Сборщик душ Антология

На свободе

Джин Вульф

Не стоило мне читать то письмо. Более того, не стоило мне возвращаться на Берег Слоновой Кости. Письмо нашло меня в Кейптауне. К нему прилагалось другое, от некого Дюбуа. Писал он нечто в этом роде:

Месье,

я имею честь замещать вашего доброго друга г-на Берколя, которому, увы, несколько нездоровится. Иначе говоря, я исполняю обязанности главного управляющего этого округа. Надеюсь, занимать эту должность мне предстоит недолго. Прилагаемое письмо попало ко мне только вчера, но, вероятно, провело много недель или даже месяцев в чужих руках.

Уверяю вас, месье, что ни я, ни г-н Берколь, ни те, кто передал нам письмо, его не читали.

Письмо, о котором шла речь, я сохранил. Приведу его ниже:

Дорогой друг…

Прошу вас, не обижайтесь, что я обращаюсь к вам так. Для утопающего любой прохожий становится лучшим другом. Вы, наверное, помните, что управляющий округом советовал Джозефу пристрелить меня: искать помощи у него бесполезно. А ваши глаза были полны жалости. Тогда меня это возмутило… Как же я была глупа! Джозеф погиб. Рабочие говорят, что его растерзал леопард. Работы для них нет, а если и появится, вознаграждения за труды ждать не придется. С каждым днем их становится все меньше. Я заперта в клетке. Иногда меня кормят, но чаще – забывают. Пожалуйста, помогите! У вас такое доброе лицо! Умоляю!

Марта Гехт

И я отправился туда. А что еще оставалось? Тридцать два дня я плыл к Берегу Слоновой Кости на торговой шхуне, и мне еще повезло, что плавание не затянулось. Берколь хотел отправиться со мной, но ему помешала болезнь. Замещавший его Дюбуа сопровождать меня отказался. По правде говоря, не выдержав бремени обязанностей, которые взвалила на него судьба, бедняга едва не довел себя до нервного срыва. Путешествие пошло бы ему на пользу. Я пытался его уговорить, но он не соглашался. Я понял, что спорить с ним бесполезно, и при первой возможности покинул город в сопровождении четырех носильщиков и местного жандарма по имени Джакада. Он доставил то самое письмо и, вероятно, мог бы что-нибудь рассказать о плантации Гехта и, что важнее всего, о жене ее покойного владельца. Я пишу «мог бы», потому что узнать мне удалось немногое. Жена владельца плантации была кей гайбу – одержимой духом леопарда. Когда я спросил Джакаду о клетке, он подтвердил, что женщина заперта, но затем упомянул, что по ночам она бродит в поисках добычи. Я удивился, ведь, по его же собственным словам, она сидит в клетке, – но он лишь пожал плечами…

…Я уже писал о бабуинах. Они были столь же многочисленны, как и всегда, и, казалось, еще любопытней обычного. Должно быть, они осмелели, потому что спутников у меня было меньше, чем у Берколя. Пожалуй, стоит упомянуть об одном странном происшествии, хотя его связь с последующими событиями пока не ясна. На какой-то краткий миг я поймал себя на том, что смотрю на себя и своих спутников глазами бабуина. Бабуин этот – самец, а может быть, самка, – был совершенно обычным и ничем не отличался от своих сородичей. Я почувствовал себя чрезвычайно неловко, словно бледный, покрытый струпьями калека, вынужденный передвигаться на одних только задних лапах. Ощущение это, как я уже пытался сказать, было мимолетным, и оставило после себя чувство, что я невольно присвоил нечто, принадлежавшее бабуину. Не успел я пройти и десяти шагов, как ко мне подбежала молодая самочка. Она потерлась о мои шорты и взяла меня за руку. Так мы с ней шли еще примерно четверть часа – самочка держала меня за руку и легко передвигалась на трех лапах. Затем она отпустила меня и убежала. Объяснений произошедшему у меня нет. И я даже представить себе не мог, что не пройдет и недели – и я буду отстреливать этих же бабуинов.

Достигнув Кавалли, мы перешли реку вброд и три долгих дня двигались вверх по течению, а когда наконец вдалеке показалась плантация Гехта, вернулись на противоположный берег. Плантация казалась заброшенной, поля ее отступали под натиском джунглей. При виде этого запустения я подумал, что жена Гехта наверняка уже мертва. Но мы проделали слишком долгий путь и не могли вернуться, не разобравшись в том, что происходит. К тому же в бунгало могло обнаружиться что-нибудь интересное. Я сказал Джакаде и носильщикам, что мы останемся здесь на одну-две ночи. Разбив лагерь, мы с Джакадой вошли в бунгало.

Едва мы шагнули за порог, как нас окликнул женский голос:

– Оку? Амуэ?

Я устал и вспотел, но сразу поспешил на зов.

Клетка стояла у стены, к ней легко можно было пройти из кухни. Под дверью клетки был широкий проем для подносов с едой.

Тогда я и увидел ее – она держалась за прутья клетки. При виде меня она необыкновенно обрадовалась. Это тронуло меня, и трогает до сих пор. Да, даже после всего, что случилось. Я выпустил бы ее в ту же минуту, если бы мог, но на клетке висел внушительный замок, а ключа нигде не было видно. Я спросил Марту, не знает ли она, где ключ, и она сказала:

– Пожалуйста, не называйте меня Мартой. Это не мое имя. Джозеф хотел, чтобы меня считали француженкой, и поэтому так называл. Я любила его, но так и не смогла полюбить имя, которое он мне дал.

Мне хотелось задать ей множество вопросов, но сначала нужно было ее освободить. Поэтому я снова спросил, не знает ли она, где ключ.

– Джозеф всегда клал его в карман. Он навещал меня по вечерам. Думаю, вы понимаете.

Я понимал. И принялся искать ключ. Примерно через час я сообразил, что на месте Гехта не стал бы держать ключ в ящике стола или где-то еще, а так бы и носил в кармане. Работники плантации могли напасть на его жену и даже убить ее. Заколоть ее, просунув копье меж прутьев клетки, было сложно или даже вовсе невозможно, но стоило войти в клетку – и хватило бы одного удара.

Взять ключ мог тот, кто обнаружил тело Гехта, но где же ключ сейчас? Вдова Гехта не могла отсюда выбраться, а больше на плантации никого не было. Если же ключа никто не брал, значит, его зарыли вместе с трупом. При мысли, что придется выкапывать труп, несколько месяцев пролежавший в могиле в центральной Африке, я испугался.

В одном из строений я обнаружил мастерскую. Там оставалось лишь несколько самых простых инструментов, но я взял их и с яростью набросился на прутья клетки. Два часа напряженного труда пропали напрасно. Мы с носильщиками приготовили поднос с едой. Пленница взяла его с видимой досадой, и ее можно было понять.

Я вымылся и укрылся за противомоскитной сеткой. Меня терзало чувство вины. Нужно было привезти с собой инструменты и отмычки, посоветоваться с мастером по замкам. В Абиджане я легко приобрел бы все необходимое. Надо выяснить, где похоронен Гехт. Его вдова не видела могилы, но могла знать, где она находится. Можно будет отправить на поиски Джакаду и нескольких носильщиков. Перед сном я решил, что раз уж мои попытки выломать прутья клетки ни к чему не привели, наутро я займусь замком и петлями.

Так я и поступил. И всего за час с небольшим мне удалось вытянуть болты изо всех трех петель и открыть дверь клетки. Но, рассказывая сейчас об этом маленьком триумфе, я многое упустил. Вскоре после того как я уснул, меня разбудил выстрел. Я закричал, и на мой крик прибежал один из носильщиков. Он сказал, что Джакада заметил леопарда и выстрелил в него. Сам носильщик никакого леопарда не видел. Я велел позвать ко мне Джакаду, но Джакада если и пришел, то не сразу: я уже блаженно спал, и будить меня он не стал.

Ночью мне приснилась обнаженная женщина, которая целовала меня, лежа сверху. Я знал, что такие сны не редкость для мужчин, надолго лишенных женского тепла. Потом женщина легла рядом со мной и принялась шептать, обещая всевозможные радости семейной жизни, не омраченные никакими невзгодами. Мне хотелось сказать, что если она станет моей женой, то и невзгоды брака будут мне в радость, но не мог открыть рта и только слушал. Голос ее был точно ветер с моря.

Еще одна пропажа, на этот раз – мальчик. Матросы и добровольцы обыскивают корабль. Будь мы на берегу, я купил бы наручники в каком-нибудь магазине для полицейских и приковал бы ими Кей к себе, а ключ отдал другу. Но здесь ничего подобного сделать не получится. Я бы попросил стюарда запереть нас, но дверь нашей каюты легко открыть изнутри.

Но как Кей попадает в каюту? Снаружи дверь так просто не откроешь. Наверное, у нее свой ключ. Если я найду его и выброшу за борт, она не сможет… Нет! Какой же я болван! Она достает ключ из моего кармана, пока я сплю. Тогда все просто. Ключ нужно спрятать. Она не уйдет, если не будет уверена, что сможет вернуться. Сегодня я спрячу ключ, но не стану писать, где.

Позже. Ну вот, дело сделано. Кей еще не вернулась, наверное, играет в карты в кают-компании. Пойду к ней. Когда вернемся, скажу, что забыл ключ от каюты (и это будет чистая правда), и попрошу стюарда открыть дверь и впустить нас. Ясно, что завтра это уже не сработает, но у меня будет целый день, чтобы придумать новый план – надеюсь, получше этого.

Утро. Когда я ушел, Кей еще спала. Моя маленькая афера увенчалась успехом. Ключ лежит там, где я его спрятал, и я не нашел никаких признаков того, что Кей выходила из каюты. Сегодня вечером я должен попасть в каюту раньше нее и спрятать ключ. Я приму ванну и, вернувшись, она застанет меня в халате. Утром я тоже должен встать раньше и забрать ключ до того, как она проснется.

Но что я буду делать, когда мы прибудем в Нью-Йорк?

За ужином Кей извинилась и вышла. Я решил, что она отлучилась в уборную. Но она не вернулась. Полчаса спустя я попросил жену полковника проверить, как она. Вернувшись, миссис Ван Клиф сообщила, что Кей в уборной нет – она проверила все кабинки. Возможно, Кей стало дурно, предположила она. Вряд ли, – воды в южной части Атлантики спокойные; но я все же кивнул, покинул ее и прошел вдоль борта корабля. Кей нигде не было. На палубе наслаждались прохладой несколько пассажиров. Я описал им Кей – красивую темноволосую крупную женщину в желтом платье, и так далее. Никто ее не видел, но одна женщина предположила, что она могла вернуться в каюту. Не придумав ничего лучше (ключ все еще лежал у меня в кармане), я направился туда. Открыв дверь, я онемел от изумления.

В каюте было темно. Коридор, где я стоял, был ярко освещен, и изумрудные глаза, смотревшие на меня из каюты, сверкали отраженным светом.

Я зажег свет. Кей (или мне все-таки следует называть ее Мартой?) лежала на кровати совершенно голая. Она оперлась на локоть и улыбалась.

– Я решила сделать тебе маленький сюрприз.

Я выключил свет и закрыл дверь.

– Вот уж сюрприз так сюрприз. – Я запыхался и с трудом подбирал слова. – А я-то думал, что с тобой случилось?

– Случилось?.. Тебе нравится, как здесь кормят?

– Неплохо для корабельной кухни.

– Я бы так не сказала. Мне от здешней еды дурно, тянет прилечь. Меня стюард впустил.

Я кивнул.

– Понятно.

– Но когда я раздеваюсь, мне лучше. – Кей надула губы. – Тебе не нравится мой сюрприз? Тогда я прилягу где-нибудь еще.

– Нет-нет, не надо. – Теперь я уже и сам раздевался. Не заметив иронии в собственных словах, я добавил: – Это опасно.

– Все волнуешься за меня. – Она засмеялась. – А помнишь, как ты вынимал те болты? «Болты», они ведь так по-вашему называются? Трудился над ними и так, и сяк, и молотком по ним стучал, и маслом мазал. Изо всех сил старался – надо, мол, вынуть эти болты!

– Ты про болты в петлях клетки? Ну да, я их вытащил.

– А может, я тебя дурачила? Может, я сама могла просунуть руку через прутья и их вытащить? – игриво сказала она.

Я понимал, чего она добивается, но идти у нее на поводу не собирался.

– Может, и дурачила.

Там было три петли, и с первой я провозился почти час. На две остальные пришлось потратить по двадцать минут, хотя я уже знал, что с ними делать.

– Я тоже волнуюсь. За тебя. Это плохо, да? Очень плохо.

Я был тронут.

– По меньшей мере глупо…

– Нет, не глупо, просто плохо. Я боюсь сделать тебе больно. – В ее голосе слышалось искреннее беспокойство.

Полоска нежного пушка тянулась от ее лобка к пупку. Я гладил ее, продолжая разговор.

– Мне уже причиняли боль. Но я жив, как видишь.

– Зачем ты приехал в Африку?

– Я много читал о ней и решил, пока еще молод, увидеть все это собственными глазами.

Я вспомнил, как тяжело далось мне это решение и какое облегчение я почувствовал, когда корабль отплыл. Мне вдруг показалось, что я могу все – даже взлететь.

Она молчала, и я продолжал:

– Я хотел поохотиться на крупную дичь. На слонов, носорогов, гиппопотамов. Львов и леопардов. Мечтал, что развешу по стенам головы животных. Ну и все в таком духе…

Она засмеялась:

– И долго бы ты ел убитого слона?

– Ты права. Убивать надо только того, кого собираешься съесть. Я охотился на антилоп, чтобы накормить своих спутников. Нас было шестеро: четверо носильщиков, Джакада и я. Обратно вернулись всемером. С тобой.

– Ты стрелял в бабуинов. Я навсегда перед тобой в долгу.

– Они могли убить тебя.

Я говорил правду – они бы ее убили, если бы я им не помешал. Когда они бросились врассыпную, последними бежали те, кто подобрался к ней ближе всего. Израненные. Истекающие кровью. Хромые. Притихшие. Те, кто уцелел, громко галдели. Но не эти. Одному из них оторвало лапу. Но не моей пулей и не пулей Джакады.

– О чем ты думаешь? Ты все время думаешь. И молчишь.

– Да, пожалуй.

Мы лежали рядом в темноте, пот выступал на наших телах.

– Когда станешь старый-старый, захочешь говорить, но никто не станет слушать. Скажут – он старик. А старики ничего не понимают.

Что ж. Сегодня я и вправду чувствую себя старым. Вы даже представить не можете, каким старым. И вот что я скажу: старики понимают одно. Они понимают, как многого не знают. Была ли Кей одержима духом леопарда? Или душой леопарда? Что она такое, эта так называемая душа, если ее, например, можно передать другому как носовой платок? Или, может быть, она уходит сама, как человек, покидающий родительский дом?

Действительно ли Кей (или Марта?) могла превращаться в леопарда? Звучит смешно, но человеческие глаза не отражают свет. Его отражают только глаза животных.

– Ты убивал слона? Много мяса отдал тем, кто помогал на охоте?

– Нет. Ни разу не убивал.

– Для целого племени слон – хорошая добыча. Там много голодных ртов. Дети заползают в слона, а потом выползают из него с полными животиками слонятины.

Она тихо засмеялась.

– Я не убивал слона, – повторил я.

– Стервятники, гиены, шакалы придут к тебе. Скажут: «Накорми нас, бвана. Мы дети твои!»

Точно, подумал я. Они придут и будут правы. Они – наши дети, наследники человечества.

– Леопарды чистоплотнее нас, – сказал я, обращаясь сам к себе. Я часто говорю сам с собой, если знаю, что прав. – Они убивают, когда голодны, и съедают всю свою добычу. А мы убиваем, чтобы сделать очередной пылесборник, который служит пищей разве что моли. А для наших детей это уже просто мусор.

– Я рада, – почему-то промурлыкала Кей.

– Львы и леопарды боятся нас, как честные люди боятся преступников, а мы их – как преступники боятся полиции.

Я долго молчал, пока Кей не спросила:

– О чем ты думаешь?

Она гладила меня, но было ясно, что это не могло продолжаться вечно.

– Я думал о бабуинах. Они все время галдят, но в их гомоне нет никакого смысла. Наверное, люди когда-то так же галдели, а потом в их гомоне постепенно проступил смысл. Многие ломают голову над тем, как же появилась речь. Вот тебе и ответ на эту загадку.

– В детстве было то же самое. Родители уехали из Англии во Францию. Отправили меня учиться. Готовиться к дошкольной школе.

– К детскому саду, – поправил ее я.

– Это по-немецки. Киндергартен. В Англии так говорят?

– Насколько мне известно, да.

– Тогда я знала по-английски всего несколько слов, которые помнила еще с тех пор, как жила в Англии. Я очень старалась их не забыть. Повторяла перед сном как молитву.

– Потому что в них был смысл. Во французских словах смысл тоже был. Но ты тогда этого не понимала.

– Я люблю тебя, – прошептала Кей, и я задумался, понимает ли она смысл этих слов и что они для нее значат.

И что они значат для меня.

Вскоре, покинув меня, она прошла по коридору в маленькую ванную и вернулась (чего, как я боялся, могло и не произойти), а затем и я покинул ее по той же причине и, вернувшись в тихонько покачивающуюся кровать, застал Кей уже спящей. И она замурлыкала – тихо, раскатисто и глубоко.

Я снова и снова повторял себе, что сплю, а потом встал, быстро оделся и вышел. Ее мурлыкание преследовало меня, пока я не закрыл за собой стальную дверь нашей каюты. На небе к тому времени уже появились звезды.

Африка – прекрасное место, чтобы наблюдать за звездным небом. Если, конечно, делать это не из-под деревьев, а в саванне или на плантации. Море тоже подходит, когда совсем стемнеет и корабль кажется черным. Ходовые огни не мешают. Луч прожектора блуждает во мраке как сияющий карандаш, а потом гаснет. Корабль движется сквозь неподвижный горячий ночной воздух. Звезды не мерцают, а горят ровным светом, как далекие костры, – да, в сущности, они ведь и есть далекие костры.

– На корабле большая кошка, – раздался голос у меня за спиной.

Я обернулся, но вместо лица увидел только бледное пятно с темными усами. Мне захотелось сразу сказать этому человеку, что он ошибается.

Но вместо этого я сказал:

– Думаю, на всяком корабле есть кошка, а то и не одна.

– Эта будет побольше домашней.

– То есть это очень большая кошка? – спросил я. Вопрос прозвучал глупо, но я не знал, что еще сказать.

– Ну да.

– Вы хотите сказать, вроде льва?