Философия чашки (сборник) Ительсон Елена

Обчелся.

Этих мгновений было два в моей жизни. Два. Когда нужно было решать. Когда можно было решить. И тогда громада яблонь не отсвечивала бы на моем лице, и я сидела бы в ленфильмовском буфетике, жуя салат…

Нет, нет, не торопите, я знаю, что вся моя жизнь прошла на ваших глазах, и всех моих немногочисленных поклонников вы видели.

…Я не решилась тогда, в темном метро, когда губы его уже прошептали «люблю». Я знала, что он любит другую. Я видела эти очертания той, другой. Нам было по пути. Он пошел провожать. «Темно, мне не страшно…» – шептала я, боясь, что он кинется на меня, а за спиной стояла та, другая.

…Встретились через 10 лет в буфете, брякнулись обручальными кольцами, раскланялись.

Я встала тогда, в буфете, чтобы пойти за ним. Я уже видела, как он вздрогнул. Обернулась – нет его.

…А ну-ка еще раз, если мы встретимся в гостях у каких-нибудь общих знакомых, откуда можно будет пойти вместе хотя бы до метро…

«Ну-ну…» – думаю я и огорчаюсь: нет, в гости со мной увяжется муж.

Он не любит ходить в гости, но тут, видно, почувствует что-то неладное и увяжется.

Весь вечер я буду на подъеме. Мы выйдем на кухню. Хозяйка благосклонно запрет дверь кухни:

– Курите, девочки! Курите, мальчики!

– Что ты тогда убежал из буфета? – это спрошу я. Я не боюсь спрашивать первой.

– Из буфета? Когда?.. Не помню, не помню… – забормочет он, поглаживая свое кольцо. – А ты вообще где сейчас?

В коридоре протопает муж и осторожно спросит у хозяйки, показывая на кухонную дверь:

– Там у вас курят?

– Нет, курят в коридоре, – ответит хозяйка и еще шире расправит плечи, загораживая нас (Я люблю таких хозяек: они вносят разнообразие в семейный быт и обычно помогают не разрушить, но встряхнуть семью).

– Где я сейчас? Все там же, – отвечу я, хотя тогда, в метро, я еще училась в школе и была не там. И знал ли он что-нибудь обо мне тогда, кроме того, что он хотел меня?

– Ну ладно. Я пойду жене позвоню.

– Дзинь-дзинь-дзинь… – это в кухне на висящем тайваньском аппарате отдается семь дзиней.

И знаю я, что он скажет, что здесь заскучал. И придет через час и будет долго собираться, расчесываться.

А я, стоя в прихожей, вдруг увижу, что он не тот: он мил, воспитан, ухожен, и страсть улеглась и ушла в любовь к жене, к ребенку.

– Ну, мы идем? – это спросит муж, всегда готовый уйти из любых гостей.

– Идем… – и мы прошагаем вместе: я в окружении двоих дымящих сигаретами мужчин.

– Я сегодня даже не пил, – скажет муж.

Мы пройдем по улице Первой.

– Улица Первая, – прочитаю я вслух.

– Что? – встрепенутся они оба.

– Я здесь любила.

– Кого? – спросит муж.

– Кого-нибудь. Он был высок, смугл, и ладони его пахли сирийским одеколоном.

– Бред! – скажет муж, – вечно ты что-нибудь выдумаешь!

Втроем мы войдем в метро, проходя мимо любопытных старушек. И там я спрошу:

– Нам опять в одну сторону?

– Опять? – ты удивишься. – Почему опять?

Я махну рукой:

– Ну, как тогда.

– Ничего не помню.

– Ну, пока. Еще на пять лет.

– До свидания, – вежливо откланяется мой муж и ничего не спросит: он привык ни о чем не расспрашивать.

И легкий мужской плащ, привезенный из экзотической страны, прошелестит мимо.

– А знаешь, мы когда-то вместе ходили в студию… – я прижмусь к плечу мужа.

– Не засни только. Нам через остановку выходить. – Муж поцелует меня в мочку уха.

…А как тогда все ликовало:

– Лика, Лика, будь моей! Твои волосы, Лика, как шелковые паутины. Лика, Лика. Мне нет жизни без тебя!

Мы ехали в старом вагоне метро с мягкими креслами. И я вспомнила тогда про зачет по геометрии, про невычерченные сечения.

– Я сделаю, я сделаю тебе сечения, – ты глотал воздух, – только будь моей!

– Ну, не надо, не сейчас. Потом. После. Когда я сдам зачет.

Потом грипп и глухие разговоры со стенкой шкафа:

– Ты просишь меня стать твоей. Ты понимаешь, я тебя не знаю. Не знаю, вдруг ты подлый человек. Я ведь школьница, школьница, – я показываю шкафу руки, испачканные мифическими чернилами. – Вот погоди, давай, я закончу школу, – я внимательно вглядываюсь в шкаф, – а там посмотрим.

…В тот день я только встала после гриппа, оделась, натянула новый самодельный шарф и побежала в студию.

Там, в перерыве, в полутемном коридоре, он представлял свою жену.

– Жена… – удивленно тянули вышедшие передохнуть студийцы.

Он женился первый.

– Ну, что твой зачет? – спросил он.

– Сдала.

– А у моей Оленьки опять «хвосты». Некогда было – свадьба, то-се, – он смущенно улыбнулся и обвязал шею новым шарфом.

* * *

– Никогда не жалей сметаны и масла, – говорит мой муж, глядя исподлобья, как я жарю грибы.

– А шарф тот старый, что я тебе дала, ну еще связанный на Дальнем Востоке, ты постирала? – высовывается из ванной Мама.

– Постирала и даже заштопала.

Тени ходят по сутолоке потолка. Огурцы засаливаются в банке. Грибы уже подлежат съедению. Но их не дают. Берегут на праздники.

– Зимой не пропадем, – говорит муж.

– Шарф этот будешь носить? – я протягиваю бледное полотно тепла.

– Посмотрю. Может, зима будет теплой, – говорит муж, и тоненькое обручальное кольцо почти спадает с его пальца…

1991

Сквозь парк к музыке

Памяти моих родных

Моя Мама очень хорошо пела. Романсы. Арии из опер. Подпевала радио. И всё время вспоминала с сожалением, что родители не стали учить ее музыке – в доме не было пианино.

Там, в ее далёком дальневосточном детстве.

…Но я тоже очень хорошо пела и пою. И вот прошли младшие классы, а меня так и не отдавали учиться музыке – не было пианино.

Мама растила нас с сестрой одна. Помощи ждать было неоткуда. И вот, живя в Ленинграде, я не училась музыке…

Я ждала. Я долго ждала.

Соседка пригласила Маму прийти вместе со мной к ним – ее сын начал заниматься музыкой. На аккордеоне.

Я увидела аккордеон (теперь понимаю, что был он старый и взятый «напрокат»). Но я залюбовалась его «мехами», я попросилась поиграть на нём…

Ночами я перестала спать. И поняла: если я сама не решу учиться музыке – я не буду ей учиться. Никогда.

В нашем классе я дружила с мальчиком из очень хорошей учительской семьи. Его Бабушка была Народной Учительницей, настоящим педагогом. Я поговорила с ним. И он сказал:

– Будешь играть на виолончели. Как я.

Он принёс на урок канифоль… И я с трепетом нюхала эту канифоль. Днём мы пошли к нему в гости. У него только что появилась младшая сестра. Всем было не до него. Он сыграл мне на виолончели. Его Бабушка догадалась, зачем это всё происходит. Но молчала. Решила не вмешиваться.

– Готовься к экзаменам, – сказал он. (Размер платы за обучение мы уже выяснили – она была «символической»).

А теперь представьте себе весеннюю Учительскую в Музыкальной. И мальчика из 4 класса на пороге.

– Ты что-то хочешь спросить? – учителя решили, что что-то случилось.

– Моя одноклассница будет поступать к нам. Сюда. Можно узнать, когда экзамен?

Секретарь записала дату и время экзамена. В мой новый блокнот. Я долго хранила эту запись.

…Моя сестра вышла замуж. Всем было не до меня.

В майский день я поехала на экзамен. Там сидело 80 или 90 человек. Все с родителями. Все готовились. К чему? Чтобы что-то спеть – готовиться не надо, – так решила я.

Экзамен был простейшим. Я спела мелодию. Простучала ритмы. Угадывала ноты. Пела свои любимые песни. И сказала:

– Я буду играть только на виолончели.

Все засмеялись:

– Для этого надо поступить.

– А я еще не поступила? – удивилась я. – Когда вы мне об этом скажете?

– Нет. Здесь конкурс…

– Но разве они тоже хотят играть на виолончели? – спросила я.

– Девочка, позови из коридора родителей…

– Родителей? – я изумилась. – Зачем? Моя Мама на работе. Она – врач. Вот представьте себе: вы придёте к врачу, а вам скажут: его нет, он на экзамене в музыкальной школе. И вы расстроитесь и спросите: а что, этот врач еще и учиться музыке будет? А работать он будет?

…Комиссия молчала. Их было много. Они еще раз смотрели мои пальцы…

– А пианино у вас есть?

– Нет, – честно ответила я.

– А Мама хотя бы знает, что ты здесь?

– А зачем? Она узнает, когда будет нужно… И ещё… Я буду учиться только у этой учительницы…

И я назвала имя. Она была не в любимцах.

И комиссия спросила:

– Почему?

– Потому что потом мне сможет помочь мой одноклассник. Он – её ученик…

– Девочка, приезжай в августе, будут висеть списки. Найдёшь себя в них – значит, поступила.

– Спасибо, найду, я хорошо ищу.

Я сказала комиссии «до свидания» и пошла гулять.

«Музыкалка» была от дома очень далеко. И я чуть-чуть прошла пешком. Потом ехала.

…В августе, в конце каникул, я заехала к Маме на работу:

– Поедем в музыкальную школу. Кое-что узнать.

– Зачем? – Мама ахнула.

– Списки посмотрим. Мама! Ты же переживала, что тебя не учили музыке…

Мама промолчала. И мы поехали смотреть списки. И я очень быстро нашла свою фамилию. Я же сказала учителям: «Я очень хорошо ищу!».

Мы шли пешком. Сквозь парки. Маме надо было прийти в себя… Мы пели. Мы пели в парках дуэтом…

Начиналась моя новая жизнь.

Июль 2011

Сашка

И был день. Прекрасный голубой светлый день 70-х. Наши каникулы.

И был двор. Не всегда понимавший меня. Но сейчас покорно молчавший – что-то задерживались девчонки со скакалками и резинками.

И была лужа около гаража и помойки. И вдоль лужи ходила молодая соседская собака Жулька. Её выпускали гулять на целый учительский день (учителя в каникулы тоже работали). За ней следили всем двором. И всё равно Жулька иногда успевала съесть какую-нибудь дрянь…

И были голуби – их тогда было очень много, они парами слетались на хлебные крошки. Крошки им сыпали все, но больше всех – хозяйка Жульки, учительница Мария Ивановна. В Блокаду она ела столярный клей. Она первая рассказала нам о Блокаде.

На другой день мы с подругой и сыном Марии Ивановны решили попробовать на вкус столярный клей. Не успели. Нас поймала сама Мария Ивановна. Она не ругала. Сына она била без нас.

И была музыка. Из окна соседа. Взрослого соседа. Он каждый день играл «Полонез Огинского» – это я произносила в одно слово. Он учился в институте и хотел жениться.

Моей сестре, которая тоже училась в институте и хотела замуж, нужно было только одно – чуть-чуть похудеть (это она так считала).

А вот соседу, наверно, чтобы жениться, надо было обязательно хорошо сыграть «Полонез Огинского» – так думала я.

У них была Сессия. И потому они были дома… Каждый – в своём жилище.

И потому я так рано была во дворе. Я не хотела слушаться сестру.

И каждый день зимой и летом, в любую погоду, во двор выходил Сашка. Совершенно взрослый человек с бородой, одетый во всё белое (чуть ли не сшитое из простыней). Это чтобы не поехал в транспорте, – так объяснили нам. Какой вред мог принести Сашка транспорту, я не знаю до сих пор. Он садился к нам на скамейку и разговаривал с нами, с детьми.

Меня удивляло, что он, взрослый, разговаривал с нами… Однажды я спросила:

– Саша (не могла же я его называть Сашкой, взрослого человека)! А вы кем хотите стать?

– Я хочу в небо, – ответил Сашка.

– Это в космонавты? – переспросила я. – Так на космонавта учиться надо.

– Нет. Мне не надо будет учиться… – Сашка засмеялся.

Проходившая мимо нас соседка закричала:

– Дети! Ну что вы с дураком разговариваете?

– Тетя Клава! А вот вы можете числа в уме перемножать? Трёхзначные? – тётя Клава застыла в ожидании «экзамена». – А он – может! Вот давайте умножим…

– Я – дурак, – сказал Сашка.

Тётя Клава кивнула:

– Дурак. Видишь, даже сам знаешь.

Сашка встал и ушёл.

Внезапно раздался крик:

– Уберите этого Дурака! Уберите его со стройки!

Сидя на скамейке, я подняла голову. Рядом с нами строили дом. Высокий. (Тень от него навечно сделает нашу квартиру несолнечной). Шла стройка. Но Сашка оказался на самом верху. Он сидел на кирпичной стене и тихо смотрел в небо. Ровно над ним работал кран. Стройку приостановили. Выбегали мужчины. Кричали. Сашка недвижно сидел на этой кладке и смотрел в облака. Кучевые и перистые – это я научила Сашку. Я же недаром ходила в школу. И Сашка рассматривал их. Но его же выгнали со скамейки. За ним пошел сосед-пенсионер. Еле взобрался, ругал Сашку, уговаривал. Тот оставался сидеть. Больше всего мы боялись, что он упадёт со стены.

Я подбежала к строителю:

– Можно, я схожу? Он меня поймёт. Мы дружим с Сашей…

– Дружим… Еще разобьешься!..

– Да мы каждый вечер бегаем по этой («чёрной») лестнице, – выдала я секрет.

И вдруг строитель согласился. Бабушка, шедшая мимо, перекрестилась.

– Только я пойду одна, – сразу сказала я.

Я поднималась в этот раз очень долго. А дальше я боялась. Нет, не Сашку, а не туда встать и упасть.

– Саша! Это я! Как вам здесь?

– Жарко… Скоро нужно будет уходить. Но я ещё не посмотрел на небо… Облака… Девочка! А почему ты здесь? Тебе не страшно? Ведь меня все боятся.

– Саша. Я пришла за вами. Давайте, спустимся туда, во двор.

Все не дышали…

А ведь его никто никогда не называл на «Вы». И все звали Сашкой.

И он растерялся. Дал мне свою руку и сказал:

– Пойдём…

– Нет, здесь за руку не получится. Давайте по одному, – настаивала я. (Просто до сих пор ни с кем не люблю ходить за ручку).

Мы спускались. Как с вершины. Бородатый взрослый Сашка в белье из простыни и я, маленькая девочка, школьница, в очень простом платье.

Мы спустились. В этот день никто не прыгал и не скакал. Всем надо было пережить: зачем я пошла за Сашкой и как он меня послушался.

Соседка моментально повела меня к себе. Есть блины.

Сашка сидел на скамейке и глядел в небо.

…Некоторое время я не ходила во двор.

Потом стройку огородили получше.

Потом достроили этот дом.

Я росла. Перестала гулять во дворе.

Перестала видеть Сашку.

Однажды увидела его, сидящего на скамейке с другими, младшими детьми.

Мир рос. А Сашка всё такой же сидел на скамейке и гулял по двору. Такой же, как и был в моём детстве. Однажды я подошла к нему. Сашка меня не узнал. Мне было уже 16. Прошло целых 7 лет моей жизни! И всего 7 лет его жизни. Он не вспомнил меня. Часто я думаю: может, он сделал вид, что не вспомнил? Может, он не хотел тревожить воспоминания?

2010

Из жизни мяучих

Цикл миниатюр

Несколько лет назад я целую неделю жила в «многокошье».

И Кошки, и Коты тогда потрясли меня. Я написала цикл стихов, который привёл меня к мысли – дальше писать об этих кошках.

ИЗ ЖИЗНИ КОШЕК И ХОЗЯЕВ
Этюды

Кошкам Аллы Шараповой с благодарностью. Они выдержали мое недельное проживание на их территории.

Виконт

  • Вы видели мира плато? –
  • Это – место моё на шкафу.
  • И, когда я спускаюсь,
  • Я делаю милость
  • Стенам, еде, потолку.
  • Иногда телефон выключаю –
  • От него хозяйка устала.
  • Остальные принтер включают
  • По ночам – им дня мало.
  • На кухне есть моё место
  • Под раковиной. Арендовал.
  • А на шкафу мне не тесно.
  • Я всех вас переиграл!..
  • Лежу, наблюдаю с вершины
  • Вечную суету.
  • Красавцем считаюсь.
  • Когда нас считают –
  • Нас много. И я на посту.
  • Я много чего увижу! –
  • Хозяйкам не расскажу.
  • Пусть смотрят в глаза им
  • Те, кто ниже…
  • А я на вершине сижу!..

Кошка-мама

  • Для меня они просто дети,
  • Хотя им много лет.
  • Нас не разлучили на свете:
  • Говорят, так нельзя, нет.
  • Но мы ничего не решаем.
  • И я запаслась терпеньем.
  • Часто детей своих умываю
  • И молчу. И живу в смиренье.
  • И с горечью наблюдаю,
  • Как насильно людей разлучают,
  • Родных и близких…
  • Болят их сердца…
  • Люди – не миски,
  • Их не наполнишь снова
  • Новым души уловом.
  • Так и жить до конца…

Ватуся

  • Я тихо жить хочу и незаметно,
  • Безмолвно, кротко, – так я и живу.
  • Я просто времени срединная отметка,
  • И дерева простая очень ветка.
  • И потому не ухожу я в глубину.
  • Не очень я хозяйку дожидаюсь.
  • Нас много, и задумчива она.
  • На стуле на своём располагаюсь,
  • Хотя уже вовсю идёт весна.
  • Но что-то этой странною весной
  • Мешает быть, как раньше, мне простой.

Авенир

  • …Я не единственный, увы! –
  • Сливаюсь я с другими.
  • Я тихий-тихий.
  • До того, что не совсем любимый…
  • Так кажется…
  • Молчу-молчу…
  • Я быть единственным хочу!..

Хозяйки

  • …Не думаю, что Кошки были целью,
  • Но скрасили тоски ущелье…
28.03.2012

А это стихотворение предваряет мой цикл миниатюр о тех же кошках.

«О кошках, о кошках…»

  • О кошках, о кошках
  • О судьбах в окошках,
  • О славном коте, переевшем окрошки,
  • О братьях-котах, об их нежной сестрёнке.
  • О новом коте и о новом котёнке.
  • И где-то подспудно – о людях при кошках, –
  • Хозяйках, что терпят котов и немножко
  • Меня, не сумевшую кошкою стать,
  • Но смевшую срочно писать и мешать. –
  • Вот тем и похожа немножко на кошку.
  • Иначе – как влезу я в эту обложку?

Серый и чёрный

Зареклась я писать о кошках и котах. Их у меня нет. И, видимо, не будет.

Но как-то приснился мне двор моего детства. А во сне орал серый грациозный кот – искал хозяина.

И вспомнила я московское многокошье, куда я попала однажды.

«Всё, – думаю, – напишу я это для их хозяйки, писательницы. Что-то предвижу, что-то предположу».

…Чёрный кот попал к ней случайно. Отдавали на неделю присмотреть. Да не стало прежней хозяйки. Беда с ней случилось. И остались кошки здесь. Теперь навсегда. Много кошек. И среди них – чёрный кот. Красавец и хозяин над всеми своими сородичами.

Он должен был быть героем-любовником. Но его кастрировали. А страсть к прекрасному полу любого вида все равно не уходила от него.

На хозяйку он был раздражен. Ел отдельно от всех. Спал на самом высоком шкафу и помнил, что он – красавец.

А еще знал, что бывают коты посильнее. И живут они на улице, где он никогда не был…

Серого нашли на той самой улице, и он покорно согласился ехать с хозяйками в корзинке. Корзинка была из-под яблок, но тут посадили его. Он понимал, что едет в тепло и уют и что его будут кормить.

На улице он оказался, потому что укусил хозяина. «Этих хозяек кусать не буду», – решил он.

…На новом месте он не удивился множеству сородичей. Понимал, что он самый главный: знает, что такое воля, и знает, что такое любовь.

…Чёрный дрожал от страха. Больше всего он боялся, что займут его место для спанья.

«Зачем мне твоё место?» – подумал Серый. Учуяв кошек: «Вот с ними я и буду спать по очереди!»

«А вдруг он съест мою еду?» – подумал Чёрный.

Серый лег на холодильник, подозвал мяуканьем хозяйку и сообщил ей, что он ест только натуральное мясо. И кормить его надо 4 раза в день. Это он промяукал, но хозяйка всё поняла.

С тех пор жизнь в этой квартире крутилась вокруг серо-белого кота. Его чесали, часто и отдельно кормили. Он лез к кошкам, а потом листал хозяйкины книги.

Еще он умел выключать телефон. И делал это тихо и искусно.

Потихоньку все кошки и коты стали подстраиваться под его режим.

…Однажды утром хозяйки вспомнили про его больные уши и повели к врачу.

…И чёрный кот первый понял, куда и зачем ведут Серого.

Он прыгнул со шкафа на хозяйку. И заорал.

– Ты только что ел! – взмолилась она.

Страницы: «« 123 »»

Читать бесплатно другие книги:

Основа нравственной жизни христианина есть вера во Христа как Богочеловека, Искупителя и Спасителя. ...
Сегодня, после фактического начала «новой холодной войны», многих интересует вопрос: как идет работа...
В книгу «О мысленной в нас брани» вошли наставления великого старца, преподобного Нила Сорского (143...
Святитель Симеон Солунский, святой XV века, был последним епископом древнего города Фессалоники, уде...
Любовь не может быть вечной. Так обычно говорят скептики. Впрочем, жизнь не устает убеждать их в обр...
Николай Сергеевич Трубецкой один из наиболее универсальных мыслителей русского зарубежья, крупнейший...