает от стола, и бармен косится на нас осуждающе. Я наклоняюсь к Бобби:

– Ты предлагаешь мне стать палачом? – шиплю я ему в ухо. – Убивать людей?

Бобби выпячивает челюсть и преображается на глазах: с таким лицом даже бывалый гангстер примет его за своего.

– Если тебе и придется кого убивать, это будут не люди. На Кастилло работают одни подонки. Дилеры, насильники, убийцы полицейских. Ты окажешь миру большую услугу, если хоть одного из них отправишь на тот свет. По крайней мере, так я смотрю на вещи.

Что ж, Бобби и правда не может смотреть на вещи по-другому. Иначе как он оправдает то, о чем меня просит?

Проведя на улице двенадцать лет, уже не останешься прежним, особенно если ты коп. Бобби насмотрелся такого, от чего каждую ночь слоняется взад-вперед по коридору, а днем топит воспоминания в бутылке.

– И это говорит человек, который при первой нашей встрече сказал, что преступники – такие же люди, только «по другую сторону баррикад»? – спрашиваю я.

Бобби встает, прикуривает сигарету и бросает на стол несколько купюр.

– А разве ты сама до сих пор в это веришь?

Фрэнсис Кастилло совсем не такой, как я ожидала. Если не знать, то этого чисто выбритого красавчика в темном костюме и безупречно выглаженной рубашке не примешь за психопата – скорее уж за добропорядочного бизнесмена. Он сидит у «Макиавелли», в дальнем зале, в компании своих телохранителей, и проглядывает сводки, неспешно потягивая эспрессо. Ресторан еще не открылся: на соседних столиках лежат стулья кверху ножками, а официанты толпятся на кухне.

Кастилло вскидывает на меня глаза и отодвигает свои бумаги.

– Женщина. Отлично. Никому и в голову не придет, что это хорошенькое личико станет последним, что они увидят в своей жизни.

Кастилло передает телохранителю, сидящему слева, сложенную полоску бумаги.

– Обеспечь ей все, что нужно.

Я играю свою роль. Я знаю, что он хочет увидеть: крупинку цианида в сахарной глазури. Я опускаю глаза и скольжу взглядом через ложбинку между грудей чуть пониже, туда, где во внутреннем кармане кожанки притаилась кобура.

– Все, что нужно, у меня с собой, мистер Кастилло.

Выражение его лица меняется, и даже этот костюм за две тысячи баксов больше не мешает разглядеть в его глазах ту жажду, которая им движет.

– Я и не сомневался.

Я поворачиваюсь и иду за телохранителями, но чувствую, что Кастилло не сводит с меня глаз. Навстречу нам в ресторан входит еще один из его подручных и, придержав нам дверь, спрашивает:

– Он там?

Звук этого голоса бьет меня под дых. Я медленно поднимаю взгляд. С лица незнакомца, взрослого мужчины, на меня смотрят темные глаза Уилла – мальчика, которого я так и не разлюбила.

Уилл тоже потрясен и не может этого скрыть. Я отвожу взгляд первой, разрывая контакт, – иначе нам обоим крышка.

Один из телохранителей кивает:

– Да, он тебя ждет.

Прошло несколько часов, а голова у меня все еще кружится. Я сижу на заброшенной стройке – караулю свою мишень. Я была права насчет Кастилло. Он не из тех, кто верит на слово, и долго тянуть с первым заданием не стал. Усилием воли я выбрасываю из головы Уилла и начинаю перебирать в памяти все, что мне известно о намеченной жертве. Торресу принадлежит пара домов, в которых Кастилло держит своих проституток. Несколько дней назад в одну из этих многоэтажек нагрянули копы и забрали бедолагу на допрос. Очевидно, Кастилло решил, что Торрес сломался или как минимум подумывает кого-то сдать.

Свет в окнах гаснет, и Торрес выходит из своего трейлера. Я стараюсь хоть как-то уложить в голове то, что мне сейчас придется сделать: хладнокровно застрелить безоружного человека.

«Не человека. Монстра».

Тихий, едва слышный голос. Я оборачиваюсь, оглядываюсь вокруг, но не вижу никого, кроме Торреса. Он стоит перед трейлером и болтает по мобильному. Идеальная цель: с моего места его снял бы любой, кто способен удержать в руках пушку.

Я делаю глубокий вдох и поднимаю пистолет.

Даже в темноте я вижу, как трясется моя рука.

Если я не сделаю этого, конец моему прикрытию. Я обязана подставить Кастилло, иначе он так и будет мучить девушек, которым не повезло так, как мне. Я сжимаю рукоять так крепко, что пальцы немеют… и опускаю руку. Юркнув за ближайший мусорный бак, я закрываю глаза. Металл холодит мою спину.

– В тебе этого нет.

Я распахиваю глаза.

В нескольких шагах от меня стоит какой-то тип. И в руке у него что-то есть.

Инстинкты берут верх.

– А ну-ка брось это!

Он чуть склоняет голову набок, улыбается и поднимает руку. Я нажимаю на спуск – дважды. Несмотря на глушитель, оба выстрела отлично слышны. И обе пули впиваются ему в грудь, прямо под треугольным вырезом черного свитера. Сейчас он покачнется, зашатается и рухнет навзничь.

Но ничего не происходит.

Парень достает из кармана монетку и подмигивает мне.

– Скажи мне, о чем ты думаешь, и я дам тебе пенни.

Должно быть, на нем бронежилет.

«Но ведь он даже не вздрогнул».

– Не двигайся, – говорю я. – Иначе тебя будут собирать по кусочкам по всему кварталу.

Он поднимает руки, поворачивает их ко мне пустыми ладонями.

– Сдаюсь, сдаюсь.

И прежде чем я успеваю выстрелить еще раз, он задирает свитер.

Под свитером – только голое тело. Никакого бронежилета.

И ни капли крови…

Я вынимаю барабан из пистолета и внимательно проверяю. Хочу убедиться, что я еще не сошла с ума. Двух патронов как не бывало.

– Ты не промахнулась, Петра. Думаю, мы с тобой оба это знаем. – Парень опускает свитер и просовывает большой палец в одну из дырок, оставшихся от пуль.

«Это невозможно».

Я отчаянно хватаюсь за остатки здравого смысла. Всему должно быть логичное объяснение. Это просто какой-то трюк.

Парень подносит палец к губам, призывая к тишине.

– Не надо сейчас беспокоить мистера Торреса. У него очень деликатный разговор с одной соблазнительной юной леди, которая на самом деле – молодой человек из Огайо.

– Да кто ты такой, черт тебя дери? – выпаливаю я помимо воли.

– Вообще-то я – бизнесмен, но мне больше нравится считать себя избавителем от проблем. У тебя есть проблема, и я могу тебя от нее избавить.

– О чем это ты?

– Тебе нужно, чтобы он умер, – указывает он пальцем на Торреса. – Но ты не можешь убить невинного человека, хотя, полагаю, в данном случае это определение – слишком вольное. Я могу сделать это за тебя, и никто не узнает. Но ты должна будешь дать мне кое-что взамен.

Его голос гипнотизирует, как мерный рокот волн, разбивающихся о берег.

– Чего же ты хочешь?

– Ничего такого, с чем тебе будет жалко расстаться, – улыбается он. – Всего лишь поцелуй.

– И что потом? Я превращусь в камень или что-то в этом роде?

Мой собеседник заливается смехом.

– Насколько я могу судить по опыту, ты просто получишь удовольствие. И заслужишь доверие своего Кровавого Торгаша. Ты ведь знаешь, что именно так за глаза называют Кастилло?

Я вспоминаю, как Джимми тащил меня по коридору. Вспоминаю шприц у него в руке… Я была на волосок от гибели: Джимми продал бы меня Кровавому Торгашу и не поморщился.

В порыве решимости я делаю шаг вперед и прижимаюсь губами к губам этого странного человека. Язык его скользит мне в рот, и я ощущаю его вкус – вкус подгоревшего тоста и меда.

А затем мой безымянный собеседник отступает, все еще ухмыляясь до ушей, как Чеширский кот, и устремляется к трейлеру.

Торрес замечает его издали и выхватывает пушку. Он успевает выстрелить трижды, но незнакомец даже не сбивается с шага. Торрес ошеломленно таращится на него.

– Что за…

Безымянный подходит ближе, поднимает руку, направляет на Торреса указательный палец и проводит в воздухе черту. На горле Торреса раскрывается кровавая щель, словно под лазерным лучом.

Может, у этого типа какое-то секретное оружие? Новейшие военные разработки?

Торрес хватается за горло и валится наземь. Кровь растекается лужей.

Безымянный оборачивается, посылает мне воздушный поцелуй и исчезает в темноте.

Кастилло остался доволен.

– Перерезать человеку горло – это настоящее искусство, – сказал он. – К тому же это заставляет задуматься. Показывает, что ты не боишься запачкать руки.

Я только кивнула, опасаясь, что голос меня подведет, и радуясь, что Уилл не присутствует при нашем разговоре. Очень удачно.

Но когда Кастилло вызвал меня снова, удача от меня отвернулась. Мобильник прозвенел в два часа ночи, а ровно в три черный седан уже затормозил под окнами квартиры, которую предоставили мне от полицейского отделения.

«Макиавелли» уже закрыт, но в дальнем зале все еще горит свет, а стекла витрины трясутся от звуков «Богемы», несущихся из репродуктора на полную мощность.

Кастилло сидит в углу, прикрыв глаза. Владелец ресторана стоит перед ним с закатанными по локоть рукавами и размахивает руками, словно дирижер.

– Ты это чувствуешь? Это отчаяние? Эту боль? – Кастилло открывает глаза. – Да уж. Редкая дрянь. – Он подает знак одному из подручных, и тот вырубает музыку. Владелец ресторана торопится к выходу, огибая меня по широкой дуге, словно я заразная. Интересно, он знает, кто я, – или, по крайней мере, кем считает меня Кастилло?

Другой подручный вынимает из внутреннего кармана куртки и вручает мне листок бумаги, сложенный вчетверо, словно любовные записки, какими обмениваются старшеклассники.

Кастилло встает и переходит в главный зал. Все мы бредем следом, точно крысы за дудочником.

– У вас есть свой стиль, мисс Ников, – произносит он. – В женщинах мне это нравится.

Он берет с барной стойки шляпу и водружает ее себе голову. Мы выходим на улицу; его машина уже ждет у порога. Водитель открывает перед ним дверцу, Кастилло усаживается и, повернувшись ко мне, чуть приподнимает шляпу, словно в насмешку.

– На этот раз задачка будет потруднее. Посмотрим, как ты управишься.

Машина трогается и бесшумно исчезает в ночи, а я остаюсь стоять посреди темной улицы. Я не хочу разворачивать эту бумажку и узнавать, кого на сей раз мне придется убить. Я не хочу знать, сколько зла совершил этот человек и сколько жизней он разрушил.

– Петра? – окликают меня из темноты.

У меня перехватывает дыхание. Голос Уилла стал ниже и глубже, но в нем по-прежнему слышны отчаяние и гнев. Я не могу заставить себя обернуться. Я слышу, как он подходит сзади, чувствую тепло его тела.

– Когда я вернулся и копы сказали мне, что Джимми мертв, а ты исчезла, я подумал… Не знаю даже, что я подумал. – Он замолкает на секунду, а потом выпаливает: – Он что-то с тобой сделал?

– Попытался, но я его остановила, – отвечаю я, надеясь, что Уилл не станет выспрашивать подробности.

– Петра? Ты не хочешь посмотреть на меня? – Уилл запинается, не понимая, как продолжить этот невозможный разговор. – Ты не представляешь себе, сколько раз я воображал себе нашу встречу. Пытался угадать, каково это будет – увидеть тебя опять.

Он касается моей руки, но я не оборачиваюсь. Я замираю, страшась даже сделать вдох.

Тогда Уилл обходит меня и становится напротив – так, что мне все-таки приходится взглянуть ему в лицо.

– Ты просто скажи мне – почему? – Он смущенно опускает голову. – Почему ты не вернулась? Я бы ушел с тобой. – Из горла его вырывается грустный смешок. – Я пошел бы за тобой куда угодно.

– Я не могла вернуться. – Каждое слово дается мне со страшным трудом. – После того, что случилось…

Уилл поднимает руку и проводит большим пальцем по моей щеке.

– Петра? – Он сглатывает комок в горле. – Что он с тобой сделал?

– Он хотел меня продать.

Об остальном Уилл не спрашивает. Все ответы были написаны десять лет назад – кровью Джимми на полу моей спальни.

Уилл привлекает меня к себе, прежде чем я успеваю возразить, и вот я – в его объятиях. И он чувствует то же самое, что и я.

– У меня больше никого не было, – шепчет он.

Его губы прижимаются к моим. И это совсем не так, как с тем незнакомцем, выторговавшим мой поцелуй. Мне не нужно заставлять себя покориться. Я и так принадлежу Уиллу.

Мои пальцы запутываются в его волосах.

– Петра, – выдыхает он, и я тону в нем.

Наконец задохнувшись, я обрываю поцелуй.