Сборщик душ Антология

– Вы не оставите нас на минуточку?

Когда они остались одни, он взял ее за руку и испытующе заглянул в глаза.

– Мой старый облик ждет в соседней комнате, родная, – прошептал он. – Я тоже перенесусь, и тогда этих пяти лет как не бывало.

– Это слишком быстро… – пробормотала в ответ она.

– Твой отец вчера подписал разрешение, вот оно. – Он отправил документы ей в ментбокс.

– Папа разрешил?

– Куртуаза, ты права, ты во всем права. Конечно, это было глупо с моей стороны сожительствовать с этой девчонкой. Это совсем не то, чего я хочу. Но я ухватился за нее, потому что не смог получить того, чего жажду больше всего на свете.

– Чего ты жаждешь… – Ее голос прозвучал эхом. – Чего же ты жаждешь, Бенефиций?

– Ты знаешь, чего. Что, право, за садизм – желать услышать, как я это скажу?

– Ты хочешь меня убедить, что соблазнил Джорджиану, потому что я отказалась беременеть от тебя? Так это я во всем виновата?

– Это наше проклятие виновато, Куртуаза. Пятно на нашем совершенном лице.

– Перестань говорить загадками. И плевать мне на разрешение. Мне это тело никогда не нравилось.

– Но мне нравилось, – сказал Бенефиций. – Куртуаза, у меня нет выбора: она или ты. Да и какой вообще может быть выбор? Ты же сама все сказала. Она пройдет, закончится, исчезнет – ты останешься. Я поклялся заботиться о тебе вечно, и я это сделаю. Ничто смертное никогда не встанет между нами – да и как бы ему удалось? Как бы я ни хотел, как бы ни надеялся, цветы увянут, дождь пройдет, солнце погаснет.

Он упал перед ней на колени, все так же не выпуская рук.

– Надень этот облик, – попросил он. – Ты сможешь все поменять, когда мы вернемся, но сейчас – ради меня, ради нас – надень его обратно.

– То ли ты очень мудрый человек, Бенефиций, – произнесла она, и глаза ее наполнились слезами, – то ли совсем дурак.

Но – да, она позволила ему уложить себя на пустой стол рядом. Бенефиций позвал агента и протянул ему голубую психею Куртуазы для загрузки в мастер-файл. Ее веки дрогнули – загрузка завершилась.

Они обменялись поцелуем. И затем так, что услышал только он:

– Хорошо, Бенефиций. У нас будет ребенок.

– Я знаю, любовь моя. – Он погладил ее по идеальной щеке.

Да пробудишься ты мирно на дальнем берегу…

Он отошел от стола. Агент занял его место.

Бенефиций тихо вынул из слота аппарата одну карточку и вставил другую.

Она пройдет, закончится, исчезнет – ты останешься.

Первый укол лишил ее сознания. Уже отплывая в забвение, она поднесла руку мужа к губам.

– Скажи мне, что все не бессмысленно? Скажи, что все хорошо?

– Да, дорогая, и еще раз да.

Но она уже спала.

– Это была самая романтическая сцена за всю мою жизнь, – прохлюпал агент; слезы бежали у него по щекам в три ручья.

Мгновение спустя радоваться он перестал. Система дала отказ на команду о Переносе. Его пальцы заметались по тач-скрину, пытаясь выловить ошибку.

– Какие-то проблемы? – поинтересовался Бенефиций.

– Несовместимые данные, – пробормотал агент. – Психея не соответствует базовому файлу.

– Но при загрузке-то все соответствовало, – указал Бенефиций.

– Я знаю! Я раньше видел несовпадения при загрузке – ошибка ввода или поврежденная карта – но никогда после нее!

Он вытащил из слота психею и принялся лихорадочно рассматривать, выискивая дефекты. Бенефиций отошел от безжизненного тела жены и, встав за спиной, заглянул через плечо.

– Дело не может быть в карте, – заметил он. – Вы же сами сказали: если бы карта была повреждена, данные бы не загрузились.

Он взял у агента карту и сунул обратно в слот.

– Загружайте.

– Я не могу, – запротестовал агент, – нам нельзя! Процедура прописана очень четко, мистер Пейдж. В случае несовместимости с мастер-файлом…

– Перепишите его.

Бедняга отшатнулся.

– Простите, что?..

– Перепишите базовый файл.

– Но, мистер Пейдж, если я перепишу базовый файл с несовместимого или поврежденного носителя, ущерб может оказаться необратимым.

– Всю ответственность я беру на себя.

Агент утратил дар речи. Протокол требовал немедленно прервать Перенос, разбудить Куртуазу и произвести полную проверку системы для выявления ошибки. Любому другому клиенту он бы мог отказать… но это был не любой другой клиент. Перед ним стоял член самого великого и изначального Семейства из всех Великих и Изначальных, и отказ мог стоить ему места, а значит, и всех средств к существованию. А то и самого существования. Но если он не откажется, если перепишет мастер-файл, и случится что-то ужасное, его все равно обвинят – не в ослушании, так в нарушении процедуры! В такой ситуации впору разорваться. Оставалось только молиться – о том же, о чем и Бенефицию, – чтобы Перенос прошел гладко!

Да пробудишься ты мирно на дальнем берегу…

Веки нового тела Куртуазы – строго говоря, ее старого тела, раз на свадьбу она его уже надевала – встрепенулись. Данные хлынули в мозг, пробуждая синапсы, прокладывая дороги, нанося на карту человеческой личности заливы и реки, сшивая память с желанием, выращивая, как сказал поэт, розы в пустыне из мертвой земли.

Оба мужчины задержали дыхание.

Зеленые глаза открылись, зрачки сузились под внезапным натиском света. Бенефиций наклонился, лицом заслоняя весь мир для нее, чтобы она видела только его улыбку – нежную, ободряющую, светлую.

– Здравствуй, любовь моя.

Тело вздрогнуло на столе, Бенефиций поймал вспорхнувшие руки и крепко сжал, шепча горячо и настойчиво:

– Нет, нет, нет. Не бойся, теперь все хорошо. Все уже хорошо, все кончено, ты навеки со мной, моя драгоценная, моя дорогая, моя истинная любовь.

И он покрыл поцелуями идеальное безупречное лицо Джорджианы.

– Бенефиций, – хрипло прошептала она. – Что ты наделал!

– Дело не в том, от чего я должен ради тебя отказаться, – тихо сказал он ей, – а в том, что я могу тебе подарить.

И он уронил ей в ментбокс сообщение: «Спокойно! Ты теперь Куртуаза. Если он что-то заподозрит, мы пропали».

– И как же мы себя чувствуем? – прощебетал агент, похлопывая ее по руке.

– Слегка не в себе, – пробормотала она, цепляясь за руку любовника.

– Ну-ну, это ничего.

Агент изучил жизненные показатели на мониторах. Пульс и кровяное давление немного повышены, но этого и следовало ожидать; мозговая активность в норме. Он быстро пробежался по стандартному опроснику. Какой нынче год? Кто занимает пост президента Республики? Девичья фамилия матери? Самое раннее воспоминание? Она верно ответила на все пятьдесят вопросов – никто не знал госпожу лучше – и запнулась только на одном: как зовут вашего персиста?

Агент попросил пошевелить пальцами ног, потом рук, проверил рефлексы, помог слезть со стола и провел обычные тесты на равновесие, координацию и основные неврологические функции. Все это время в ее ментбокс сыпались сообщения от Бенефиция:

«Ты отлично справляешься»;

«Еще немножко, мы почти закончили»;

«Держись, любовь моя».

Все равно несколько сбитый с толку, агент облегченно выдохнул. Перенос увенчался полным и абсолютным успехом. Он извинился и покатил Куртуазу в соседнюю комнату для последнего укола, который останавливает сердце. Зрелище того, как тело, которое ты только что занимал, умирает прямо у тебя на глазах, может нервировать клиента. В каком-нибудь другом веке это назвали бы убийством. В нынешнем говорили проще – «сокращение резервов».

Впрочем, в этом конкретном случае речь шла именно об убийстве.

– Ты должен его остановить, – потребовала Джорджиана.

– Уже слишком поздно.

Она оттолкнула его и кинулась к двери, но упала, не пройдя и двух шагов. Перенос часто ошеломляет, экзистенциально дезориентирует – особенно если он у вас первый… или вас забыли предупредить и подготовить. Бенефиций подхватил ее на руки и отнес обратно на стол.

– Зачем? – слабо спросила она.

– Затем, что я не хочу видеть, как ты умираешь.

Агент вернулся. Джорджиана разразилась безутешными рыданиями, но было уже действительно слишком поздно: Куртуаза уже направлялась в печь для утилизации отходов.

По просьбе Бенефиция агент дал ей мягкое успокоительное. Люди часто горюют после смерти своего бывшего тела, совершенно нормальная реакция. Маленькая смерть, так сказать, ничего не попишешь.

Он отвез ее домой, в белую башню, и уложил в супружескую постель; укрыл дрожащее тело одеялом и пообещал, что утром ей будет гораздо лучше. Скоро рассвет.

Он вышел на балкон и сел ждать.

Когда позади скрипнула дверь, он смежил веки. Запах теплых пышек. Ее нежный аромат. Как он там сказал Куртуазе: цветы увянут, дождь пройдет, солнце погаснет… Ее прохладные ладони закрыли ему глаза, нежный голос прошептал на ухо:

– С добрым утром, моя любовь.

Он схватил ее за руки и вскочил. Тень, проскользнувшую по его лицу, она заметила сразу. Один из даров любви – умение читать в глубинах сердца любимого.

– В чем дело, Бенефиций? – пролепетала она.

– Все прекрасно! – отвечал он, глядя в лицо Джорджианиного резерва. Он понял, что видит это лицо в последний раз, и сердце вдруг сжалось в приливе горя. Ты разбиваешь пустую вазу, твердо сказал он себе, но цветок, живший в ней, останется! Крепко держа за запястья, он толкнул ее к перилам. Она нервно хихикнула, не зная, что и думать.

– Ерунда, – успокоил он, – не обращай внимания!

И поцеловал еще один последний раз, перед тем как сбросить с балкона.

Через два дня они отбыли на Луну праздновать годовщину брака с теперь уже покойной женой. Для Джорджианы мероприятие, понятное дело, оказалось не из легких. Ей не только пришлось спешно привыкать к новому телу, что само по себе тяжело, но и параллельно притворяться своей бывшей госпожой, оплакивающей безвременное и трагичное самоубийство персиста, которым, по странному совпадению, тоже была она! Бенефиций небезосновательно опасался за ее душевное здоровье. Впрочем, лучшего времени для путешествия не приходилось и желать. Только они вдвоем, ни семьи, ни привычного окружения – идеальная возможность прийти в себя и привыкнуть к новому телу. И к ошеломляющей реальности вечной жизни заодно.

Потолок у них в комнате был стеклянный, и, занимаясь любовью, они смотрели, как в усыпанном звездами небе голубым алмазом плывет Земля. Свободные от навязчивой земной гравитации тела казались странно бесплотными, словно бы кости их стали пустыми и звонкими. Потом она, конечно, плакала, но даже слезы здесь казались легче и катились по идеальным щекам, будто в замедленной съемке.

– Ты меня обманул, – обвиняла она, – ты обещал забрать меня себе, а не запирать в тюрьму!

– Запирать в тюрьму? – Он оторопел. – Да я же освободил тебя, Джорджиана!

– Ты убийца, а я соучастница в твоем преступлении.

– Скорее его мотив, рискну заметить.

Она ударила его по щеке. Пощечина оказалась не тяжелее ее слез.

– Я сделал то, что сделал, – просто сказал он. – У нас не было выбора.

Он поцелуями осушил слезы. На вкус они были совсем не похожи на прежние. Эту мысль он поскорее выкинул прочь. Не ваза, а цветок, напомнил он себе. Он заглянул глубоко в ее светоносные зеленые глаза цвета мокрой травы в садах Омнинома и – вопреки себе – увидал в них незнакомку.

– Если оно тебе не нравится, ты всегда можешь выбрать другое, – примирительно сказал он.

– Другое что?

– Тело, конечно. Я не возражаю. Я не тело люблю, а тебя, Джорджиана. Если хочешь, можешь даже обратно перенестись.

– Обратно? Куда обратно?

– Им понадобится всего лишь биологический образец твоего прошлого тела. Волоска с расчески вполне хватит. Они вырастят тебе такое же новое!

Настроение его росло на глазах, и голос возносился вместе с ним. Конечно! И как он раньше об этом не подумал!

– Замену, которую можно будет провести в определенном возрасте, так что ты всегда будешь Джорджианой.

– Но как мы это объясним? – вскричала она. – Женщина из Семейств, которая переносится в копию своей мертвой служанки?

– Это будет выражение твоей любви к ней, – ответил Бенефиций, хотя и довольно слабо. – Дань ее пожизненному служению тебе. Способ вернуть ее из могилы…

– Они решат, что я сошла с ума… что Куртуаза сошла с ума, если уж на то пошло. Не уверена, что ты сознаешь масштабы своих преступлений, Бенефиций. Ты не только умертвил ее, но и запер меня в ее теле, в ее жизни, и теперь мне целую вечность предстоит жить, притворяясь ею… Боже мой, что ты наделал, Бенефиций! Что я тебе сделала?

Да, решил он, это была ужасная ошибка – переносить Джорджиану в тело, которое уже носила Куртуаза, тем более носила в день свадьбы. Пожалуй, это немного слишком – для них обоих. Его мертвая жена воскресла во плоти и встала между ними, оскверняя совершенство их любви. По возвращении в Новый Нью-Йорк он подкатил к Омниному и деликатно попросил новое разрешение, объяснив, что его любимой дочурке не понравился подарок на годовщину, – во всяком случае, не так, как они оба надеялись. Затем он повез Джорджиану в бутик – выбирать новый облик, такой, чтобы никому из них не напоминал о Куртуазе. Увы, в теории все выглядело проще, чем на практике. Каждый образец чем-то напоминал Джорджиане ее мертвую госпожу: то носом, то формой ушей, то изгибом губ. Это так его рассердило, что в какой-то момент он не выдержал:

– Боже всемогущий, естественно, какое-то сходство всегда будет! Мы же люди, в конце-то концов. Хочешь не хочешь, а в собаку перенестись не удастся!

Они уехали, так ничего и не выбрав.

Этой ночью силы в постели ему изменили. Бенефиций ретировался на балкон, где погрузился в пучину беспробудного отчаяния. Она бросилась за ним, не потрудившись даже накинуть халат на свое совершенное тело. Увидав ее голой, он рявкнул, чтобы она прикрылась. Нагота напомнила ему о Куртуазе, счастливо лишенной всякой скромности.

– Что мне прикажешь надеть? – огрызнулась в ответ она. – Мою старую униформу? Ты этого хочешь? Не вопрос, Бенефиций, я готова. Правда, она мне будет теперь маловата, но я все равно пойду на кухню и напеку тебе свежих пышек – если так тебе будет приятнее.

Вот оно! Точно!

Он отнес несколько ее изначальных волосков в Инкубационную лабораторию. Пока новое тело росло, он пообщался с ее семьей и друзьями… то есть, с Куртуазиной семьей и друзьями, конечно, и объяснил, что она не хочет брать нового персиста, потому что все никак не оправится от утраты старого. Понимаете, она любила Джорджиану как сестру. Если совсем честно, даже немного больше, чем своих настоящих сестер, в том числе сводных. Психологический профиль показал, что процесс горевания можно облегчить, если Куртуаза на несколько лет перенесется в копию бедняжки. К его невероятному удивлению, все поголовно решили, что это превосходная идея, ужасно трогательная и при этом целительная. Новости каким-то образом просочились за пределы узкого круга и замелькали в ментбоксах и даже на телеверсе. Вскоре история стала сенсацией государственного масштаба. Никогда еще миры Семейств и финитиссиум не сливались в подобном экстазе. Бенефиций сумел уберечь Джорджиану от глаз публики, объявив, что она слишком горюет, чтобы давать интервью.

Пришло время. Увидав свое новое – то есть свое старое – тело, безжизненно лежащее на столе в комнате Переноса, Джорджиана разрыдалась. Это было не возвращение, нет – чистый водоем, сладостный плод на ветке, вот что это было. И когда она пробудилась и взглянула на него теми же глазами, что так жадно впивали каждую черточку любимого облика в хижине на окраине сада, – он был совсем другим, словно тоже перенесся в новое тело. Незнакомое лицо глядело на нее, торжествующе улыбаясь. Ночью, когда он попробовал заняться с нею любовью, она заплакала. Для нее это была не любовь.

Это было насилие.

Бенефиций заверил ее, что все пройдет. У них впереди целая вечность, чтобы снова привыкнуть друг к другу. Впрочем, у него самого оптимизма тоже поубавилось. На самом деле он глубоко и искренне страдал. Где, где же та милая робкая девушка, в которую он влюбился двадцать лет назад? Ее больше нет, как бы он ни старался убедить себя, что это не так, – всеми силами своей древней души. Бенефиций как-то даже отчаялся и однажды в постели активировал в ментбоксе старую программку, которую дал ему Кандид давным-давно. В зрительной коре тут же услужливо возник голографический образ ее прежнего лица – до последней черточки совпадающего с нынешним – перекрыв настоящее прошлым, и прошлое дергалось и плыло, и отказывалось лежать спокойно и не двигаться. А после ему приснился сон, что он стоит по грудь в озере чистой прозрачной воды и умирает от жажды, но не может сделать ни глотка.

Ее тело состарилось. Она перенеслась в новое (то есть, старое), но проблема, за недостатком лучшего слова, держалась с завидным постоянством. Она согласилась, ради них обоих, носить свою старую униформу – когда они одни у себя в покоях, конечно. Она даже пекла ему пышки и приносила их на балкон на рассвете. В одно такое утро она сидела напротив, созерцая, как дымы от костров лениво вьются в бренной синеве, – Бенефиций поглядел на ее профиль в свете зари и передернулся от отвращения. Он положил на тарелку недоеденную пышку – на вкус она была как картон.

Прошло несколько тысяч «долго и счастливо». Как-то раз он вернулся с работы домой – ее не было. Ни записки, ни сообщения в ментбоксе. Он послал сообщение ей: вечером забронирован столик на Крыше, куда она подевалась? Ответа не пришло. Он раскидал еще несколько сообщений по ящикам родственников: «Вы сегодня не видели Куртуазу? У нас заказ на половину восьмого на Крыше!» Никто ее не видал, целый день. На мгновение он похолодел от ужаса: все выплыло! Ее уже допрашивают Капитаны! В любой момент в дверь постучат. Арест. Обвинение. Приговор. Забвение. Он перерыл всю квартиру в поисках хоть какого-то намека. Он даже вывернул на ковер мусорную корзину… Именно там она и была – ее психея, изломанная на мелкие кусочки. Пока он в немом ужасе таращился на обломки голубого пластика, в ментбоксе – словно нарочно ждало этой самой минуты – звякнуло сообщение.

«Моя любовь, к тому времени, когда ты это получишь…»

Он выключил голос, швырнул бесполезные останки ее воспоминаний на пол и опрометью кинулся из комнаты, к лифту, на посадочную платформу, в корабль на воздушной подушке, над стремительно темнеющим пейзажем, над жалкими земными заботами… Одна-единственная мысль билась у него в мозгу: «Подожди, только подожди, не шевелись!»

Он не знал, где она, но знал, куда надо ему.

Он выпрыгнул из корабля прямо в мокрую траву Омниномова сада и двинулся меж кивающими головками тысяч цветов к старой хижине, где уже собралась толпа, включая журналистов и Капитанов. Мать Куртуазы и Верифика, ее любимая сестра, тоже были там. Увидав Бенефиция, они растолкали людей, освобождая ему дорогу к двери, опасно болтавшейся на одной петле. Он вошел, уже зная, что увидит внутри.

Нет ни смысла, ни красоты, ни любви…

Он упал на колени рядом с телом и, позабыв обо всем, закричал:

– Джорджиана! Джорджиана, не покидай меня!

Кругом воцарилась тишина. Свидетели само-убийства, которых она сама собрала, чтобы подтвердить статус сивиллы, чтобы ее мастер-файл был навек уничтожен, – все разом смолкли.

– Он назвал ее Джорджианой! – прошептал голос.

– Он помешался от горя, бедняга, – ответил ему другой.

– Совсем как она, – прошептал третий. – Вы слыхали? Куртуаза оставила записку: она больше не могла жить без своей дорогой Джорджианы.

– Я же спас тебя, – стонал Бенефиций, – я подарил тебе вечную жизнь! Не уходи, Джорджиана, не уходи!

Но было уже поздно. Она ушла. На самом деле – уже много лет назад. В тот самый миг, когда Бенефиций украл ее смертную жизнь, истинная любовь покинула его.

Куртуаза как-то сказала ему, что у времени больше нет ни смысла, ни власти. Он молился, чтобы она ошиблась. Чтобы с течением времени боль утихла. Чтобы воспоминания о Джорджиане подернулись благородной паутиной, сладкие, горькие, превратились в бесконечно малую точку на прямой его бесконечной жизни – жизни, простирающейся от восхода до заката Вселенной, теряющейся за горизонтом эпох, слишком далеко, чтобы разглядеть. Прошло несколько тысяч лет. Он снова женился – несколько раз, породил сотню или больше детей, стал членом Комитета по надзору за поведением, где воссел одесную отца Куртуазы. Смерть Джорджианы привязала его к Семье, как не сумел бы никакой ребенок.

Потом минул миллион лет. И еще. И еще. Затем миллиард и еще один сверх того. Солнце распухло в небесах и налилось яростно-алым. Стало жарко. Океаны начали испаряться. Зонды тем временем нашли другую планету в дальней галактике, почти такую же, как Земля, но гораздо моложе, – новый дом, который благополучно протянет еще шесть-семь миллиардов лет. Перевалочный пункт на одной из Сатурновых лун уже был готов – последний приют перед прыжком в беспредельный космос.

Усевшись в свое кресло на пароме, следующем на Титан, рядом с новой женой – они всего шестьсот лет как поженились – Бенефиций бросил в окно последний взгляд на Землю. Адский пейзаж – безжизненный, тонущий в багровом сиянии: ни листка, ни цветка, ни упрямой травинки (трава умерла последней). Он сжал идеальную руку жены, закрыл идеальные глаза и пролистал ментбокс, пока не нашел сообщение, которое хранил, кажется, с самой зари времен. Времен, когда мир был зелен и юн, и цветы распускались в озаренных летом садах, и вечная жизнь еще не запятнала лик его смертной возлюбленной.

«Моя любовь, к тому времени, когда ты это получишь…»

За эти тысячелетия он уже и не помнил, сколько раз собирался его удалить. Бенефиций не так боялся слов – он примерно их представлял, – как звука ее голоса. Он не знал, сумеет ли вынести его еще раз. Сообщение, однако, хранил – потому что больше ничего от нее не осталось. Семь миллиардов миллиардов миллиардов ее атомов давно рассеялись по просторам умирающей планеты.

Было как-то… уместно услышать этот голос сейчас, когда от прошлого вот-вот ничего не останется. Бенефиций включил звук. Кресло под ним содрогнулось, и он стал возноситься над останками Земли. Голос заполнил тьму у него в голове, бессветную бездну меж его совершенных ушей.

Моя любовь, к тому времени, когда ты это получишь, меня уже не будет. Я заберу себе обратно то сокровище, которое давно отняли у меня. Не горюй по мне, любимый. И не мучай себя стыдом и виной. Смерть – бремя, которое меня освободит. От скуки, сожалений и зависти; больше всего от зависти. Я полна ею до краев. Я завидую всему живому. Я завидую деревьям, траве, всему, что растет, или бегает, или ползает по лику Земли. Ты хотел сделать меня совершенной, подарив вечную жизнь, но, друг мой, неужели ты так и не понял, что это твоя любовь подарила мне бессмертие? Что это она превратила меня в совершенство? И только то, что я в один прекрасный день умру, делало меня такой драгоценной для тебя? Теперь я умерла, и твоя любовь вернется к тебе. Она сохранит тебя до конца времен, когда кончится бесконечность и умрет последняя звезда.

И Бенефиций уронил в бездну свой ответ. В бездну, где ему предстоит лежать неуслышанным еще одну вечность:

«Скажи мне, что все небессмысленно. Скажи, что все хорошо…»

Примечание автора

Блестящий и эксцентричный (читай «чокнутый») ученый, у которого непременно есть физически-альтернативный ассистент, мечтает поиграть в бога. Последствия, как водится, ужасны. «Франкенштейн»? Нет, «Родимое пятно» Натаниэля Готорна, опубликованное через двадцать лет после готического шедевра Мэри Шелли.

«Родимое пятно» – не самый известный его рассказ и, пожалуй, даже не из лучших. Но мне он всегда нравился, несмотря на вопиюще старомодный мелодраматический сюжет и наивный (по меркам нашего XXI века) страх перед прогрессом (читай «перед наукой»). Но как произведение в жанре художественной фантастики, как иллюстрация характерной для XIX века очарованности научными достижениями и ужаса перед ними, как трагическая любовная линия – он очарователен. Главный персонаж, хрестоматийный сумасшедший ученый, ослеплен, в отличие от многих других трагических фигур европейской литературы, не амбициями или гордыней, а любовью. И дамокловым мечом для него оказывается не наука и не прогресс.

В наши дни мы совсем по-другому смотрим на ученых, но страх перед вырвавшимися на свободу технологиями никуда не делся. Возможно, сейчас он стал даже более вездесущим, чем во времена Готорна. Вот я и решил, что было бы забавно взять основополагающую тему «Родимого пятна», замешать ее на этом страхе и поместить в вероятное будущее – такое, где страх сможет реализоваться полностью. Потому что каждый из нас подозревает (да чего там, в глубине души каждый из нас совершенно уверен!), что это не ученые спятили, а сама наука.

Сирокко

Маргарет Штоль

I. L’Incidente (Инцидент)

«Если бы они только нашли тело, – думал Тео, – всей этой пакости можно было бы избежать».

При всей своей непривлекательности труп представляет собой неоспоримый факт. А факты, особенно на съемочной площадке сугубо малобюджетного фильма ужасов вроде «Замка Отранто», встретишь нечасто – во всяком случае не чаще нагой истины. И найти их бывает труднее, чем собственный трейлер. Любопытно, что темой дня стало и то, и другое – особенно после того, как все завертелось.

Теперь, оглядываясь назад, Тео мог со всей ответственностью заявить, что утро инцидента начиналось совершенно обычно. Ничто, так сказать, не предвещало. По крайней мере, так он сказал polizia[5], когда его допрашивали в числе прочих участников съемочной бригады. Тео ничего не видел и даже поблизости не был, когда случилась трагедия. Между прочим, предыдущим вечером его вообще с позором отправили домой за то, что он не сумел вынуть и положить двадцать четыре литра бутафорской крови для сцены с отрубленной рукой, из-за чего всей команде пришлось рано свернуть съемку.

Вот позор-то!

Но это было прошлым вечером. А этим утром Тео невинно трудился над due cappuccino[6], заказанными одновременно и щедро присыпанными какао, и над крошащимся корнетто, начинка в котором могла встретиться только случайно. Заказ был подан наружу, на террасу с маленькими столиками перед «Джардиньери» (единственным в округе кафе с интернет-доступом), и там же съеден, в обжигающей утренней тишине. Кроме Тео на террасе сидела только одна старуха с руками старше нее самой и слоновьими лодыжками, толстенными, сухими, растрескавшимися, мощно попирающими пол под бесформенной черной юбкой. Она еще, помнится, кивнула Тео, но глазами встречаться не стала.

Долбаный сирокко. Вот что Тео тогда сказал, хотя, насколько он помнил, обращаться, кроме Женщины-Слона, было решительно не к кому. Он вообще ни разу ни с кем не завтракал (даже с отцом), с тех пор как приехал на натуру в этот маленький городишко на юго-востоке Италии. Из Северной Африки дул сирокко – горячий зубодробительный ветер, полный песка; он оборачивался вокруг Тео, как кулак, и уносил слова, стоило им слететь с губ. В пятидесяти ярдах плескалась Адриатика, но ни малейшей пользы от нее не было. Даже мелкие медузы, которые обычно лодырничали в сияющей синей воде, попрятались под скалы. Интерес ветра к Теодору Грею был унылый и неослабный, под стать многим другим вещам в его жизни.

Что еще?

Тео вспоминал все флэшбэками, ретроспективой. Его отец, Джером Грей, il regista Americano[7], обожал так показывать сны главного героя.

Титр: место действия.

Мальчишка вбегает через арку Порта Терра, спотыкаясь на брусчатке проулка, ведущего в Старый город Отранто.

Титр: звуковой ряд.

Кричит на двух языках: итальянском – для посетителей лавчонок и английском – для americano.

Титр: крупный план.

Неистовая жестикуляция, руки плещут в воздухе, будто крылья. Тео наконец понимает то, что до него так неразборчиво пытаются донести: случилось что-то по-настоящему, непоправимо, неподдельно ужасное. Что-то наконец-то случилось!

Официантка предприняла героическую попытку объяснить ему самостоятельно: «Gli americani ottusi! Gli idioti di Hollywood! Hanno gettato una casa in mare!»[8]

«Тупых американцев» Тео понял – он достаточно часто это слышал – и что-то там про Голливуд, наверняка не менее и заслуженно тупой.

Но последняя часть, про брошенный в море дом… или про какое-то мороженое в доме у моря[9]? Итальянским он владел на уровне Розеттского камня[10], и камень этот явно пытался ему изменить.

Женщина-Слон покачала головой и ткнула наконец пальцем вверх, на холм, в сторону Старого города. Когда она заговорила, ее старые зубы – закованные в золото, под которым виднелась черная гниль, – сверкнули каким-то древним опасным огнем.

– Иди, мальчик. Кастелло Арагонезе. Там беда. Беда для americano.

Картинно, словно на съемочной площадке, ветер опрокинул столик и погнал его, крутя, по булыжной мостовой в проулок. Над головой нарезала круги и кричала большая черная птица. Все и вправду сильно напоминало сцену из фильма – и даже из того самого, который они приехали снимать в замок Отранто.

Черное перо приплыло с неба, и Женщина-Слон перекрестилась.

– Il falco, un cattivo presagio.

– Иль фалько? Сокол? – Тео даже чашку поставил.

– Cattivo presagio, – повторила она. – Вы, Inglese[11], говорите: дурной, дурной знак.

Она что-то еще продолжала вещать, но Тео уже не слышал: вверху принялись бить колокола cattedrale[12].

Титр: девять часов ровно.

Колокола смолкают, и только эхо женского крика как будто продолжает висеть в воздухе.

Титр: женщина.

Тео вздрагивает.

Это вам не какая-нибудь там женщина.

Женщина, которая так впечатляюще завопила, что сумела выжать из одного-единственного крика карьеру длиной в сорок лет. Пиппа Лордс-Стюарт, звезда экрана и сцены. Затмить ее способен только Собственный Ее Величества сэр Манфред Лордс, бывший супруг Пиппы, а ныне ее коллега по проекту. На одном экране они оказались впервые за десять лет, с тех пор как их бесславный брак еще более бесславно завершился. Значит, вокруг будет шнырять больше папарацци, чем Тео в жизни видел у отца на площадке, – а следовательно, будет больше рекламы, больше бюджет… Или вообще бюджет, хоть какой-то в принципе. Честно говоря, Пиппа, сэр Мэнни и их изящно прогнившие отношения (количество бокалов, которое каждый из них мог опрокинуть за ужином, измерялось двузначными цифрами) – вот единственное, благодаря чему Джером Грей сумел выбить для фильма хоть какое-то невнятное болгарское финансирование… когда немецкое отвалилось с концами.

Вряд ли кто-то был способен ненавидеть друг друга так богато и сочно, как эти двое.

Но, так или иначе, прекрасная половина пары действительно умела совершенно уникально орать, что есть, то есть, – и над городом звучал именно Пиппин крик, в этом Тео не сомневался. После вчерашней сцены, которую снимали на крыше Кастелло Арагонезе (где Пиппа в роли хозяйки замка обнаруживает безжизненное тело своего сына, убитого невесть откуда свалившимся рыцарским доспехом), – а конкретнее, после семнадцати дублей подряд – даже такой скромный помощник продюсера, как Тео, узнает это вибрато где угодно. На один-единственный крупный план отрубленной руки, все еще заключенной в окровавленные латы, ушел целый час.

– Долбаный замок с привидениями! Еще крови сюда! – ревел отец между дублями.

Титр: двадцать четыре литра.

Когда речь идет о Джероме Грее и крови, этой последней никогда не бывает достаточно.

Но вот в чем проблема: сейчас вроде бы никто не снимал, а Пиппа тем не менее вопила.

Этот простой логический ход сдернул Тео со стула и погнал через Порта Терра, как мальчишку-газетчика, как ветер – пластмассовый столик. Тео петлял по улочкам Старого города, мимо лавочек, мимо целых витрин с покоробленными кожаными сандалиями, пучками сушеных трав, бутылками пулийского вина, керамическими мисками, расписанных оливами и парусниками; мимо глиняных тарантулов, возвещавших, что тарантеллу до сих пор пляшут в Саленто; мимо самого cattedrale с его гробницами, криптами, фресками и мозаичным полом, наводившим на подозрения, что выкладывал его какой-то в сопли пьяный монах, – пока вдали не замаячил Кастелло.

Кастелло Арагонезе, больше известный команде как Замок Отранто, и в качестве такового – натура для съемок одноименного папиного фильма, стал причиной самого жаркого из всех семнадцати летних сезонов в жизни Тео. Отец решил, что павильон в Бербанке категорически не годится, а Пиппа вытребовала эту локацию, как только прослышала, что Хелен Миррен будто бы приобрела в Пулии некую masseria. Бедняжка думала, что это ужасно гламурно, – пока до нее не дошло, что слово означает всего лишь крестьянский дом со всеми его комарами, камнями вместо земли и прочими радостями захолустной сельской жизни.

Да и сам замок – горячий, пыльный, приземистый, каменный, цвета сморщенной от времени картошки и примерно настолько же гламурный, он был не столько готическим, сколько просто средневековым… и не столько заповедным, сколько заброшенным. Согласно местным представлениям об охране исторических ценностей, от замка имелся один-единственный ключ, и владеть им дозволялось одному-единственному мрачному итальянскому парню (в одной-единственной неизменной и изрядно вылинявшей черной рокерской футболке с золотой надписью «Пинк Флойд»). Парня, конечно, звали Данте. Он являлся почти каждое (но не каждое) утро, предварительно пропустив не менее двух-трех эспрессо, сматывал цепь с парадных ворот и разводил скрипящие древние железные створки. Отбывая на ленч и sieste[13] (а sieste могла преспокойно длиться до самого ужина), он снова запирал замок. Джером Грей давно уже рассудил, что если кто-то тут хочет работать, у них нет иного выбора, кроме как спокойно дать запереть себя внутри. Честь подвоза продовольствия осажденным досталась, разумеется, Тео. Во второй половине дня он покорно просовывал через решетку панини из бара на противоположной стороне пьяццы. Вот такую гламурную жизнь вели обитатели замка.

Разумеется, пришлось заняться «косметическим ремонтом». Команда часами приклеивала резную пенопластовую готику к пыльным стенам и украшала без того заросшие плющом и паутиной уголки искусственным плющом и искусственной паутиной. До сих пор раскиданные повсюду настоящие пушечные ядра красили из пульверизатора в глянцевый черный цвет, потому что их естественный каменный выглядел недостаточно живописно, – и все только затем, чтобы после «стоп, снято» начать оттирать до изначального цвета. Камень цвета камня. Пыль цвета пыли. Плесень цвета плесени – ничего такого в кино не увидишь. Но это был Кастелло. Тео честно пытался представить, как кому-то взбрело в голову написать новеллу об этом месте, – и не мог.

Трейлеры стояли рядком в бывшем замковом рву, ныне приютившем одичавшую популяцию фруктовых деревьев и травы по пояс ростом. Ветер гулял вдоль них, и трава трещала, как маракас, а передвижные дома тряслись на своих высоких колесах. Еще больше трейлеров сгрудилось позади замка, вдоль окаймлявшей обрыв стенки, где городские укрепления сдавали позиции морю и скалам. Там среди прочих стояли костюмный и реквизитный фургоны, а еще – штаб-квартира отца, где он по вечерам отсматривал снятый за день материал и орал что-то в микрофон головной гарнитуры (ну, или в свою бутылку для воды, в которой воды отродясь не водилось, а водились зато всякие другие интересные жидкости). Был еще трейлер Пиппы, который она делила с Мрачной Матильдой, своей исключительно угрюмой ассистенткой, которая из всей команды улыбалась только Тео – и нельзя сказать, что Тео находил этот факт хоть сколько-нибудь приятным. Дальше шел трейлер сэра Мэнни и рядом обиталище его не менее угрюмого экранного сына, Конрада Джеймса – того самого Конрада Джеймса, крошки-вервольфа из телевизора, известного, главным образом, щедро намасленным торсом. (И не только намасленным, но и выбритым, как и положено двадцатишестилетнему обалдую, играющему подростка-оборотня на каникулах между полнолуниями.)

Вот только…

Тео завис между прыжками, судорожно глотая воздух…

Только трейлера Конни больше не было – по крайней мере там, где ему быть полагалось.

То есть там вообще ничего не было – только дырка в ряду машин и клочок сине-зеленого моря. Ну, и толпа таких же одноразовых, как и сам Тео, ассистентов продюсера – сплошь татуировки, хипстерские челочки, шорты из обрезанных джинсов и сигаретки – разбились на стайки и щебечут.

Ветер дует, отсюда ничего не слыхать…

Сэр Манфред с лысиной, ровно наполовину заклеенной волосами, кричит что-то в рацию, курит. «…это мог бы быть я».

Джером Грей, папаша Тео, обеими руками разговаривает с polizia, курит. «…страховка от ветра? Да кому в здравом уме понадобится страховка от ветра…».

Мрачная Матильда, строчит эсэмэски и курит. «…фофмфгф».

Пиппа умудряется одновременно кричать и курить. «Конни… Конни…».

Этот крик…

Конрад Джеймс…

Да где же этот чертов Конни?

Когда Тео добрался до парапета, в ста футах внизу виднелись только останки белого трейлера, в лепешку разбитого о скалы. Прибой играл с листом белой жести. Белая дверь с красной звездой.

Конрадова дверь.

Тео пригляделся: обломки пачкали воду и скалы красным, совсем как в сцене с отрубленной рукой в Кастелло накануне вечером.

Судя по виду, меньше литра.

Долбаное кино.

Страницы: «« « ... 56789101112 » ... »»