Москва против Мордора Поликовский Алексей

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

С декабря 2011 я не пропустил ни одного большого московского митинга или марша. Обо всем, что я видел, я писал в репортажах, которые публиковались в «Новой газете». Когда захваченных на Болотной людей стали судить, я пошел в суды, потому что суды были продолжением того, что я видел на улицах.

Это книга о Москве, которую не удалось запугать, задушить, запутать в паутину лжи, задавить насилием. Одна на всю Россию, Москва выходила на улицы и боролась как могла и умела.

Фото на обложке: Анна Артемьева

Говорит Москва

4 декабря 2011 года проходят выборы в Госдуму. Фальсификации, вбросы, «карусели» вызывают стихийное возмущение. 10 декабря — крупнейший за многие годы митинг на Болотной

На митинг я приехал заранее, потому что хотел найти одну девушку, которая собиралась купить на пять тысяч рублей белых гвоздик и раздавать их окружающим. Но в этом обилии людей найти было уже никого нельзя. Девушка с гвоздиками мне не попадалась, зато попались несколько девушек, раздающих людям белые шелковые ленточки. Я вышел на набережную через Лаврушинский переулок и очутился в густой толпе, которая медленно просачивалась через две рамки и кордон полиции. Когда общее движение медленно подтащило меня к рамкам, я увидел, что столы около них покрыты рассыпанными монетами. Люди вытряхивали монеты из карманов и, увлекаемые потоком, не брали их назад.

Лужков мост был плотно заполнен людьми. На чугунных перилах моста висел лозунг с аршинными буквами, выведенными краской от руки: «Жулики и воры, верните выборы!» Во всю длину канала, от начала Болотной площади до Балчуга, стояла огромная толпа. Над черной массой людей поднимались флаги. В начале, у сцены, покачивались многочисленные оранжевые знамена «Солидарности», в среду которых затесался простой и суровый флаг «Левого фронта»; затем оранжевый переходил в красный цвет КПРФ, а дальше и во все стороны начиналось живое веющее многоцветье: белые с зеленым полотнища «Яблока», желтые флаги «Справедливой России», черные «Пиратской партии», красно-бело-красные «Гражданского Союза», белые с красивым палевым орлом «Либертарианской партии», триколоры «Партии дела» с трудолюбивой черно-желтой пчелой. Вытянутым клином стояли в темнеющем воздухе декабрьского дня большие бело-желто-черные полотнища националистов с надписями по каждому цвету: «Родись на Руси», «Живи на Руси», «Умри за Русь».

Над людьми и флагами кружил вертолет и бегал по небу беспилотник с камерами наблюдения. Беспилотник был похож на паука и то замирал в одной точке небосвода, то быстрым рывком передвигался по небу в точку активности, туда, откуда ему были особенно хорошо видны громко кричащие или размахивающие флагами люди.

Ораторы сменяли друг друга, их были множество. Все они принадлежали разным партиям и движениям — Гудков из СР, Митрохин из «Яблока», Рыжков из ПАРНАСа, Чирикова из «Экообороны» и далее, и далее через весь спектр русской политики. Я не буду пересказывать их речи, да и не могу этого сделать: все это на самом деле была одна огромная, страстная, растянувшаяся на четыре часа речь о том, что чувствуют люди, у которых на выборах в Государственную думу своровали голоса. Это было удивительное ощущение, когда ни в одном слове не было фальши, и слова политиков, как им и положено, наконец-то выражали то, что чувствуют и думают люди. И в потоке этих горячих, часто произносимых на крике, возбужденных и гневных слов все время повторялось что-то очень простое, что я даже не знаю, как выразить. Не потому, что это сложно, а наоборот, потому, что это так просто, как никогда еще не было за последние годы.

Микрофоны на этом огромном митинге шалили, слабые динамики не пробивали сырой воздух над толпой. Я совсем не слышал того, что говорила Оксана Дмитриева, у которой я перед выборами брал интервью. Тихий голос маленькой женщины просто таял в начавшемся снеге. И другие люди вокруг меня тоже не слышали. Началось скандирование: «Громче! Громче!», и это мощное скандирование совсем заглушило ее тихий голос. Оксана, но я все равно знаю, что вы хотели сказать, в этой политической заварухе я вообще ставлю на вас и желаю вам удачи. Настю Удальцову я слышал лучше. С ее мужем, Сергеем Удальцовым, лидером «Левого фронта», я несколько месяцев назад долго говорил в шуме и суете московского «Кофе Хауза», и я знаю, что этот человек будет идти до конца. Вчера его, измученного беспрерывного арестами и сухими голодовками, насильно поместили в реанимацию Боткинской больницы, а сегодня он ушел оттуда на Болотную площадь и ровно через пять минут после выхода из реанимации был задержан оперативниками и в очередной раз исчез.1

Это было первое имя политзаключенного, произнесенное на митинге: Сергей Удальцов! Настя вместо него организовывала этот митинг, и я, стоя в толпе, чувствовал тянущее ощущение в районе сердца, когда представлял, каково ей знать, что ее муж в очередной раз исчез, и представлять, что с ним могут сделать похитившие его люди, и все-таки делать то, что они с Сергеем всю жизнь делают вдвоем. А затем шли другие имена людей, которых в последние дни хватали на Чистых прудах и на Триумфальной: Навальный, Яшин…

Впервые у нас с советских времен было несколько сотен политзаключенных, и тысячи людей были этим возмущены и выражали свое возмущение криком, скандированием и свистом специально купленных красных свистков.

Один парень рядом со мной гудел в старинный рог. Я спросил его, что за штука, и он гордо показал мне выбитый на роге год «1874» и сообщил, что рог гудел еще на революции 1917 года.

Митинг — это не способ времяпрепровождения, это форма сознания. На Болотной, в сыром воздухе декабря, в тающем под ногами и на лицах снеге, людей вдруг связывало какое-то давно позабытое человеческое чувство. Теплое ощущение солидарности? Братство?

Я привык считать, что живу в довольно-таки мрачном и не очень дружелюбном городе, но тут дружелюбие читалось на всех лицах.

А тут были очень разные лица, и все они впечатались в мою память. Я запомнил лицо глубокого старика с белоснежной бородой, который, опираясь на трость, перебирался через бордюры, и люди подставляли ему руки и расступались перед ним, хотя, казалось, такая плотная толпа не может расступиться. Я запомнил лицо молоденький девочки в круглой шерстяной шапке ямайского растамана, которая лезла на вентиляционную тумбу, чтобы лучше видеть сцену, и дала мне руку, чтобы я ей помог. В декабрьском сумраке светилась эта маленькая рука ребенка с короткими круглыми ногтями и тоненьким металлическим колечком на пальце. И я уверен, что не только я запомнил эту девочку, но и она на всю жизнь запомнит декабрьский день в центре Москвы, когда она вместе с тысячами людей кричала: «Мы не рабы!» и «Свободу политзаключенным!»

Тысячи рук поднимались вверх, и в густеющем воздухе вечера живыми окошками светились дисплеи тысяч камер. По этим камерам я понимал кое-что о людях вокруг себя. О, какое тут было собрание самой современной, самой прекрасной техники! Эппловские IPad'ы, поднятые над головой, тут же показывали окружающим картины митинга. Galaxy Tab'ы мягко светились и восхитительно передавали краски московского вечера. На животах молодых людей в лыжных шапочках, проталкивавшихся мимо меня к сцене, висели «Кэноны» и «Никоны» с могучими объективами. На скамейке сидел парень с раскрытым на коленях ноутбуком — мой опытный глаз старого компьютерщика сразу зацепил логотип Sony Vayo — и громко ругался с редактором, который где-то там — может, в Москве, может, в Омске, а может, и в Париже — резал его фотографии. Снег с дождем усилились, и рядом с парнем теперь стояла девушка и держала над ним большую, метр на метр, фанерку. Это была импровизированная крыша мобильного корпункта. Я подошел и заглянул на фанерку. Она была черная, и сверху на ней было написано: «Нам нужны честные выборы!»

Сотни и тысячи самодельных плакатов и рукописных лозунгов покачивались над морем голов, уходящим вдаль. Мысль о том, что все эти люди делали плакаты и выдумывали лозунги по указке вождей или по телеграмме Хиллари Клинтон, могла прийти в голову только очень оторванному от жизни человеку. «Спасибо, что ты пришел! Теперь я не один!» «Пацаны! Пора подвинуться!» (под распечатанным на цветном принтере фото Путина и Медведева). «Оппозиция! Нужен единый кандидат!» (под картинкой малыша, которого держит за две ручки мама). «Чуров! Это тебе не Хогвартс!» (c фотографией Чурова и картинкой замка, где учился Гарри Поттер). «Сегодня сто тысяч, завтра миллион!»

Все это было свободное политическое творчество городского люда, оснащенного отличными хайтековскими штучками, живущего в реале и в виртуале и очень хорошо понимающего, что такое ложь и что есть свобода.

Рядом со мной очень приличный господин в длинном черном пальто просил свою жену еще посидеть в «Гурмэ», пока он побудет тут, на митинге.

Я странствовал по всей протяженной Болотной площади через тесные ряды людей, легко присоединялся к разговорам и везде ощущал одно и тоже: презрение к тем, кто мухлевал на выборах, и веселую уверенность в свободе и победе. Эти люди знали, что их много, и знали, чего хотят. Это не были суровые радикалы, знающие, что они обреченное меньшинство, это была плоть великого города, его живая вода, которая проснулась в декабре 2011 года и пошла в наступление. Подмосковные города сигнализировали о своем присутствии табличками: «Красногорск против фальсификаций», «Истра против фальсификаций». Девушки с плакатами, на которых стояло, что они были свидетельницами мухлежа, без сомнений позировали моей старенькой немудреной камерке. В них не было и тени страха, они не боялись позировать с плакатами и открытыми лицами. Красивых девушек на митинге было много. Но их вообще в Москве всегда много. И это присутствие красивых девушек, их смех, и распущенные волосы, и румяные щеки, и громкие голоса не давали политическому митингу стать постным событием страдания и борьбы, а превращали его в праздник жизни.

Тут вдруг в густой толпе открылась полянка, и мне под ноги по грязной траве выкатился белый шарик с нарисованными на нем черными глазками и длинным ртом. Шарик сам собой катался по зимней траве и смеялся. И люди вокруг тоже смеялись и говорили, кивая на шарик: «Медвепут!»

Все это я уже когда-то видел. Я уже видел когда-то, в конце восьмидесятых и в начале девяностых, вот таких счастливых людей, которые на глазах обретали свободу. Я видел тогда митинги, на которые приходил миллион человек, и я испытывал чувство абсолютного счастья от того, что мы вместе и свобода теперь наша. Но с тех пор я уже давно не хожу ни на какие митинги, потому что знаю, как легко обманывают этот всесильный и беззащитный народ и как легко обращают в дрянь великую мирную революцию. Людей обманывают их вожди, продавая нас всех гуртом и поодиночке, как это случилось в девяностые. Революцию обманывают демократические трибуны с хорошо подвешенным языком, которые пускают красивый туман нам в глаза, так, что мы слепнем на годы и теряем ориентацию в социуме. Нас нагло дурачили неизвестно из какой дыры выскочившие приватизаторы, которые во имя общего блага — а как же иначе? — делили всенародное имущество так, что всем не осталось ничего, кроме нищеты, а они отчего-то все как один сделались миллионерами, и владельцами акций, и хозяевами уютных домиков в очень хороших местах.

Я не хочу, чтобы всех этих людей, которых я видел в эту субботу на Болотной площади, обманули те, кто говорил им со сцены такие сильные слова. Я не хочу, чтобы эти люди снова вовлекли нас в идиотскую игру своих собственных амбиций, занимающую годы и опустошающую десятилетия. Оппозиции нужен один кандидат с новым лицом.

Я шел по периметру площади, рассматривая многочисленную технику, пригнанную сюда, чтобы в случае чего блокировать и разгонять нас. Рядами стояли трехосные грузовики с решетками на окнах закрытых кузовов, бронированные машины с бойницами для ведения огня и автобусы. В одном из них, за черными стеклами, горел огонек сигареты. Мрачными рядами, неподвижно и молча, стояли омоновцы в боевом снаряжении, похожие то ли на инопланетных пришельцев, то ли на рыцарей Мордора. У них были дубинки в руках, черные латы на ногах, черные ботинки, черные перчатки, круглые шлемы. Некоторые опустили на шлемах черные непрозрачные забрала и превратились в мрачные фигуры из возможного тяжелого будущего. Некоторые стояли с поднятыми забралами и молча смотрели на веселых своей свободой людей. А у некоторых были совсем молодые, мальчишеские, очень хорошие лица. С ними я разговаривал.

Навстречу мне шли две девушки. Обе веселые, и обе смеялись от души, не над чем-то или кем-то, а от полноты жизни. На ладони у одной была плитка шоколада в раскрытой фольге. «Хотите шоколад? Берите! Берите шоколад!» — уже совсем стемнело, и они шли через тьму московского вечера и волны людей, расходившихся с митинга, и всех угощали этим своим очень сладким, очень вкусным шоколадом. Я взял один квадратик под их одобрительные возгласы.

С наступающими!

Протест нарастает. 24 декабря 2011 — первый митинг, организованный с помощью социальных сетей

Первый плакат я увидел прямо у метро, только что выйдя из дверей и еще не влившись в поток людей, шагавших к проспекту Сахарова. Парень в коричневой куртке держал картонку на рейке, на картонке был нарисован барашек, сидящий за компьютером, сверху стояло: «Мы не б@раны!», снизу: «Мы лучшая часть нашего общества!»

Люди на пути к митингу полностью занимали тротуары и захватывали проезжую часть. Пятидесяти пропускных пунктов с милиционерами не хватало, собирались маленькие очереди. В дали проспекта, вся в ярком золотистом свете, похожая на волшебный новогодний ларец, сияла сцена. Звук был поставлен лучше, чем на Болотной, ораторов можно было слушать даже на тротуарах в трехстах метрах от сцены. Удивительно было не то, что так много людей пришло, удивительно было то, что они всё подходили, и подходили, и подходили.

Лучшая часть нашего общества в этот раз, на проспекте Сахарова, была другой, не такой, как две недели назад на Болотной. Там был легкий на подъем молодняк и солидные люди из бесчисленных московских фирм и компаний, оснащенные всевозможными девайсами. Это был авангард, реакция первого часа. Но за четырнадцать дней сигнал прошел по плоти мегаполиса, по его нервам, и вот поднялась вторая волна. После первой, быстрой и легкой, это был уже какой-то тяжелый вал, вовлекавший в движение людей из самой глубины жизни.

Ошибаются те, кто говорит, что это протест сытых. Это пришла Москва, которая вкалывает с утра до вечера и все равно не может заработать, это пришла Москва бесчисленных офисных сидельцев, мелких торговцев и средней руки деловых людей, Москва, стоящая в очередях в Сбербанке, чтобы заплатить за ЖКХ, Москва пенсионеров, которые долго стоят у прилавка, прикидывая, хватит ли денег на сто граммов колбасы, Москва людей, о которых власть и бомонд и не помнят, что они существуют. Пришла сейчас — и еще не такая придет!

Смешных, забавных, веселых, остроумных и потешных лозунгов не стало меньше, и не стало меньше лозунгов, посвященных обману на выборах: «Пу, ты наглец!» и «Жулик, не воруй!». Но вокруг них появились лозунги социального протеста — не такие забавные и остроумные, как студенческие находки, простые по языку, элементарные по сути. Женщины в темных пальто, далекие от гламура, как от Луны, медленно двигались в глубь митинга с огромным плакатом-растяжкой: «Сносить жилые дома с детьми — хуже, чем педофилия!» Быстро передвигались по митингу со своим компактным плакатом молодые люди, в облике которых я угадывал образ их жизни: окраины, съемное жилье, давка автобусов, утомительные часы в метро. Их плакат гласил: «Привет от участников юмористической программы «Молодой семье — доступное жилье!» И в море флагов, транспарантов и лозунгов упорно держался на чьих-то вытянутых руках плакат: «Долой власть капитала!»

Поднялась и поперла на митинг Москва, бесконечно далекая от клубных тусовок, политических интриг, модных писателей, самодовольных героев голубого экрана.

Рядом со мной образовался мужичок в легкой курточке, рыжей меховой шапке с повязанными наверх ушами и малочисленными зубами в веселом рту. Первым его вопросом было, какого хрена отменили графу «русский» в паспорте. — «Ты чё, когда встаешь с утра, не помнишь, кто ты по национальности, тебе надо в паспорте читать?» Он засмеялся, и дальше мы говорили с ним на одной волне — он про то, как славно было в советские времена работать на его автобазе, я про то, какой у меня был учительский отпуск, блин.

Мы говорили, а в это время перед нами проехала в инвалидной коляске женщина в розовом стеганом пальто, у которой к спине была привязана картонка с написанными фломастером словами: «Москвичи, довольно спать — отнимут и кровать!»

На Болотной подавляющее большинство лозунгов свидетельствовало о том, что их создатели имеют принтер и в ладах с компьютером. Тут же, на Сахарова, многочисленные принтерные распечатки, кричавшие о том, что «ЕдРо» убивает!» и «Едрянка — опасная болезнь!», оказались в море картонок, которые отрывали наспех от брошенной во дворах тары, от старых коробок и взятых на помойке упаковок, и писали на них шариковыми ручками, старательно, по пять раз обводя каждую букву. На этом огромном, занимавшем большую часть широкого проспекта митинге было очень много таких картонок, вопивших о нищете и общагах, о варварской эксплуатации и тяжелом труде. Одна картонка — неровная, кривая, с рваными краями — меня просто лично задевала, я следил за ее странствием по площади над головами людей с горечью и яростью. На ней стояло краткое: «Мы не гастеры, мы рабочие». Без восклицательного знака и, значит, без пафоса.

Ораторы говорили со сцены разные слова, но ощущения единства потока, которое было у меня на Болотной, тут не было. Может быть, в массовом и спонтанном движении возмущенных душ стали выкристаллизовываться интересы и проявляться политика, а может быть, на сцене были слишком разные люди, и за каждым из них стоял свой собственный жизненный фон. Что-то с чем-то не совпадало. Возможно, в соседстве на одной сцене очень разных людей — бывший министр финансов и боец «Левого фронта», активист-националист и либерал-плейбой — была политическая целесообразность, но я ни в какую политику не играю, и целесообразность у меня своя. Люди с плакатами и картонками пришли сюда явно не для того, чтобы подставлять свои спины бывшему путинскому премьеру, чтобы ему было удобнее снова залезть во власть, но он говорил так, как будто никогда не был тем, кем был. Бывший министр финансов, только что служивший верой и правдой тому, что большинство ораторов и весь митинг называли «путинским режимом», забыл объяснить, как и зачем он служил этому режиму и сразу же взял располагающий тон человека, который всегда — ну просто с самого рождения! — был в оппозиции. Ксения Собчак, вся в ореоле неизбывной гламурной пошлости, произнесла политическую речь, и ей свистели сотни возмущенных людей.

Митинговый оратор — это особая профессия, у которой нет точных регламентов и всеобщих гостов. На каждого действует свое, у каждого свой герой. Рыжков, как мне кажется, отлично вел митинг, совершенно не выпячивал себя, был сдержан и точен в своих реакциях. Когда националист Тор закончил свою речь кличем: «Слава России!», Рыжков мягко и без вызова попросил публику поскандировать: «Россия для всех!», и люди это сделали. Навальный был громок, агрессивен и местами соскальзывал в истерику — голосом словно хватал людей за грудки с требованием немедленно отвечать: «Да или нет? Я вас спрашиваю, да или нет?»

Митинг отвечал и ему, и другим ораторам, но вообще ораторы были возбужденны более, чем люди, заполнявшие сотни метров проспекта. Это не значит, что люди не поддерживали ораторов, это значит только, что московский городской люд — все эти сто тысяч человек в шапках с наушниками, к которым были привязаны белые ленточки, и в длинных пальто, украшенных белыми значками, — слушали и думали, слушали и сочувствовали, слушали и молчали.

Я три часа подряд двигался в огромной, состоящей из десятков тысяч людей, толпе, описывал сложные маршруты, то приближаясь к сцене, то удаляясь от неё, пытаясь захватить как можно больше людей в поле зрения и услышать как можно больше голосов. Я все время менял точки, чтобы ухватить разные картинки и разную акустику митинга. И постепенно возникало ощущение огромной массы людей, которая в долгие часы митинга, в студеном воздухе декабря, в вечерних сумерках города обретала общую, единую душу и общий, единый нрав. Это были люди великого города, знатоки его переулков и перекрестков, которые очень разумно, очень добродушно оценивали всех, кто говорил с ними, что не исключало ни скептических замечаний, ни ироничных реплик, ни веселого смеха. Это не был митинг, на котором по отмашке режиссера дружно скандируют заранее заготовленные слова. Люди оценивали политиков, проверяли их на ощупь, как ткань в магазине: «Эта? Этот? Подходит?» И это не был митинг, на который приходят, чтобы исключительно слушать. Сюда приходили, чтобы жить.

Огромный московский митинг с требованиями свободы уже сам по себе создавал поле свободы. Митинг был той новой Россией, которую люди со сцены призывали создавать, а она была уже здесь, вот она. Неизвестная мне организация в зеленом шатре, украшенном лозунгом: «Фальсификаторов под суд! Полицаев под суд!» и черно-красными флагами, все четыре часа митинга со страшной активностью вела работу, помогая людям заполнять заявления на имя генпрокурора с требованием возбудить уголовные дела по статье 142.1 «Фальсификация итогов голосования». Я думаю, они подготовили тысячи заявлений. Маленькая девушка раздавала маленькие белые значки, у нее их был целый пакет, она сама, на свои деньги, их сделала и теперь сама раздавала. Активисты организаций, самостийно возникающих на окраинах мегаполиса, в его закоулках, цехах и подвалах, бродили вдоль и поперек, предлагая всем желающим взять манифест под названием «Власть миллионам, а не миллионерам» или листовку под заголовком «6 шагов к реальной демократии». У них были бледные лица, которые казались почти изможденными в неверном свете декабря, и стоптанные грубые ботинки. Анархист предложил мне газету «Социалистическая альтернатива», я протянул за ней руку, а он сказал: «Мы ее издаем на свои, пожертвуйте, сколько считаете нужным!» Посмотрев в его худое мальчишеское лицо и на узкоплечую фигуру, я сменил мелкую купюру на крупную.

В центре проспекта, не двигаясь ни вперед, ни назад, три часа подряд стоял парень с тонким интеллигентным лицом и небритыми щеками. Он держал у груди лист формата А4 с нарисованным от руки портретом Вацлава Гавела и словами: «Правда и любовь победят ненависть и зло». Рядом с ним стояла его девушка, очень не похожая на него — крепкая, коренастая, в черном капюшоне. Это было все, что он хотел сказать людям, и он молча это говорил, а она его поддерживала в его беззвучной, упорной речи.

А дальше, на задах митинга, на тротуарах широкого проспекта, начинался уже и вовсе какой-то русский карнавал, который шел сам по себе, независимо от того, что происходило на сцене. На фоне банковского билдинга и мрачного ряда омоновских машин воздвигся постамент из хрупких планочек. Люди, меняясь, залезали на этот постамент и радостно стояли на верхотуре с самопальными плакатами в руках, видные всей толпе. У одного парня был плакат со словами: «Путин, сидеть!», строгим указательным пальцем и маленькой послушно сидящей собачкой. Вокруг гуляли, привлекая людей, такие же самопальные Дед Мороз и Снегурочка. У Деда Мороза на голове была красная ковбойская шляпа с надписью «Трезвый», а одет он был в красный халат, сшитый из переходящего красного знамени, когда-то вручавшегося передовикам производства. Я убедился в этом, обойдя его кругом и прочитав большие золотые буквы. Снегурочка была в голубой накидке поверх джинсов и с мешком подарков в руках. Эти двое звали всех к себе и радостно вкладывали в протянутые руки пригоршни конфет-батончиков и мандарины. Мне достался отборный, светящийся теплым оранжевым светом мандарин, и я ходил с ним по темному проспекту, меж черных людских фигур, как с фонариком.

Вот тут, на обочине и в стороне, в задних рядах и в разряженном пространстве прямо за милицейскими пропускными пунктами, бродили милые моему сердцу московские странники, у каждого из которых было очень важное человеческое дело. Ходил между людьми, трогательно заглядывая им в глаза, некто скромный, и говорил: «Ну надо же нам наконец всем познакомиться!», и вручал всем свою визитную карточку, на которой были, как положено, имя, фамилия, а вместо должности стояло: хороший человек. И я прекрасно понимал его мысль, потому что и вправду же, если мы все, честные люди этого города, пришедшие на митинг, возьмем и познакомимся, то это и будет то сказочное единство народа, о котором мечтали протопоп Аввакум и Толстой. И еще бродил тут некто с лысиной, в сером плаще, с опущенными плечами и милой улыбкой неудачника на одутловатом лице, и раздавал свое личное воззвание «Родина в опасности!», которое было ничем не хуже тех воззваний, с которыми обращались к людям со сцены известные люди, а вот у этого добраться до сцены и сказать свое слово — по жизни не сложилось. Но не будешь же ты молчать оттого, что ты не Григорий Явлинский и не бывший министр финансов? И он не молчал.

Когда со сцены Владимир Тор говорил о «национальном русском государстве», крошечная бабушка рядом со мной — фиолетовое пальтецо, серый беретик, детские ботинки — вдруг быстрым движением перевернула картонку, висевшую у нее на веревке на груди. Что там было написано раньше, я не заметил, а сейчас у бабушки на ее картонке-перевертыше стояло: «Фашизм не пройдет!» И она так же быстро бросила на меня строгий взгляд, и я успел увидеть седую прядь, выбившуюся из-под беретика, и морщинистое, старое, но живое лицо с очень внимательными глазами.

А потом я увидел двух парней — двух обычных городских молодых мужчин, в кожаных куртках, в джинсах, уверенных в себе, спокойных, и они молча стояли, растягивая в стороны белую простыню, на которой пульверизатором с красной краской были выведены широкие расплывчатые буквы и один знак. Вот что там стояло:

Мы просто нашу родину.

Ум, честь и совесть

4 февраля 2012 в Москве минус 30. Двести тысяч человек все равно выходят на улицу

В двенадцать, когда я выхожу из метро «Октябрьская», оказывается, что первая общегражданская колонна уже тронулась в путь. Я вижу эту колонну в перспективе улицы, в сотне метров от себя, как она медленно движется под огромным ледяным небом по знакомой с детства Якиманке. Я вижу сотни спин, перегородивших улицу, и на долю секунды мне кажется, что колонна — это не отдельные люди, а единое, цельное существо. Потом я замечаю низко висящие над колонной белые воздушные шарики, сотни и тысячи белых воздушных шариков в заледеневшем космосе — души людей.

Прямо передо мной готовится к маршу колонна левых. Такого количества красных флагов я не видел даже в СССР. Бьет в глаза старый, с детства знакомый лозунг «Вставай, проклятьем заклейменный!». Я выхожу на середину Якиманки, чтобы прочитать огромный транспарант, который тянется от одного тротуара до другого. На нем написано: «Долой президентское самодержавие!» На моих глазах перед колонной появляется властный человек в коричневой дубленке и меховом картузе. «Транспа-арант!» — громко, чуть врастяжку приказывает он тоном офицера, привыкшего к тому, что его команды исполняются незамедлительно. — «Шаго-о-м, — он держит секундную паузу, — марш!» Колонна с тяжелой решительностью трогается с места.

Впереди колонны левых, в тридцати метрах от них, так же медленно и неумолимо движется колонна националистов. На некоторое время я перехожу туда. Их первый ряд несет красный транспарант с черными буквами в белой кайме: «Русская нация: свобода, справедливость, солидарность». Периодически из глубины колонны, как из крепости, раздается одинокий голос: «Русские, вперед!» — и тогда сотни голосов с резкой силой подхватывают эти слова и многократно повторяют их, доводя фразу до ярости белого каления. Бок колонны обрамлен черным лозунгом, на котором латинскими буквами написано: «Mubarak — Kadaffi — Putin». Когда националисты останавливаются, левые останавливаются тоже, и тогда между двумя этими мирами оказывается промороженная нейтральная территория, по которой иногда перебегают редкие фотографы. Милиционеры с нашивками «Отдельный полк особого назначения» смотрят за маршем с тротуаров.

Анархисты — в их колонне я тоже иду некоторое время — движутся в веянии своих черно-красных знамен. Знамя, когда оно касается лица, кажется легким крылом холодной птицы. Некоторые из анархистов в черных масках. У них отлаженная система кличей и лозунгов, и в этой системе чувствуется сплоченность небольшого отряда, привыкшего действовать во враждебной среде. «Решение!» — несется из глубины колонны, и десятки голосов отвечают: «Самоуправление!» Вдруг двое анархистов, идущих в метре от меня, быстрыми синхронными движениями зажигают файеры. Они держат файеры перед собой, как эстафетные палочки, один из файеров выбрасывает вверх высокий, в два метра, столб алого инфернального огня, другой с шипением швыряет вокруг себя бешеное зеленое пламя, и всё вокруг тут же окутывается белым дымом и острым запахом гари. Веселый анархист рядом со мной повыше поднимает плакат «Просим прощения за неудобства. Просто мы тут пытаемся изменить мир!».

Перед колонной левых двое катят тележки: одна с маленьким красным переносным генератором, другая с динамиком, которой привязан к тележке веревками. В середине Якиманки один из них берет микрофон. Со своей абсолютно лысой непокрытой головой и расстегнутой курточкой он выглядит так, как будто нет ни мороза минус двадцать, ни студеного воздуха, который на вдохе приходится кусать, как снег. И он поет. Прекрасным поставленным баритоном этот пролетарий поет на всю Якиманку песню итальянских партизан O bella ciao. Когда он заканчивает, я думаю, что не может быть ничего прекрасней итальянской партизанской песни, с таким чувством исполненной посреди промороженной Москвы, но я ошибаюсь. Его товарищ отдает ему ручку тележки и берет микрофон. У парня кепка на голове, веселое лицо и черные живые глаза. Он поет «Интернационал». Я не левый и не правый, я сам по себе, и мне не нужны ни партии, ни вожди, и пропагандой я не занимаюсь, но этот парень поет так, что на холоде пробивает горячая дрожь и видишь, как створки неба над Москвой распахиваются, открывая новый мир, в котором нет рабов.

На Болотной был офисный люд и креативный класс Москвы, мгновенно вспыхнувший от несправедливости поддельных выборов, на проспекте Сахарова была четко структурированная Москва зажиточного центра и угрюмых окраин, но тут, на Якиманке, вся эта умная социология вдруг превращается в то, что лучше всего назвать старинным русским словом мiръ. В эту субботу картонные стеночки между людьми падают, и к Кремлю течет, занимая всю ширину улицы, огромный народ. Понять, кто есть кто, невозможно. Двое солидных мужчин, имеющих вид начальственного звена компании среднего уровня, дружно несут флаги «Левого фронта». Среди националистов шагает с русским имперским флагом человек с узкими глазами выходца из Азии. И в довершение всего небритые старики в ушанках, ограбленные олигархами, вступают в споры с молодыми радикально настроенными бизнесменами, защищая от них Ельцина.

Это идет такая масса людей, что про нее можно сказать все, что угодно, и все будет правдой. Многие очень хорошо утеплились, они в ушанках, — тут можно увидеть сто пятьдесят видов и моделей ушанок, — с поднятыми до ртов шарфами, в длинных шубах, в шерстяных варежках, а некоторые в валенках, которые я очень давно не видел на улицах Москвы. Я вижу неспешного старика в овчинном тулупе — в таких тулупах наши генералы ходили в 1941 году в полях под Москвой. Но другие, и их тоже много, и не подумали особенно утепляться, и они спокойно шагают в легких курточках и обычных туфлях. Некоторые, кажется, вообщ лишились способности мерзнуть — больше всего меня поражает маленькая девушка, которая стоит в середине Якиманки и болтает с парнем. Она в мини-юбке. В мире шуб, ушанок, валенок и замотанных на лицах кашне ее ноги в прозрачных колготках выглядят как голые.

Посередине улицы, у тротуара, стоит грузовичок с опущенными бортами. На него взобрались телевизионщики и снимают, но дело не в этом. Дело в том, что кузов грузовичка уставлен по периметру черными ящиками динамиков, и некто с оглушительным голосом в диком темпе шпарит проходящим колоннам частушки. Я так представляю, что он их заготавливал к этому маршу, как иные заготавливают на зиму грибы и огурцы, и вот день настал, и человек радушным жестом хозяина выставляет свои богатства. Никакой профессиональной памяти не хватит, чтобы запомнить сотни рифмованных строк, которые оглушительно несутся над Якиманкой, но две частушки я сохранил. «Путин, ты не Мубарак! Уходи в отставку так!» И: «Вышел Путин из тумана, запихал страну в карманы!»

Идут по Якиманке, занимая ее от края до края, заявленные, объявленные и очевидные колонны гражданского общества — либералов, националистов, левых. Но этим марш не ограничивается, под нашим морозным небом и на нашей заледеневшей земле распускаются и другие, диковинные цветы. Уж сколько за последнее время я видел самых необыкновенных политических флагов самых ярких расцветок, но они все не кончаются. Плывет черный с вязью флаг Русского исламского движения, и веет тихий красно-золотой флаг Социалистической Христианской партии. Некоторые партии состоят из одного человека, что не делает их в моих глазах менее значительными. Например, идет человек с большим синим флагом, на котором написано: «Партия Фейсбука». А в ста метрах от него, не подозревая о его существовании, идет другой, тоже с синим флагом, на котором написано: «Объединенный народный Forbs». Но разве человек рождается членом партии и непременно должен идти в колонне? На этом марше можно просто быть человеком.

Многие идут сами по себе, не примыкая к колоннам, не разделяя ничьих взглядов, не веря ни в каких вождей, не присоединяясь ни к какой идеологии. Это идут просто люди, у которых есть просто лица, просто мысли, просто взгляды и просто чувство достоинства. Идет долговязый выпускник юридического факультета МГУ, он поднял легонький капюшон своей подбитой морозом курточки и голыми руками несет самодельный плакат «Кадыров и Шойгу герои не моей России». Я вижу его в начале марша и потом вижу в конце, когда он стоит на тротуаре у Болотной, — его бьет мелкая дрожь, небритые щеки ввалились на лице под капюшоном, но он упрямо стоит со своим плакатиком и не уходит. А хомячкам, судя по всему, не холодно — эта компания в мягких желто-коричневых шкурках и с ушастыми головами-масками резвится вовсю, потешая всех присутствующих лозунгами: «Похомячим?» и «Хомяк расправил плечи!». Идет человек в оранжевой куртке дорожного рабочего, и на спине у него написано гордо, честно и определенно: «Да! Мы в жопе!»

Идут по Якиманке странные и необычные люди, которые народ не меньше, чем все мы, обычные и не очень странные. Стайка мальчиков и девочек несет таблички на палочках, и на табличках стоит «+1». Вот так они видят мир и себя в нем, и это ничуть не хуже, чем ясные лозунги Рыжкова или четкие директивы Навального. Идут другие, которые написали на транспаранте одну простую вещь, в которой не меньше правды, чем в любом другом лозунге: «Мы не такие, как все!» Шагает общество молодых людей — я не знаю, может быть, это новые философы или новые лингвисты — и несет огромный фиолетовый плакат, на изготовление которого они, очевидно, потратили немало времени, полотна и краски, и на нем написано со всей ясностью: «Ты — тоже квир!» А коротко стриженного молодого человека с непокрытой головой — я не знаю, может быть, у них в Сибири при минус двадцати не принято носить шапки — переполняет чувство благодарности, что следует из его самодельного плаката, который он поворачивает и так, и эдак, чтобы побольше людей увидело его: «Москва, спасибо за сопротивление питерско-гебистской гопоте! Сибирь смотрит на вас и гордится!»

В этих митингах и маршах открывается жизнь, пласт за пластом. Но помимо всем известной отваги Удальцова, хрипнущего на митинге, и витальной силы националистов, скандирующих на марше свое резкое: «Хватит кормить Кавказ!», тут можно открыть для себя насмешку и иронию безымянных горожан, которые с серьезными лицами ходят по Болотной с плакатами «Хватит кормить меня! Хватит кормить себя!». Тут можно увидеть два мира лицом к лицу в сценах, словно вынутых из настоящей русской книжки и перенесенных сюда, в этот заснеженный сквер у белой замерзшей реки, набережные вдоль которой полны черным зимним людом. Вот стоит дама в богатой шубе до пят, — пардон, не разбираюсь в мехах, не могу сказать, соболь это или норка, — дама с холеным нечеловеческим лицом, состоящим из пятнадцати подтяжек и выражения высокомерия — и строго выговаривает двум скромным женщинам из ногинских дольщиц, держащим плакат-растяжку со словами о бездомных: «Ну какие же вы бездомные! Вы не бездомные, вы обманутые, вам так и надо было писать, это разное!»

Политики о себе, конечно, скажут сами, а я в этом тексте обойдусь без них и постараюсь вместить в него как можно больше людей. Я вот еще вмещу сюда звезду марша, веселого человека, водрузившего себе на голову вполне приличных размеров башню танка, назвавшего себя «эко-био-нано-танк-купе» и ходившего с плакатом на груди «Танки мрази не боятся!». А были еще двое, они несли плакат со словами, в которых была огромная правда жизни, хотя я и не понимал, при чем здесь Путин, выборы, политика и т. д. и т. п. На плакате у них стояло: «Сон алкоголика тревожен и недолог!» — и я, хоть и не алкоголик, но о многом задумывался. А еще один человек нарядился на марш со всем вкусом крестьянина девятнадцатого века, носящего красную шапочку с красным же платком, красную байковую жилетку, обметанную коричневой лентой, и маленькие, исключительно изящные валеночки, расшитые красным узором. Этот франт ходил меж людьми с чуть сонным и чуть вялым выражением на бледном и капризном лице и грозно, как Илья Муромец, предупреждал кого надо своим плакатом, хотя сам был явно сложения не богатырского, но это все равно: «Вова, я уже слез с печи!»

А вокруг дамы в соболях — или это все-таки норка? — и вокруг ироничных горожан, и между вполне себе свирепых националистов, и между игривых сетевых хомячков, и партийных функционеров, и либеральных посетителей того, что на одном форуме названо «митингами, дринками и тусовками», тихими кругами бродила худая пожилая женщина в ветхом пальто с широкими лацканами, цвета смородинного киселя, с голодным лицом и странными, обращенными в себя, уже уплывающими куда-то глазами, в которых отчаяние уже начинало сменяться безумием, и держала у груди самодельный плакатик, на котором была ее такая трудная, такая тяжелая мысль, нашедшая для себя такие короткие и такие ужасные слова: «Я Родина. Помогите!»

Черный воздух, белый снег

5 марта 2012 у оппозиции первые признаки усталости. Что делать дальше? Отчаянная попытка Удальцова

У входа на Пушкинскую площадь, сразу за рамками металлоискателей, стоят парень и девушка с огромными букетами белых гвоздик. Они раздают цветы направо и налево. Я встречаюсь с парнем глазами, и он протягивает мне гвоздику: «Возьмите и вы тоже!» Некоторое время я двигаюсь в плотной толпе с цветком в руке, но он мне мешает записывать в блокнот, и тогда я передариваю его девушке, которая сияет так, как будто у нее сегодня праздник.

Народу меньше, чем на предыдущих митингах и маршах, но и площадь меньше. Толпа плотная, проталкиваться трудно. Рыжков со сцены спрашивает, пробуя микрофон: «У Александра Сергеевича слышно?» — «Слышно!» — радостно отвечает сразу пара сотен голосов. Митинг начинается и продолжается речами, которые повторяют те, что уже были сказаны на Болотной, на Сахарова и снова на Болотной; и на прежние слова люди с прежним упорным энтузиазмом кричат: «Да!» и «Мы придем!», но уже что-то новое и что-то тревожное витает в воздухе ранней весны, в быстро темнеющем небе, в атмосфере этого старомосковского места, помнящего Достоевского, Есенина и первых диссидентов.

Большая часть ораторов движется по привычному желобку привычных слов и кличей, но трое улавливают весну в еще холодном воздухе и новый неясный горизонт в движении сотен тысяч людей. На заднике небольшой сцены ярко и празднично сияют слова «За честные выборы!», но выборы прошли, а дальше что? Митрохин говорит о том, что надо дать себе отчет: выборы проиграны (по площади идет недовольный гул, и он поправляется: «выборы в нечестных условиях») — и нужно начинать новое движение к новым целям. Навальный говорит, как всегда, с угрозой: завтра мы развернем огромную пропагандистскую машину, которая достанет каждого жителя маленького городка, и через полгода каждый житель России будет знать… Тут он перечисляет всем известные фамилии, а также нефть, газ и прочие сокровища страны. Удальцов, выходящий к микрофону уже во тьме вечера, и вовсе выбрасывает к чертовой матери дальние планы, умные стратегии, замысловатые витийства и красивые кличи: «Мне надоело это… сегодня придем, завтра уйдем… Я вам говорю, сегодня я отсюда, с площади, никуда не уйду. Я тут останусь! Кто со мной, присоединяйтесь!»

Диспозиция митинга такова: плотная двадцатитысячная масса людей начинается от ступеней кинотеатра «Россия» и продолжается до Тверской. Безумного разноцветья флагов, которое было на Якиманке, нет, флаги «Яблока», ПАРНАСа, «Левого фронта» веют у сцены, и среди них затесался один имперский. Разделения на идеологии и убеждения нет, это общество в миниатюре, а вернее, активное его меньшинство, вышедшее прокладывать путь. Масса людей бродит, передвигается, иногда слушает ораторов, иногда скандирует и кричит, иногда вступает с ораторами в диалог. Когда Рыжков в очередной раз спрашивает со сцены, придут ли люди на марш 10 марта и будут ли приходит еще и еще, парень рядом со мной отвечает ему не без раздражения, как на вопрос дурацкий и докучливый: «Да придем! будем приходить! как на работу!» Все смеются.

Отдельных групп две. Слева, у «Известий», занимая всю проезжую часть, поднимая на тонких древках свои яркие флаги, стоят пираты. Председатель партии Рассудов механическим жестом, не поднимая головы, раздает листовки. На тротуаре Тверской, под взглядом Пушкина, воздев над головами черный флаг со словами «Свобода или смерть» и красно-черные флаги, спаянной группой стоят анархисты. Почти все они подняли шарфы до глаз, а некоторые в марлевых масках. И они кричат в сто своих молодых и отчаянных глоток, забивая микрофоны сцены. Когда выступает Навальный, они кричат: «Навальный, закрой рот!» Когда Чирикова со сцены объявляет в пароксизме страсти: «Путин — вор!», дружный хор уличных сорвиголов выстреливает в ответ яростное и язвительное: «Путин — краб!»

Проведя на Болотной, Сахарова и Якиманке много часов, исходив все закоулки митингов, я повидал такое разнообразие фигур и лиц, что на данный момент являюсь крупным коллекционером городских русских типов. Но и повидав так много, я тут, на Пушкинской, открываю для себя новые лица и выражения.

Лазает по размолотому тысячами ног снегу боковых газонов подтянутый человек с мрачным лицом и лыжной палкой в руке. На верхнем конце лыжной палки скромно повязана георгиевская ленточка. Стоит в аллее грузный пожилой человек с мудрым лицом, в расстегнутой куртке. Видно, что он оделся торжественно, как на защиту диссертации или на юбилей: пиджак, белоснежная рубашка, галстук. Он держит деревяшку с картонкой, на которой его строгое послание миру: «Нет гражданской войне!» А девушка в длинном пальто в двух поднятых вверх руках держит лист бумаги, на котором написано фломастером: «Нам нужна стабильность в наших, а не в ваших кошельках!»

Сегодня тут, на Пушкинской, в час первой и быстрой реакции на президентские выборы, многих нет. Нет норковых шуб и эксклюзивных джентльменов, держащих в руках IPadы в дорогих кожаных чехлах. Нет игривых и веселых лиц, которые сразу выдают тех, кто пришел на митинг как на тусовку. Здесь сегодня ядро протеста. Здесь сегодня те, кто готов к долгому пути. Политических лозунгов, как всегда, много — «Мы хотим, чтобы в России избирался президент, а не вождь!» — но при этом то тут, то там возникают в толпе трогательные, самодельные, придуманные вечером на кухне, нарисованные цветными фломастерами лозунги конкретной социальной боли. Стоят люди с плакатом, который вопит о закрывающейся школе для инвалидов, несут огромную растяжку ограбленные вкладчики АМТ-банка, движется по площади плакат инициативной группы МГУ «Нет коммерциализации образования!»

Речь не только о честности выборов, речь о честности жизни. Я был на всех митингах, но пока что не слышал со сцены ни слова о необходимости обязательной — для всей страны — индексации зарплат в условиях инфляции, об обдираловке высоких цен, о нищенских пенсиях, о жалких зарплатах. Свободу — обещают, а хороших зарплат — нет. Но не для того же все эти люди раз за разом выходят на улицы, чтобы протолкнуть Немцова назад в телевизор и повысить капитализацию Собчак? Не для того же вообще все это движение тысяч людей, чтобы кто-то провел новую и удачную для себя приватизацию, а кто-то получил старые думские привилегии, без которых ему, бедному, так трудно жить?

Удальцов стоит на сугробе. Он в черной курточке и джинсах. Сколько я его видел, он всегда в черной курточке и джинсах. Даже на Якиманке в мороз он был в легкой курточке и джинсах. Вокруг него на опустевшей после митинга площади тесным кольцом стоят восемьсот человек, решивших остаться. С одной стороны на высокой крыше сияет вывеска галереи «Актер», с другой стороны на сером фасаде «Известий» ярко светятся рекламы Costa Coffee, Mosca и прочих мест наслаждений. За большими идеально чистыми стеклами видны нежно сблизившие головы пары за столиками, на которых стоят бокалы и тарелки. А тут, на площади, действительность упростилась до предела: черный воздух, белый снег, восемьсот протестантов и циклопические массы ОМОНа, вдруг вдвигающиеся в сквер со всех сторон.

Кто-то сзади, через плечо, протягивает Удальцову мегафон. Он берет. Его голый череп блестит в отблесках рекламы. У него невозмутимое лицо человека, прошедшего через три тысячи уличных заварух. Рот едва заметно пожевывает резинку. Он говорит людям совершенно спокойно, без экзальтации: «Будем стоять. Останемся здесь. Холодно, конечно, но ничего, мы потерпим. Прохоров тут на митинге выступал, обещал нас всех не подвести, сейчас подъедет и с нами тут постоит», — не меняясь в лице, все так же серьезно говорит Удальцов, но в голосе его теперь появляется едкий сарказм. «И Касьянов тоже с нами постоит. И Зюганов… у него украли второй тур… он тоже подъедет и с нами тут постоит. А не постоит, я и без него тут сам постою». У Удальцова звонит мобильник, он слушает и говорит людям: «Сейчас подвезут палатки. А пока устроим открытый микрофон…»

Восемьсот человек стоят плотно, упираясь друг в друга плечами. Кто-то спрыгивает в заснеженный фонтан и клеит там листовки. Я стою во втором ряду этого сплоченного кольца, в трех метрах от Удальцова, и рассматриваю людей вокруг себя. Тут почти исключительно мужчины, это такая тяжелая мужская толпа, состоящая из людей с крутыми лицами. Рядом со мной стоит огромный детина с коротким ежиком на голове, в застегнутой куртке, которая, кажется, сейчас треснет под напором его могучей выпуклой груди. Рядом с Удальцовым стоит невысокий — поперек себя шире — мужик, у которого куртка расстегнута и ворот рубашки тоже. Нос у него картошкой и красный. Холода он не чувствует вообще, в принципе. Он улыбается. Ему все это нравится. Этот добродушный представитель городских низов берет мегафон и говорит то, что никак не доходит до изысканной московской публики: «Прохоров и Путин это одно! Прохоров и Путин это одно!» — и так далее пятнадцать раз подряд. На шестнадцатом Удальцов забирает у него мегафон со словами: «Ну тебя заклинило, отец!»

ОМОНом полон уже весь сквер. Сбоку, от галереи «Актер», через боковой проход, входит отряд в черных шлемах с опущенными забралами. Сверху, от памятника, с агрессивной быстротой движется еще один отряд, построенный в ряды, вытянувшийся на сорок метров. У них черные кирасы, черные поножи, черные налокотники. Лиц нет, вместо голов черные шары, жутковато поблескивающие в отблесках городских огней. Вдруг они кладут руки в перчатках друг другу на плечи, и тогда вся колонна превращается в змею, быстро обтекающую своим длинным телом круг людей у фонтана. Потом останавливаются и мелко и дробно начинают стучать дубинками по поножам, создавая непрестанный угрожающий звук. И в сотый раз повторяет с монотонной настойчивостью вежливый голос, несущийся над площадью: «Граждане, выполняйте законные требования сотрудников полиции! Не поддавайтесь на провокации! Не подвергайте свою жизнь опасности!» Но никто не уходит.

Я проталкиваюсь к краю толпы. Получить дубинкой по голове и провести ночь в кутузке сегодня не входит в мои планы. Уходя, закидываю голову вверх: вверху в черном небе слева круглая лимонная луна, справа огни зависшего над толпой и громко ревущего вертолета, а прямо между ними мягко переливается красный флаг Российского социалистического движения. На верхней ступеньке лестницы, ведущей от памятника в сквер, стоит какой-то крупный милицейский чин со штабом. Он в меховом картузе и в коричневой длинной кожанке. Обозревает сквер, фонтан, снег и кольцо людей как поле грядущей битвы. Полицейские рации орут вовсю, идут доклады с Лубянки, с Тверской, с Манежа. Снизу подбегает офицер в ушанке, ходивший на разведку к фонтану, и докладывает. Другой, расхаживая перед строем еще одного отряда, объясняет: «Сейчас входим, рассекаем толпу, делаем два шага влево, два шага вправо… Понятно?»

Людское кольцо вокруг Удальцова кажется отсюда, с лестницы, маленьким в окружении многочисленных омоновцев, похожих в своих шлемах на пришельцев. На лестнице не только милицейский штаб, тут стоят люди, и все новые подходят от метро. Слышны голоса: «Опричники! Фашисты! Полиция с народом, хватит служить уродам!» «Мы здесь власть!» — прямо в опущенные непрозрачные забрала омоновских шлемов начинают скандировать люди внизу, в кольце у фонтана. Сейчас начнется.

А когда все заканчивается (а заканчивается все очень быстро), я спускаюсь в переход и вижу, как у стены, сняв шлемы, стоят двое омоновцев. У них усталые лица людей, отработавших пять смен подряд. Площадь пуста, переход пуст, идут по своим делам редкие прохожие, и на мокром асфальте лежит белый, замаранный грязью листок. На нем написано от руки: «Лето будет!»

«Россия! Проснись и будь здорова!»

21 февраля Pussy Riot поют «Богородица, Путина прогони!» в храме Христа Спасителя. Они арестованы. 10 марта протест выходит на Новый Арбат

Людской поток течет по Воздвиженке и густеет к Новому Арбату. Течет на митинг Москва, еще не снявшая зимних курток на синтепоне и тяжелых коричневых ботинок; Москва шерстяных кашне, вязаных пестрых шапочек, небритых мужских лиц, белых ленточек на рукавах и веющих на весеннем свету флагов. Ярчайшее мартовское солнце и резкая магнитная буря, предсказанная на субботу во всех прогнозах, просвечивают насквозь черные фигуры и бледные лица.

Мощные трехосные грузовики внутренних войск стоят вдоль улицы. Заглядываю в переулок — там сосредоточен резерв главного командования: оранжевые цистерны для блокирования улиц, зеленые машины с зарешеченными окошками кузовов и темные массы ОМОНа. Передовые посты митинга в этот раз выступили далеко вперед — уже на Арбатской площади, у «Художественного», десятки людей раздают ленточки, листовки и газеты. И тут же, среди них, с наивной торговой хитрецой заняв самую выгодную позицию посередине тротуара, стоит парень в яркой безрукавке с надписью TATOO и с радушной улыбкой обращается к идущим на митинг людям: «Татуировочку не желаете? Татуировочку не хотите? Очень недорого! Все расцветки!»

Митинг в этот раз странный, я никогда таких не видел, а я ведь видел не только Болотную, Сахарова и Якиманку, но и вошедшие в историю легендарные Манеж и Лужники конца восьмидесятых. Странный он потому, что длинный и узкий. Слева ряды магазинов, кафе, банковских касс, ресторанов, и все это не прекращает работать; справа проспект, и он едет, периодически приветствуя митинг гудками; а сцена далеко впереди, до нее идти и идти. И не все туда идут, сплошной толпы нет, есть несколько толп вокруг динамиков, выставленных на тротуарах, и только потом, в конце, большая толпа с флагами у сцены.

Москва политическая и аполитичная, скандирующая и жующая, идейная и торговая чувствует тут локоть друг друга. Люди в ресторане, сидя за кружкой пива, с интересом наблюдают за цепью полицейских и бодро шагающими вперед знаменосцами. У заведения под названием «Точка G. Эротический музей, кафе, гипермаркет» стоит за столиком с агитматериалами человек с табличкой «Только трезвая Россия будет великой!». Звук со сцены плавает, в нем дыры, самое лучшее место — у кафе «Метелица», которое не закрывается, несмотря на то что вокруг него собрались тысячи митингующих. Митингующие скандируют: «Россия будет свободной!», а кафе словно назло выпускает из себя громкие мелодии дурацкой попсы. «Ща витрины им разобью!» — злобно говорит мужчина позади меня, и «Метелица» в тот же миг испуганно смолкает.

На три часа срединная часть Нового Арбата превращается в невиданный революционный бульвар, по которому люди гуляют во всех направлениях, собираются в кружки и иногда слушают речи со сцены. Это такая густая, смачная, сегодняшняя и при этом вечная и непобедимая московская толпа, которой хрен что сделаешь и которую фиг чем проймешь. Эти путники метро, обитатели контор, читатели книг, мастаки выживать в любом времени очень ясно говорят власти своими плакатами, что думают о ней. Новая мода (такого не было на Болотной и Сахарова) — делать себе из простыней накидки, прорезывая в них дырку для головы. Десятки людей степенно гуляют по широким тротуарам в таких одеяниях, расписанных спереди и сзади умными мыслями и язвительными словами.

В этот раз у митинга, и прежде никогда не глупого, повышенный интеллектуальный уровень. Я смотрю на плакат — кто это? А, это Станиславский, и вот его слова, обращенные ясно к кому: «Не верю!» А вот женщина в простыне, оформившая себе спину в виде повестки в народный суд, выписанной на имя Путина и Чурова; вот молодые люди в простынках, у которых на груди написаны стихи Галича и Мандельштама. А еще есть пара, несущая над головой целый отрывок из Фазиля Искандера. Эти двое предупредительно останавливаются и поворачивают свой плакат, чтобы я мог его спокойно почитать.

Этой весной в моде плакаты, нарисованные фломастерами в стиле детских комиксов: пузатенькие раскрашенные буквы, маленькие человечки по периметру. Это, видимо, какая-то девичья мода и девичье рукоделие в охваченной брожением молодой Москве. Я вижу нескольких девушек, которые разрисовали так свои плакатики. У одной написано яркими приплясывающими буквами: «Россия может быть лучше!» Другая девушка — она в фиолетовом пальто и розовых кроссовках — гуляет по проспекту с плакатом, а на нем целая речь с планом действий: «Жить лучше возможно! Это в наших руках! Но 50 % населения не верят в это! Не пора ли нам с ними поговорить?» А мимо нее, весело смеясь своим дико накрашенным, помидорно-красным ртом, идет веселая тетка с внешностью трамвайной вожатой и несет табличку: «Уже пора, едрена мать, что мы не быдло, понимать!»

Рио-де-Жанейро, как известно, славен своими карнавалами, а Москва отныне — своими политическими митингами, в которых так хорошо выражается страсть русских горожан к веселой фронде, жесткой насмешке и радостному абсурду. Тут, на этих митингах, можно встретить женщину в шляпке, усаженной рукотворными карикатурными фигурками всей элиты страны, человека с флагом Калифорнии, на котором изображен медведь — «но это хороший медведь!» — и иных скоморохов, которые веселят народ и самих себя.

Медленно ступает по Новому Арбату своими огромными квадратными ногами серебристый Robocop. Он идет метр в три минуты. Внутри оклеенного серебристой фольгой, состоящего из кубов массивного тела находится человек, и сквозь прутья коробки, надетой на голову, видно его молодое бородатое лицо. Этот любитель американских фильмов и поклонник Шварценеггера имеет на голове черную лыжную шапочку, на которую подняты темные очки. На груди у робота большая табличка, оповещающая, что «Robocop очистит наш Детройт от жуликов и воров».

Другой мужчина стоит под большим красным зонтиком. Сначала я удивляюсь, отчего он под зонтиком, хотя нет ни снега, ни дождя, а потом вижу развешенные по окружности зонта пластмассовые фигурки и надпись по периметру: «Президентская карусель». И он ходит все три часа под этим красным зонтом с той серьезностью, которая делает его еще смешнее.

А молодой человек держит в руках в серых шерстяных перчатках портрет Леонида Ильича Брежнева, который сквозь время обращается к нам на своем косноязычном наречии. «Ну, — говорит Леонид Ильич, качая головой и помахивая пальцем, — и кто из нас на самом деле живет в эпоху застоя?»

Десятки и сотни людей стоят на ступеньках и парапетах, подняв плакатики с номерами участков, на которых они были наблюдателями. Этот митинг, в отличие от прошлых, предвыборных митингов избирателей, — послевыборный митинг наблюдателей. Наблюдатели выступают со сцены, и местами их трудно слушать, потому что они говорят одно и то же. Был обман. Были вбросы. Были непрерывные производства. Были «карусели». А другие обходятся без долгих слов, как женщина, стоящая с табличкой в руке, на которой написано: «УИК 175. Я свидетель!» — и приклеена вырезанная из детской книжки картинка карусели.

Целая делегация из города Железнодорожный медленно движется от цепочки металлоискателей до толпы, собравшейся у сцены. Дальше вперед не пройти, стена из спин. Тогда эти несколько мужчин скромно отходят в сторону и становятся у витрины магазина. У них в руках огромные картонки — тара от холодильника или стиральной машины. И вся площадь этих картонок заполнена текстом, в котором подробно рассказано, как выгоняли с участка — УИК 530 — наблюдателей и журналистов и даже били их. Таблицы с процентами там тоже есть. Но я смотрю не на таблицы, а на лица мужчин. В них есть какая-то затаенная тревога, они как будто немножко робеют и не знают, как им быть, как лучше встать и куда лучше пойти со своими плакатами.

Но помимо групп и делегаций — «Кострома за честные выборы!», «Москва, Нижний Новгород гордится тобой!» — тут, на шумном революционном проспекте, есть одиночки, которые медленно гуляют туда и сюда со своими скромными листами бумаги. На каждом таком листе написана одна-единственная, затаенная, продуманная до конца мысль. И они делятся с народом своей мыслью. «Позор власти, когда народ от нищеты покупается для подлога голосов», — говорит своим плакатом маленькая пожилая женщина. «Не только им есть что терять. Есть что терять и нам — Родину, будущее, детей и внуков. Но мы не согласны!» Этот плакат на длинном деревянном шесте держит голыми руками пожилой человек с мягкой улыбкой на лице. Я подхожу к нему с вопросом, и он просит меня подержать шест секунду, пока он натянет перчатки.

Эти мысли я бы записывал в специальную книгу, которая на ночь выдавалась бы для чтения первым лицам государства. А утром книга возвращалась бы снова в народ, чтобы он мог записать туда свои глубокие мысли и язвительные афоризмы. «Всего лишь 9 миллионов фальшивых голосов. Выборы стали более честнее!» — вот такие.

Любое событие, едва случившись, теперь сразу же переселяется в интернет. И митинг на Новом Арбате к понедельнику, когда вы будете читать эти строки, уже тоже наверняка переселится в интернет со всеми своими героями: молодым муниципальным депутатом Кацем, который прежде был профессиональным игроком в покер, а на митинге так искренне и так честно сказал о том, что мы можем в жизни все, надо только хотеть, и конечно, Удальцовым, который назначил «марш миллиона» на май и потом вновь устроил бучу. Буча прошла, и я уже шел к метро среди обычных людей, и не подозревавших о ней, когда где-то вдалеке грохнули какие-то петарды, и тогда мужик рядом со мной, вообще-то не имевший к митингу никакого отношения, мечтательно улыбаясь, вдруг сказал, как говорят о нереальных героических персонажах из мифов, фильмов и анекдотов: «Удальцовцы-ребята. Прорываются куда-то…»

Я же ловлю тут те мгновения митинга, которые не уловит никакая камера. Хотя бы потому, что камеры липнут к сцене и к статусным политикам и не могут протолкнуться в самую глубь толпы. А там, в глуби этой людской толщи, держа над головами на шестах иконы в простых деревянных рамках, медленно движутся люди с серьезными и даже скорбными лицами. Замыкает их цепочку веселая девушка с низкой челкой, которая двумя руками растягивает перед собой большой лист коричневой оберточной бумаги, на которой шариковой ручкой криво написано: Pussy vs Putin. Вокруг девушки собираются люди, она смущенно смеется и говорит, что — так нельзя. И их много таких, верующих и неверующих, которые плавают по медленным волнам митинга со своими плакатами и мыслями о Средневековье, инквизиции и молодых матерях, в эти дни сидящих в тюрьме.

«Христос тоже хулиганил в храме!» — молодой мужчина в бежевом плаще стоит с плакатом, который так велик, что с ним нельзя ходить, только стоять. Под фразой — сокращенные ссылки на места из Евангелий, подтверждающие это.

Тут, на длинном тротуаре Нового Арбата, вдали от сцены и вблизи от сцены, идет непрерывный народный карнавал протеста, в котором звучат тысячи голосов и требуют внимания, справедливости и достоинства тысячи человеческих жизней. Это колобродит, смеется, гогочет, радуется, негодует и чертыхается доверчивая Москва офисных сидельцев и трудового люда, которую так легко обмануть политикам всех мастей, но которая, даже будучи обманутой, сохраняет в себе какую-то немеркнущую веселость и наивную чистоту живой души. И внутри этой огромной толпы, вытянувшейся вдоль вставной челюсти Москвы, возникает в часы митинга сказочная и небывалo мирная атмосфера. Матом на улицах Москвы говорят уже все и всегда, но не здесь и не сейчас. Агрессия в Москве шибает из людей как ток, но только не в три часа митинга.

Здесь извиняются, наступив на ногу, поддерживают друг друга, залезая на обледенелые парапеты, и часто говорят: «Спасибо!» Здесь воздух светлеет от обилия честных лиц нормальных людей. Здесь люди вступают в разговоры, как равные с равными, и ни у кого нет отрешенного лица затравленного жизнью существа. Здесь, в присутствии ОМОНа в черных кирасах и внутренних войск с притороченными к поясам касками, ходит высокий седой человек с малышом в синем комбинезоне на руках, и малыш глядит на свой добрый, веселый, овеянный флагами, счастливый свободой народ карими внимательными глазами человечка, который еще не умеет говорить, но уже многое понимает. Но не только дети бывают на митингах, на Пушкинской несколько дней назад я видел лохматую собачку на руках у хозяина.

И даже ОМОН, только что на Пушкинской разгонявший людей, бивший ногами депутата Илью Пономарева (я слышал это от него самого вечером на уже опустевшей площади) и сломавший руку известной всему светскому обществу хайтек-леди Алене Поповой, здесь, на Новом Арбате, удостаивается упоминания на плакате веселых молодых абсурдистов, которые появляются к концу митинга и вводят в оборот одно новое странное словцо. «Кто, если не ТХЫЦ? Весна — время ТХЫЦ!» — написано на их плакатах. Особо любопытным вроде меня они доверительно сообщают, что в нынешнем марте ТХЫЦ — это любовь. А что там с ОМОНом? Об этих пришельцах с черными круглыми головами у них тоже есть плакат: «Катя, напиши Роме! ОМОН амур!»

Полторы сотни лет назад принц Флоризель со слугой инкогнито ходил по самым опасным местам европейских столиц. Конечно, тогда не было телевидения и немногие знали принца в лицо. Но есть же маски анонимусов, и на любом митинге в толпе всегда бродят несколько людей в таких масках. И я, знающий всю свинцовую мерзость реальности и все же верящий в какую-то добрую и хорошую сказку, представляю себе двух невысоких господ, которые в масках анонимусов и всего с двумя охранниками появятся на этом длинном тротуаре в центре Москвы и пройдутся по нему между веселых, шальных, язвительных, громких и родных москвичей. Потому что кто это сказал, что надо ходить только туда, где тебя приветствуют аплодисментами нанятые за 400 рублей люди? Кто сказал, что мы народы Болотной и Поклонной, а не единый народ, перенесший то, от чего иные народы исчезают с лица земли? И если это так, то надо понимать, что происходит, даже если для этого надо переступить через самого себя и даже если для этого требуется выйти за ссохшиеся, кургузые рамки своих кастовых представлений. И надо верить той интеллигентной и элегантной женщине, которая в коричневом пальто и с белым шейным платком стоит посредине Нового Арбата и посылает свою весть всей стронувшейся с места, тяжелой, усталой и все-таки исполненной надежды стране. На плакатике ее совсем не много слов: «Россия! Проснись и будь здорова!»

Москва против Мордора

4 марта выборы президента. ТВ работает на одного кандидата. Явлинский не допущен к выборам. Владимир Рыжков называет выборы «клоунадой». Во всех регионах, кроме Москвы, Путин получает больше 50 % голосов. 6 мая 2012 Москва опять выходит на улицу

Колонна долго не начинает марш, потому что прямо перед ней беспрерывно крутятся, вертятся и перебегают улицу десятки человек. Это фотокорреспонденты, снимающие море флагов в разных ракурсах, раздавальщики самодельных газет, девушка, собирающая деньги на помощь политзаключенным партии «Другая Россия», молодые парочки и пожилые любители политики. Вокруг Удальцова и Каспарова мгновенно образуется плотный круг прессы. Микрофоны на штативах тянутся через плечи впереди стоящих прямо к их лицам. «Товарищи, освободите пространство! Колонна отправляется через три минуты!», — объявляет женщина в мегафон. Это звучит как объявление об отправлении поезда.

В первом ряду этой гигантской колонны, перекрывающей всю ширину Якиманки, идут Немцов, Каспаров, Навальный, Удальцов, Касьянов, Яшин, Кагарлицкий. По центру и с левого фланга веют красные флаги «Левого фронта», справа — оранжевые стяги «Солидарности», а между ними чья-то рука поднимает картонку с надписью: «Я презираю эту власть, лживую и подлую». В двадцати метрах перед колонной шагает цепочка охранения и бегает взмокший человек с мегафоном и бейджем службы безопасности митинга. Еще чуть впереди движется белый минивэн с затененными стеклами, снабженный двумя камерами на штативах. Это мобильный наблюдательный пункт полиции. Или ФСБ? Три автобуса с открытыми дверями ползут перед колонной, я заглядываю в двери, меня встречает неприязненный взгляд омоновца.

Это та же самая Якиманка, по которой марш прошел замороженным днем февраля, но теперь она изменилась. Нет белого безмолвия и черных шуб, весна превратила людей в цветные тюльпаны. У девушек распущенные волосы, некоторые в туфлях на высоких каблуках. Я думаю, в туфлях на высоких каблуках на митинг ходят только в России. Есть люди с детьми. Пересекая Якиманку, мужчина толкает перед собой инвалидную коляску, а в ней молодой инвалид, и на запястье его руки — белая лента.

Огромная колонна, сопровождаемая передвижными кутузками, филерами, следящими камерами и милиционерами с овчарками, медленно движется вперед сквозь волны громкого звука. Из черного динамика, примотанного скотчем к столбу, вдруг обрушивается в весенний воздух песня о «Варяге». От этих слов и от этой знакомой с детства мелодии пробивает дрожь. Динамик на столбе остается позади, и тогда вступает маленький духовой оркестр, идущий между цепью охранения и колонной. Он играет «Мы рождены, чтобы сказку сделать былью» и «День Победы».

Все как всегда, то есть десятки тысяч людей идут с самодельными плакатами и лозунгами, нарисованными от руки и напечатанными на принтере. Девушка несет табличку «Здесь танцуют!». Куда она несет эту табличку, позаимствованную у братского французского народа, когда-то установившего ее на развалинах Бастилии? Я думаю, на Лубянку. Идет мужчина с плакатом, который черными и красными буквами орет о большой беде: «Россия захвачена организованной преступной группировкой!». И седой мужчина в сереньком пиджачке городского пролетария и с усталым лицом человека, которого сработала жизнь, идет один, в стороне от всех, и несет плакат с молитвой, посланной сюда из камер изолятора ИЗ — 77/6, где сидят три девушки: «Богородица, Путина прогони!»

Но есть и кое-что новое. Это люди из других городов. Их немного, но на прежних маршах даже столько их не было. Эта Россия, прибывшая на московский марш, стоит робко на пути следования колонны и смотрит на нее удивленными глазами. У москвичей бывают лозунги, который не каждый поймет — например, «Да здравствует жена Константина!» — а у этих, проведших ночь в поездах и автобусах, лозунги простые и ясные, и в них нет ни иронии, ни игры, ни зашифрованных исторических аллюзий: «Тула без Путина», «Астрахань — Россия — Свобода», «Пермь + Ижевск спешат на помощь!». А на середине Якиманки стоит делегация из Воронежа, в составе которой веселый мужик с пестрым флагом города. Его переполняют чувства. Он смеется и говорит проходящим мимо москвичам: «Не бросайте это дело! Как приятно видеть столько нормальных людей! Тут на улице народу как у нас полгорода!» У женщины рядом с ним медицинская маска на лице, на которой написано и перечеркнуто слово «Путин».

Мальчик и девочка идут в черных майках с белыми буквами: «Челябинск за честную власть». У него на спине рюкзачок, и он играет роль ишачка своей девушки. На ходу, не останавливая ишачка, она достает из рюкзака бутылку с водой и пьет. Душно, парит. Дальше на Якиманке, в сопровождении родителей, вприпрыжку бегут мальчик и девочка лет десяти, он в джинсиках, и она в джинсиках, он в голубой панамке, она в зеленой, и они хором поют тонкими голосами: «Мы здесь власть!»

Когда колонна с веющими флагами, яркая и праздничная, в сиянии белоснежных лент, одна из которых имеет в длину тридцать метров (ее несут несколько десятков человек, как шлейф королевы), в ореоле воздушных шариков, которые вырываются из рук и быстро поднимаются в небо, медленно выходит из устья Полянки на простор площади, то раздается общий вздох изумления и потрясения, который быстро сменяется смехом. Каменный мост впереди перегорожен оранжевыми поливочными цистернами, перед ними стоят серые цепи ОМОНа и зеленые внутренних войск. Тысячи черных шлемов-сфер сияют на солнце. Между цепями расхаживают офицеры. Медленно выезжают сбоку, из проезда у сквера, белые автозаки и там, в глубине этого средневекового боевого построения, четко, как на параде, разворачиваются задом к колонне, словно приглашая ее прямым ходом проследовать в тюремный ад.

Это — невиданная мной Москва, хотя я прожил в моем городе всю жизнь и исходил все его улицы. Но такого хамства — перекрыть центр города от людей и спрятаться там накануне инаугурации за спинами бесчисленных ОМОНов — я и представить не мог. Этот перекрытый старый московский мост, и заблокированные на выход 12 станций метро, и отрезанный от людей Манеж, и нагнанные в центр бесчисленные войска, и сам себя посадивший в осаду Кремль, словно там не законная избранная власть, а самозванец и вор — все это свидетельствует о страхе. «Линия Мажино», — говорит мужчина рядом со мной, разглядывая серо-черные цепи впереди. «Мордор какой-то», — добавляет другой, задумчивый голос. А по колонне, которая все подходит и подходит, катится, набирая силу, рев десятков тысяч голосов: «Путин — трус!»

Три часа назад, еще только выйдя из метро Октябрьская, я увидел, что за спинами формирующейся колонны стоят оранжевые цистерны, перегораживающие улицу. Кто-то с самого начала словно решил сдавить людей в тесное пространство и закрыть им выход на Ленинский проспект. Такое же обрезание пространства ждало марш на Болотной площади. Десятки тысяч людей втягивались на площадь перед «Ударником» и в сквер и оказывались в ловушке. Выйти некуда. Впереди развернута целая армия, сквозной проход через сквер закрыт, назад не уйти, потому что оттуда густым потоком течет и течет народ. И все время, давя на психику, на открытом, как плац, пространстве строились, развертывались и перестраивались бесконечные цепи серых солдат с неестественно круглыми черными головами.

Удальцова в двадцати метрах от меня, в самой гуще толпы, подняли на плечи. Он с мегафоном. Вслед за ним говорил Немцов, их речи в моем сознании слились в одну. Они говорили о том, что надо простоять и продержаться тут всего-то двенадцать часов, до момента инаугурации. «В ногах правды нет! Садитесь!», — крикнул Удальцов, и десятки людей вокруг него, действительно, садились на асфальт, начиная то, что в шестидесятые называлось сит-ин — смесь сидячей забастовки с сидячей медитацией. И тут же сюда, к кругу сидящих и к бритой наголо голове Удальцова откуда-то сбоку стал пробиваться ОМОН в космических шлемах. «Держись, Серега!», — закричали несколько голосов. Колонна впереди колыхнулась, огромный черный транспарант анархистов опасно зашатался, искривился и упал под ноги напирающей толпы. По бурлению впереди было ясно, что там началась свалка. Вдруг толпа взревела — цепь ОМОНа была прорвана.

Справа, у входа в сквер, поднимался столб сначала белого, а потом коричневого дыма. Над головами людей летали палки и бутылки. Я стал проталкиваться в ту сторону. События спрессовались, и я уже не очень хорошо чувствовал время. В какой-то момент, обнаружив себя на куске асфальта между цепью ОМОНа и сцепившимися руками демонстрантами, я рассеянно посмотрел в сторону Полянки, туда, где я был час назад. И удивился. Кажется, только что там была густая, заполнявшая все пространство, веселая, праздничная и всемогущая толпа с флагами, лентами и шариками. Теперь там стояли несколько сотен человек, а за ними зияла какая-то неприятная, пугающая пустота.

Тут, на набережной канала, между водой и зеленью сквера, уличный бой шел второй час подряд. Он не был непрерывным, он состоял из периодических атак ОМОНа на живую стену, которая кричала в сотни глоток: «Это наш город!» и «ОМОН, пошел вон!» Асфальт между цепью ОМОНа и живой стеной демонстрантов был густо усеян рваными газетами, сломанными древками флагов и бутылками, раздавленными тяжелыми ботинками. Люди напротив ОМОНа стояли, сцепившись с такой силой, что возникала живая стена невероятной плотности. Это был не один ряд, а пять или шесть рядов, и я ходил вдоль этих людей и смотрел им в лица. Это были хорошие лица московских ребят, которых нельзя запугать всеми этими дубинками, кирасами, зубодробительными перчатками и воронками. Это были те две или три тысячи людей из «Левого фронта», анархистских организаций и примкнувших к ним добровольцев, которые считали, что Москва их город, что он принадлежит людям, а не полиции, и что за право демонстрировать на площади стоит драться. Когда ОМОН в очередной раз после атаки откатился назад, вся эта неразрывная людская стена начала скандировать с яростным и почти безумным напором: «Это мирный митинг! Это мирный митинг».

В тот момент, когда ОМОН в очередной раз идет на живую стену, главное успеть убраться с этого куска асфальта, забросанного бумагой и бутылками. Тут же валяется содранная с ноги туфля. Надо быстро убраться, потому что они не остановятся в своем движении, и ты попадешь под их дубинки. Я тут не один такой, все мы бросаемся в сторону, к парапету, огораживающему канал. Серо-черная цепь с угрожающей силой накатывается на живую разноцветную стену, и там, в этой куче-мале, молча вздымаются дубинки и идет бешеная махаловка. Из задних рядов летят палки от флагштоков и куски асфальта, разбитого демонстрантами специально для этой цели. Я вижу, как с ОМОНовцев срывают шлемы — по пологой траектории они летят в воду, и вот уже по всему каналу плавают, покачиваясь, черные сферы. ОМОН отходит, утаскивая с собой добычу: тащат согнутого лицом к земле, с завернутыми за спину руками парня в розовой разодранной рубахе, бегом волокут двоих, вырванных из живой стены, но так и не расцепивших руки.

Тогда сзади, за пятью плотными рядами так и не прорванной живой стены, начинают бить барабаны. Барабанщиков двое, тот, что стоит впереди, в модных дымчатых очках на невозмутимом лице менеджера среднего звена. Они дружно, в четыре палочки, выбивают оглушительный военный мотив, под который когда-то шла вперед русская пехота графа Салтыкова и князя Суворова. Звучит команда: «Вперед!» — и живая людская стена под барабанный бой начинает наступать, забирая назад пространство узкой набережной, которая сейчас стала для них той единственной землей родного города, которую стыдно отдать, пока тебя не огрели дубинкой по голове, не скрутили и не утащили в автозак. Наступает паренек, у него на плечи накинуто алое знамя, на котором я с удивлением читаю надпись: «150 стрелковая ордена Кутузова Идрицкая дивизия». Это та самая, что штурмовала рейхстаг. И плывет вперед красное знамя, на верхушку которого надет трофейный омоновский шлем.

Женщины ходят вдоль мрачных рядов ОМОНа и кричат с такой силой, словно хотят вбить свой гнев под опущенные щитки шлемов. Лица под прозрачными щитками угрюмы и бессловесны. Женщины кричат им о том, что они бьют мирных людей. О том, что тут собрались такие же люди, как их родители, братья и сестры. О том, что за их спинами спрятался трус. Требуют от них быть с народом. Некоторые предлагают им воду. Старый человек идет вдоль бесконечного длинного ряда — шлемы, кирасы, мрачные лица и так без конца, без конца — и несет маленький листок, на котором написано: «Мне стыдно за страну».

Тут, на узком пространстве у парапета набережной, куда быстро сбегаются те, кто спасается от атаки ОМОНа, много девушек, и они смотрят на все происходящее с чем-то таким в глазах… это не страх, это не скорбь, но это что-то такое, что может быть в глазах у человека в момент постижения чего-то важного и страшного. Вот так этот молодняк, эти хорошие мальчики и девочки, постигают свою страну. Они не притерлись ко лжи, у них нет опыта мимикрии и привычки подлости, и они знают, что на выборах их обманули. И вот теперь они видят, как мирный марш и мирный митинг разгоняют дубинками. И это в родном городе, в самом его центре, на виду у дома Пашкова и кремлевских стен, неподалеку от любимых кафе, по соседству с мостиком, где тысячи запертых замков символизируют тысячи соединенных навеки сердец. Они видят, как бьют и тащат людей, вина которых состоит в том, что они хотят стоять тут во время инаугурации и этим своим стоянием напоминать о том, что одним словом выразил безымянный демонстрант с простеньким плакатом на вытянутой руке. И там было только одно слово: «Нелегитимен!»

Я не могу написать про всех. За этот день — день, когда тучи и орды нагнанных в город войск зачищали Москву, чтобы она имела благообразный покорный вид во время инаугурации — я видел сотни и тысячи лиц, и все они до сих пор плывут и кружатся в моей памяти. Лицо той женщины в первом ряду марша, которая шла с мегафоном и всю Якиманку повторяла как заклинание: «ОМОН с народом! Полиция с народом! Армия с народом! Не в тюрьме!». Лицо того седого человека в костюме палевого цвета, со звездой героя России, который тоже был на Якиманке. Лицо того парня в белой рубашке, который сорванным горлом, хрипя и чуть не плача, стоял перед рядом ОМОНа и кричал в эти черные шары вместо голов горячие, жаркие, отчаянные слова о том, что бить народ — преступление. Лицо того огромного омоновца, который с высоты своего роста говорил что-то раздраженно недоброе обступившим его мальчикам и девочкам, а я посмотрел на него и увидел под щитком залитый потом лоб и утомленные вспухшие глаза и сказал ему: «Ты устал, друг». И он вдруг замолчал, кивнул, словно выходя их этого охватившего тут всех безумия, и коротко сказал: «Да». И еще лицо спортивного, поджарого полковника, командовавшего сложными маневрами бесчисленных омоновских цепей, которые он посылал в бой и сам шел на фланге и даже рванул однажды за теми, кто сидел на дереве с плакатом: «Мы против жуликов и воров!» — ломанулся так, что затрещали ветки и люди посыпались с дерева. Я ему ничего не сказал, а он мне сказал вдруг необъяснимо человеческим тоном, словно скидывая наконец короб, в которой его загнали: «Я тридцать три года в милиции, и меня всегда ненавидели! Всегда! Я начинал простым милиционером! Заберешь пьяного, и народ сбежится и за него просит и тебя ненавидит!». В голосе его была горечь и даже какая-то странная нотка истерики, возможная только в человеке, которого уже измучили эти женщины, упрашивающие не бить детей, и эти старики, уговаривающие убрать отсюда ОМОН, и эти журналисты, беспрерывно лезущие под дубинки и щелкающие камерами прямо в лицо.

Я бы про всех них хотел написать, про весь этот московский и не московский народ, пришедший на Якиманку и Болотную, чтобы сказать, что он больше не хочет лжи, несправедливости и воровства. Но про всех не выйдет, поэтому вот еще только три лица. Вот разъяренный донельзя низкорослый парень с кудлатой шевелюрой — он в черных шортах-бермудах пляжного тусовщика и в майке фиолетового электрического цвета — и он кричит отбитому и отходящему ОМОНу с гневом и яростью, которые были у многих из тех, кто остался сопротивляться на набережной: «Что, ссыте, бля!? Это только начало!». И девушка с соломенными волосами и бритыми висками, с таким серьезным, простым и честным лицом, в неказистом платьице в цветочек, в черных туфельках на плоской подошве и в белых аккуратных носочках, которая стояла в живой стене на самом краю и держала плакат: «Нет — выборам без выборов!». ОМОН пошел, и она из стены не побежала, потом все смешалось, а когда ОМОН отхлынул, я ее больше не видел. И тот молодой человек культурной студенческой наружности, которого я видел у автозака уже тогда, когда битва была закончена, и по пустой площади, закиданной кусками асфальта, древками и бутылками, маневрировали колонны войск и уже появились мирные дворники в оранжевых робах. Он стоял в окружении серых и сизых униформ и здоровенных фигур, совершенно невозмутимый, не показывающий ни страха, ни волнения посредине своего родного города, напротив старого «Ударника» и вечного Кремля, и на белой майке его было написано коротко и ясно: «Государство — это я».

День настоящей России

7 мая 2012 года президент едет на инаугурацию по пустой Москве. На тротуарах ни души. Черный лимузин с черными стеклами катит по зачищенному городу. 8 июня в срочном порядке приняты поправки в закон о митингах, устрожающие наказания. 12 июня Москва отвечает маршем по бульварам

В половине первого начинается дождь, и я прячусь от него в вестибюль станции метро «Тверская». Тут вместе со мной еще несколько десятков человек. Они какой-то необычной, странной, повышенной белизны: на парнях белые рубашки с накладными карманами, словно позаимствованные из давнего пионерского детства, на девушке белая блузка и антикварные белые шорты, отороченные белыми кружевами. У мужчины рядом со мной белые ленточки повязаны на дужки очков. В углу стоит человек с обмотанными вокруг древка черно-желто-белым флагом.

Атмосфера другая, чем была 6 мая. Там искры раздражения летали уже вокруг немногочисленных милицейских рамок, где бурлила толпа. Тут рамок больше, очереди короче, а милиционеры — тоже в белых рубашках — вежливы до предупредительности. Один извиняется передо мной, что задел мой рюкзак. На прошлом марше предчувствие того, что что-то будет, появилось у меня в тот момент, когда посреди Якиманки рассерженный чем-то мужчина с мрачным лицом встал перед полицейским автобусом, блокируя его, из толпы понесся свист, а шофер автобуса истошно и истерически загудел. Но тут, на бульварах, нет ни автобуса со следящими камерами, ни темных масс ОМОНа. Скромно и тихо стоят по двое и по трое у стен и дверей выходящих на бульвар домов все те же ординарные полицейские мальчики в чистеньких белоснежных рубашках, тоненькие и с тонкими шеями, совсем не страшные, вовсе не агрессивные, а скорее задумчивые. Они не из Москвы. «Будьте с народом, ребята!» — советует им, проталкиваясь вдоль стены, Ольга Романова. У нее голова украшена на манер венка сразу несколькими белыми ленточками.

Дождь кончается. «Правые на правую сторону, левые на левую, остальные в центр!» — распределяет политический спектр мегафон. Справа оказываются оранжевые знамена «Солидарности» и черно-желто-белые флаги националистов. Там же красные флаги с белым коловратом. Вся проезжая часть слева от бульвара залита красными знаменами «Левого фронта». Они стоят тесно и плотно, и в самой их сосредоточенности и плотности чувствуется энергия. Ровно в час залитый людьми и знаменами бульвар трогается в путь.

Тот, кто в кабинетной тиши или на газетной полосе нудно стонет о вырождении народа и утрате им витальной силы, пусть идет сюда, в эту густую толпу, к этим людям. Сильно вылеплены лица грузных мужиков. Загорелые бицепсы в коротких рукавах белых маек. Изящные бородки, обрамляющие значительные лица философов офиса и кухни. Тоненькие девочки со стройными ногами и женщины, красивые тяжелой, неевропейской красотой. Рядом со мной шагает парень в майке, на которой написан его жизненный девиз победителя: «Главное — харизма!» В толпе я упираюсь глазами в обширную грудь и не менее обширный живот высокого мужчины, по которым спускаются цветные буквы его главного принципа: «Дружба — понятие круглосуточное!»

Вот они идут, вниз по Петровскому бульвару, эти десятки тысяч людей с разноцветными флагами, в палитре которых радость и честность жизни. Впервые я вижу на маршах желтые флаги «Справедливой России». «А Миронов-то где?» — спрашиваю я человека, залезшего на бетонный бордюр с таким флагом. Он смущенно жмет плечами. В центре бульвара плывет флаг с одним словом, которое звучит как чей-то символ веры и пароль на вход в будущее: «Явлинский». В душной жаре, под серым, набухшим влагой небом, идет мужик во всем черном — черная куртка, черные, простроченные рыжеватыми нитками штаны, черные ботинки — и на высоком белом древке несет красный флаг. У него дикой силы голос, и все время, что я иду с ним рядом по Петровскому бульвару, он кричит о Путине и власти нечто такое, что я не буду тут приводить. Самое вежливое — это «Путин — вор!».

Левые, как всегда, едины и непобедимы. В их колонне красным динамитом гремит и грохочет плакат: «Вставай, проклятьем заклейменный!», а рядом с ним плывет старый эсеровский лозунг: «В борьбе обретешь ты право свое!» Но это еще не все, на черно-красном анархистском полотнище орут огромные буквы: «6 часов рабочий день!», а рядом скромно и твердо звучит плакат: «Нет урезанию бюджета. Пусть за кризис платит крупный бизнес!» С красным флагом на плечах идет человек интеллигентного вида, в майке с логотипом ДДТ на груди, и несет самодельный плакат, от которого я не могу оторвать глаз: «За правду, любовь и Отечество!» Вслед за левыми и вместе с ними идет колонна ЛГБТ и феминисток, однако феминистические лозунги с азартом кричат в том числе и мужчины. У них глашатай и заводила коротко стриженная девушка с листком, на котором написаны бесчисленные лихие речовки. «Кухня и мода — это не свобода!» «Работа! (говорит она) — Для всех! (с оглушительной силой откликаются сотни голосов) — Зарплата! — Для всех! — Жилье! — Для всех! — Весь мир! — Для всех!»

Идут люди первого часа, которых я видел еще на первом митинге на Болотной, и люди последнего часа, одетые в майки, на которых дословно распечатан приказ № 227 «Ни шагу назад!». Идут люди, уже познавшие смысл и суть активизма, — у них в руках огромная картонка, на которой кривыми буквами написано от руки: «Сидишь за компом? Видишь это фото? Встань и иди!» Идет девушка Таня Болотина, в белой мятой блузке, чуть расклешенных брюках и кедах — городской хиппи эпохи пробуждающейся России — и вместе с друзьями несет огромную голову из папье-маше в красной маске-балаклаве. Это та самая Таня Болотина и ее немногочисленные друзья, которые вот уже месяц держатся в лагере «Оккупайсуд» напротив Мосгорсуда. И с тихой улыбкой идет под радужным флагом молодой человек с плакатом «Нас угнетают по разному. Нас уничтожат одинаково».

Это на первом митинге, полгода назад, можно было умно рассуждать о социальных стратах и о том, кто вышел, а кто нет. А теперь не о чем рассуждать. Социология отдыхает. На этом марше по бульварам — вниз от Петровки и вверх по Трубной — идет такой многообразный, такой разный, такой всамделишный, такой общий, такой знакомый и родной народ, что глупо говорить о том, кто тут есть, а кого нет. Тут есть все люди всех классов и всех возрастов, но в этот раз я почему-то с особенным вниманием слежу за пожилыми и даже старыми людьми, которых множество. С густой седой бородой, в серой рубашке, с рюкзачком на спине, идет пенсионер с плакатом «Людоедская власть одна против всех». Или это идет с таким плакатом хрупкая бабушка, вся седая, в соломенной шляпке? Опираясь на костыль правой рукой, идет грузная пожилая женщина, измотанная жизнью, а на спине у нее, на зеленой безрукавке, самодельные стихи: «Чужеземная вражина столько бед не приносила, сколько сделали свои»… В гуще этой человеческой Москвы-реки я уже не запоминаю, у кого какой плакат, а запоминаю только лица, которые в час единства обретают какую-то удивительную, резкую отчетливость. И все видно на этих лицах, вся жизнь видна в морщинах женских лиц и в тяжелых набрякших веках мужских, вся эта жизнь с ее вечным безденежьем, и всегдашними вагонами метро, и набитыми автобусами предместий, и остервенением вечерних пробок, и тоской нескладухи, когда только заснешь на десяток лет — и вот тебе на, страну у тебя отняли и ты снова под властью мелкой вороватой клики.

На Тургеневской — ряды ОМОНа и внутренних войск, непонятно почему и зачем закрывающие проход дальше по бульварам. Есть грузовики и автозаки, но их гораздо меньше, чем было в прошлый раз. И они никого не пугают. В толпе ходят веселые молодые люди и раздают отпечатанные типографским способом билеты, на которых написано: «Билет в автозак. Цена 146 рублей». «Остальное доплатите сами!» — предупреждают они со смехом. Сверху зависает вертолет, и тогда десять мужчин, несущих огромный плакат со словами про Путина, поднимают его плашмя и держат над головами на вытянутых руках, давая прочитать его тем, кто в вертолете. Читайте, милые, и слушайте блестящую речь, которую произносит в красный мегафон с наклейкой «Марш несогласных» мужчина средних лет, в котором живет душа трибуна и талант уличного оратора. Он в белой бейсболке. Он говорит о власти и народе и о том, кого должна защищать полиция, так ясно, точно и страстно, что лица в круглых шлемах кажутся мне смущенными. В черных фигурах — кирасы, поножи, дубинки, кобуры, налокотники — появляется угрюмая застенчивость. Или я ошибаюсь? Он вспоминает им 6 мая, когда они впятером набрасывались на одного и били людей дубинками. Когда он заканчивает, к нему со словами благодарности подходит женщина и жмет ему руку.

Тогда к мрачным рядам ОМОНа стайкой подбегают девушки и протягивают черным застывшим фигурам цветы и тоже что-то объясняют им про народ, который нельзя бить. Ни один не берет. Девушки кладут белые астры перед рядом ОМОНа, и цветы так и лежат на асфальте у солдатских ботинок.

Идут люди, которых хотели запугать, приняв драконовский закон о митингах. Идут десятки тысяч человек, которых хотели испугать арестами активистов и вызовом Навального с Удальцовым в Следственный комитет. Только дурак может думать, что Москву можно так запугать. Только глухой и слепой, не ощущающий времени на часах истории, может думать, что можно остановить таяние ледника, превращение народа в общество и выход людей на улицу.

Они думали запугать людей, а я вот думаю не о политиках и ораторах, которые произносили речи со сцены — очень правильные и очень хорошие речи, — а о тех двух совсем молоденьких людях, которых я видел на бульваре в тот момент, когда огромная колонна, заливавшая обе проезжие части и газоны, встала и терпеливо ждала сигнала о дальнейшем марше. Он был в оранжевой футболке и серых джинсах, она в синей майке и коротеньких кофейных шортиках и в чем-то полупляжном на ногах, украшенных бордовым педикюром. Колонна стояла, и они вдруг, не обменявшись ни словом и никак не согласовывая своих планов, приникли друг к другу и принялись целоваться. Собственно говоря, поцелуй был один, такой кинематографически-эффектный и длительный. Вокруг толпились борцы за социальные права, сверху стрекотал вертолет, из которого им в макушки смотрел мрачный полицейский генерал, докладывающий прямо в Кремль, в Следственном комитете шел допрос Навального и Яшина, автозаки стояли с раскрытыми дверями, мрачный ОМОН с дубинками ждал колонну впереди, на Тургеневской, и какой-то боевой гражданин, мечтавший о буче, весело вздымал над головой плакат «Бандерлоги уже пришли! Вова, выходи!»… Все это в эту секунду происходило вокруг них, и все это была не шутка, и все было грозно и опасно, но они все равно целовались в полном сознании неминуемого и близкого счастья.

Дорогу осилит идущий

В конце мая-начале июня в Москве проходят аресты участников митинга на Болотной 6 мая 2012 года. Полиция врывается в квартиры, ФСБ проводит обыски. Начинаются репрессии. 15 сентября Москва протестует

На Пушкинской площади одиноко стоит старый человек в синем пиджаке, черных брюках и клетчатой рубашке. В расстегнутом вороте рубашки видна поддетая голубая майка. На голове у человека бейсболка, стоит он очень прямо, руки напряженно вытянуты вдоль тела. В правом кулаке зажата ручка хозяйственной сумки. Темное лицо в морщинах. На человеке висит плакат — две рейки с саморезами и между ними лист бумаги, на котором шариковой ручкой написано: «Проснись народ! Коррумпированную власть гони в тюрьму! Свое имущество верни! Совхоз „Останкино“, Дмитровский район».

За спиной человека вдруг со страшной скоростью набухает толпа. Это появился Геннадий Гудков, только что исключенный из депутатов. Некоторые так рвутся успеть в эту толпу, что толкают меня. Несколько камер, цветные микрофоны ТВ тянутся к Гудкову. Рядом с ним огромная спина и широкий затылок — надо полагать, охранник. Начинается личный мини-митинг Гудкова, на котором он говорит те слова, что уже не раз говорил, но люди внимают этим словам с великим почтением на лицах. А к человеку в пыльном стареньком пиджаке — его зовут Анатолий Федорович Крючков — никто не подходит, хотя его потеря несравнимо больше и положение безнадежнее. Гудков потерял всего лишь мандат, а этот человек — всю жизнь.

Он 32 года был старшим экономистом совхоза, который в новой экономике оказался не нужен. Земли распроданы, люди разбрелись кто куда. И мне нет дела до всех тех слов, которые умные люди наговорят мне в ответ, — слов об экономической целесообразности, импорте, экспорте, креативном классе, новой эпохе, необходимости жертв, неизбежности потерь и тому подобное, — мне есть дело только до этого человека с немудреным плакатиком, которого вместе с его делом выбросили из жизни, как сор, и забыли, как старую рухлядь.

За кинотеатром «Пушкинский» нужно решать, куда идти — направо или налево. Справа от бульвара идут либералы, слева левые. Ноги как-то сами собой совершают политический выбор в сторону красных флагов и белого воздушного шара, который выпущен в воздух на недлинном поводке и тихонько вращается, так что я читаю: «Наука. Образование. Очистим Россию от мракобесия. Вернем России мозги». Это колонна вузов, школ и НИИ движется, перекрывая всю проезжую часть лозунгом «Нет коммерциализации образования!»

В центре ряда, несущего лозунг, идет бородатый мужик в желтой майке, наискосок перечеркнутой ремешком планшета, и в панаме цвета хаки. И где-то впереди, в густой человеческой массе, над головами людей, плывет на вытянутой руке кривая картонка, с которой звучит удивленный вопрос растерянного человека с пустыми карманами: «Где наша природная рента?».

По боку колонны анархистов вытянулись огромные плакаты с лицами арестованных 6 мая: «Свободу Алексею Полиховичу! Свободу Александре Духаниной!» Держась за угол плаката, идет парень в черном капюшоне, надвинутом на лоб, и в черных очках. Его мрачное явление уравновешивается высоким светлым человеком в оранжевой тоге буддиста, из-под которой торчат серые брюки уважающего себя горожанина. В руках у него гонг. За всеми ними со скамейки на бульваре наблюдает мужчина, который воткнул в землю прутик и повесил на него свой плакат, выполненный на ватмане черной каллиграфической тушью: «Путин — источник опасности!»

Марш течет вниз по бульвару в криках: «Вперед! Вперед! Красные, вперед!», в скандировании «Вместо вузов и больниц мы урежем первых лиц!», в кличах «Долой полицейское государство!». Идут по старому московскому бульвару двое немолодых людей, он и она, и она, помогая себе идти, привычно и ловко перебирает лыжными палками. А с тротуара на них смотрит мальчик лет одиннадцати в сером свитерке. В правой руке он держит красный флаг на высоченном, достающем до второго этажа флагштоке, а в левой — прижатый к уху мобильный телефон. Московский Гаврош, дитя эпохи маршей и митингов.

В небе появляется вертолет. Он носится туда и сюда и страшно тарахтит. Огромный человек с лысым черепом, завидев грохочущую в небе штучку, впадает в экстаз. Стокилограммовая туша в белой мятой майке, черных трусах до колен и в желтых жеваных сандалиях на босу ногу пляшет боевой танец Пятого Завокзального переулка. «Он хочет нас всех пересчитать! Считай, мы тебе тоже посчитаем! Я на черепе сейчас еще номер паспорта тебе напишу, чтоб сверху было видно!» Он выкидывает колени вперед и кулаки вверх и так, в диком танце, с ревом удаляется от меня, чаруя видом складчатой носорожьей кожи на могучем загривке.

А надвигается на меня колонна, несущая белую растяжку с синими буквами: «Армия и флот с народом!» За растяжкой лица, могучие плечи и выпуклые груди мужиков в голубых десантных беретах и тельняшках. У того, что в центре ряда — он самый большой, — на тяжелых предплечьях татуировки, на правом ревущий медведь, на левом и вовсе какой-то ужас. Кажется, там у него парашют, на котором некто десантируется в ад. Справа замыкает ряд маленький парень в камуфляже, в разрезе которого синеет тельник, голубой берет каким-то чудом отвесно висит на бритом затылке, а веселое довольное лицо с узкими восточными глазами залито потом. Над колонной сине-зеленые флаги с эмблемой десанта и надписью «Десант свободы».

На проспекте Сахарова, когда в движении марша наступает пауза, я подхожу к военной колонне и обращаюсь к полковнику в полевой форме. Он тоже идет в первом ряду, и мы говорим с ним, разделенные растяжкой с лозунгом. Он начинает резко и с такой прямотой, что мне поначалу его как-то даже жутко слушать. Речь его о том, что при штурме Кремля армия Путина защищать не будет. У полковника молодое, энергичное и интеллигентное лицо красавца-военного. Такими офицеров показывают в кино, но он не киношный, он самый настоящий военный с орденами на правой стороне груди (орден Красного Знамени я успеваю рассмотреть), значком гвардии и с орденскими планками на левой. Орденских планок у него шесть рядов. «Товарищ полковник, можно спросить, за что у вас награды?» — «Пожалуйста!» — легко откликается он. «Афганистан, Чечня, Дагестан…» — «Спасибо, все понятно. А фамилию вашу можно узнать, или вы не хотели бы ее говорить?» — «Чего мне бояться? — удивляется он. — Я военный инженер, сапер, по минам всю жизнь хожу… Шендаков Михаил Анатольевич».

Снова оранжевые поливальные машины, перегораживающие боковые улицы, и автозаки, без которых никак не обойтись. Слушайте, господа из МВД, а что если попробовать без них? Что если не совать в лица мирных людей эти передвижные кутузки?

На бульварах, на тротуарах, на равном удалении друг от друга, стоят серые полицейские фигуры, у некоторых металлические жетоны на груди, но у большинства — белые бейджи, на которых указано: «МВД. Московский университет» и личный номер. Есть среди них девушки, они стоят по стойке «смирно», у одной в руке как-то неуставно и чуть кокетливо висит маленький зонтик. Я пять раз пытаюсь заговорить с полицейскими и узнать у них, что за университет имеется в виду, но они не очень охотно идут на контакт. Один просто-таки бледнеет и отвечает с видимым напряжением: «Сейчас не лучшее время говорить о том, в каком университете я учусь!» Что вам наговорили о нас всех, идущих по бульварам, ребята?

Садовое кольцо перегорожено двумя рядами внутренних войск в серой новенькой форме, в черных бронежилетах, с дубинками и в касках, обтянутых матерчатыми камуфляжными чехлами. Колонны втекают в проспект Сахарова и останавливаются у сцены с лозунгами: «Свободу политзаключенным!», «За досрочные выборы!», «Путина в отставку!». Вот этот момент, когда широченный проспект уже заполнен, но митинг еще не начинается, потому что сзади, с бульваров, подходят все новые и новые, он самый торжественный. Я разглядываю флаги перед сценой, это прекрасное море флагов. Вон роза в кулаке на красном полотнище — это флаг СДПР, вон оранжевый флаг «Солидарности», зеленый «Экообороны», белые флаги ПАРНАСа, синий флаг «Партии 5 декабря» и, конечно, слева от сцены целый выводок алых знамен «Левого фронта». А еще веяли неподалеку Андреевский флаг, флаг советских ВМС и красивые белые стяги неведомой мне группы «Сопротивление».

Но это еще не весь пейзаж. Плывет в воздухе осеннего вечера красный воздушный шар движения «ОккупайМосква» и его желтый брат-близнец с надписью «Pussy Riot». Звучит со сцены песня Шевчука о свободе, и девушка с большими не сердечками, а сердцами в ушах пританцовывает рядом со мной, и ее губы шевелятся. Она знает все слова.

Я был на всех больших маршах и митингах, начиная с первого, на Болотной, и я ни разу не писал о сцене и людях на ней, потому что не хотел говорить о них ничего плохого, но и хорошего сказать не мог. Мне казалось, что они теряют время, как поводыри, которые сами не знают, куда вести. Все эти месяцы они говорили со сцены всякие необязательные слова, и люди их слушали, но во всем этом была какая-то недоговоренность. И только сейчас, на этом митинге, потеряв почти год в хождении вокруг да около, в спорах о том, кому давать слово, а кому нет, в толкотне вокруг микрофона и в обсуждении того, кто с кем будет пить кофе в ресторане Собчак, эти люди наконец догадались, что является главным. А главным является одна простая вещь: жизнь людей.

Их зарплата. Их пенсия. То, сколько они платят по счетам ЖКХ. Их право на бесплатное образование и бесплатную медицину. Их право на человеческую жизнь. Их право на справедливость, которая немыслима при разгулявшемся вовсю, бредящем 60-часовой рабочей неделей, мечтающем о новой варварской потовыжималке крупном капитале. Их право на индексацию зарплат, которые усыхают с каждым годом, каждым месяцем.

Митинг на Сахарова стал первым, на котором наконец в полный голос прозвучали слова о социальных правах. О праве на забастовку. О моратории на повышение тарифов ЖКХ. И первым, где в карусель одних и тех же лиц удалось включить новые лица людей, которые ведут свою борьбу в самой глубине и в самом низу жизни.

Миллиардеры на митингах выступали. Бывшие премьер-министр и министр путинского правительства тоже отметились. А человек, создавший самый настоящий и самый успешный новый профсоюз в России — я имею в виду Алексея Этманова и МПРА, — слова пока что так и не получил.

Люди, слушавшие сцену, были прекрасны. Периодически я становился спиной к сцене и внимательно осматривал бесконечные ряды самых разнообразных человеческих лиц. Люди проявляли удивительные терпение и поддержку. И когда со сцены в сотый раз за последние месяцы требовали кричать мантры «Россия будет свободной!» и «Россия без Путина!» — люди отзывались и кричали, хотя в этом крике я уже не слышал той яростной, бешеной страсти, которая была на предыдущих митингах. В задних рядах митинга бродил и позировал бесчисленным фотографам человек-яйцо, то есть огромное белое яйцо на человеческих ногах в темных брюках, украшенное табличкой: «Человек-яйцо против конфликта формы и содержания» — удивительный по точности диагноз, учитывая, что человек-яйцо был художником-акционистом и политику не анализировал. Но форма этого длинного, растянувшегося на долгие часы митинга не соответствовала содержанию человеческих душ.

Митинг был плоский, как доска. У него не было драматургии. Кто решил, что десятки тысяч людей, собравшихся на проспекте Сахарова, ждут бесконечных речей со словами, которые уже были много раз сказаны? Нет, они ждали другого, а именно: ответа на вопрос, что делать дальше, по какому маршруту пойдет дальше этот длинный марш к свободе и благосостоянию не через Бульварное кольцо — а через Россию и русскую историю. Такого ответа не было.

Иисус Навин обрушил стены вражеского города звуком труб. Но Навальный не Иисус Навин, и националист Белов тоже, хотя кричал очень сильно. Время крика прошло, момент, когда можно было использовать вдруг поднявшуюся волну народного возмущения, упущен. Так я думал, стоя в самой середке тихо осыпающегося митинга, на задах которого шла эта уже привычная мне, обычная жизнь людей. И я бродил среди них, среди этих прекрасных москвичей, которые приходили по зову сердца и Удальцова и придут еще по зову души и Навального, но должен же быть кто-то, кто сумеет сделать в политике то, что делается в физике: перевести один вид энергии в другой.

Вопрос не в том, чтобы ходить на митинги, как на работу (об этом говорил Навальный). Вопрос в том, что что-то изменилось в воздухе митингов, и энергия стала убывать. Об этом говорил вид огромного проспекта, наполовину опустевшего в тот момент, когда ораторы все продолжали и продолжали свои пылкие речи. Они словно не чувствовали наступающей пустоты. Дело в том, что все это собрание публичных персон, модных писателей, деятелей телеящика не смогли — и не могли! — стать кем-то вроде коллективного Мартина Лютера Кинга, академика Сахарова или Льва Толстого, которые умели давать и давали смысл и мораль движению сопротивления.

Я обернулся. На асфальтовом пятачке, образовавшемся в толпе, стоял дюжий молодой человек со спортивной фигурой, в синей майке с красными буквами Revolution is coming и с двумя листами бумаги формата А4, засунутыми в прозрачные папочки и приколотыми один на грудь, а другой на пояс черных спортивных штанов. Это были его мысли по текущему моменту. На одном листе было: «Религия — это традиция, а не идеология. Развивать нужно что-то одно, либо культ, либо культуру». На втором: «Я за стабильность, но против самодержавия. Мне стыдно за Думу и президента».

Наступал вечер. Удальцов предложил всем надеть вместо белых лент черные очки — черная метка для власти! — захватить проспект Сахарова и устроить здесь майдан. На сером фонарном столбе висела распечатанная на плохом черно-белом принтере листовка с размазанным лицом Ассанжа и словами: «Свободу Ассанжу. Свободу информации». Мимо меня прошла девушка со значком «Хватит воровать и врать!». Какие-то люди поставили посреди проспекта стол и занимались тем, что они называли «налаживанием связей между жителями районов».

Маленькая старенькая женщина — очень маленькая и очень старенькая — стояла рядом с сумкой на колесиках и торговала брошюрой Маркса «Наемный труд и капитал». Эта крошечная сгорбленная женщина с неунывающим личиком была в белом вязаном берете, розовом стеганом пальто и в синих трениках с тремя белыми полосками. По-моему, из ста тысяч человек, посетивших митинг, у нее ни один ничего не купил, но она упорно стояла со своей сумкой и своими книжечками, все надеясь на прибавку к пенсии в пятьдесят рублей.

Две девушки — я видел их и раньше — стояли у тротуара с плакатиком «Свободу Pussy Riot! Свободу нам всем!». Одна была в высоких кедах — они доходили, как сапоги, ей до колен и были на белой шнуровке. Другая была в ситцевом платьице в цветочек, каком-то умышленно детском, и в оранжевых колготках. Они устали держать плакатик и передавали его друг другу; теперь держала то одна, то другая. И я видел тонкие полудетские пальцы и четыре серебристых колечка на пять пальцев.

А посередине проспекта, неподалеку от синей таблички «Проспект Академика Сахарова» и рекламного билборда «Мюзикл Граф Орлов» — сочетание академика с мюзиклом и Андрея Дмитриевича с графом Орловым как-то подчеркнуто демонстрировало абсурд доставшейся нам эпохи — сидели прямо на асфальте, подложив под себя куски пленки, люди из группы «Сопротивление». Они сидели в кружке, поджав под себя ноги, и при этом все равно держали свои белые красивые флаги на высоченных древках. Я подошел к ним, и вот он, бивак оппозиции на проспекте Сахарова в вечерний час, когда старые формы борьбы исчерпаны, новых пока нет, надежда на быструю победу исчезла, и впереди долгий путь. Тут были у них, лежали прямо на асфальте, последний номер журнала «Эсквайр», желтый целлофановый пакет с надписью «Сумасшедшие дни «Стокманна», плотный и толстый, набитый пачками листовок и выпусками газеты «Гражданин», спортивные сумки, соломенная корзинка с тремя головами из папье-маше, на которые были натянуты три цветные балаклавы, мегафон… Тут была молоденькая девушка, был лысый мужчина с приятным лицом, еще один, в кожаной куртке, а еще женщина в белой майке с цветным красным кругом на груди, а в круге — синяя голова все в той же балаклаве. Все это были лица и люди знакомые, хотя я ни с одним из них знаком не был. Но я мог видеть их в метро, на улицах, у сигаретных ларьков, в «Кофе Хаузе» за соседним столиком или на светофоре за рулем соседней машины. И так эти горожане сидели, как люди, застигнутые усталостью на долгом пути, посредине бесконечного города и бескрайней толпы, прежде чем подняться и тронуться дальше.

Это еще цветочки

Мэрия запрещает «Марш свободы», назначенный на 15 декабря 2012. Город полон полиции и войск. Сотни людей с цветами идут к Соловецкому камню… «Вы будете арестовывать нас за то, что мы будем возлагать цветы?» Снова аресты

В три часа дня сквер на Лубянке заполнен людьми. Идут еще и еще — мимо Политехнического музея, вдоль длинного ряда военных и полицейских машин. Тут трехосные грузовики с оранжевыми тормозными колодками под мощными колесами, автозаки с черными стеклами, белые автобусы с личным составом полиции, автомобили «Тигр» с бойницами и серенький уазик-буханка с крестом медслужбы. Силы полиции и внутренних войск расположились в центре Москвы основательно: там и тут стоят группки омоновцев в голубоватом камуфляже, на проезжей части разбита большая синяя палатка-шатер, вдоль тротуара выставлены работающие японские генераторы, к одному из которых ушлый шофер подключил проводами аккумулятор. Ну я понимаю: мороз, батарея села.

Сквер со всех сторон окружен серыми полицейскими цепями. У всех без исключения полицейских личные жетоны с номерами, многие в черных бронежилетах. За бронежилет на спине заткнута дубинка. Я впервые вижу такую манеру носить дубинку, это у них новая мода, что ли? Полицейские мегафоны долбят одно и то же: «Уважаемые граждане! Возложите цветы и проходите к метро! Уважаемые граждане! Акция не разрешена исполнительной властью! Участники акции будут задержаны!» Никто не обращает на них никакого внимания.

Люди с цветами медленно проталкиваются сквозь толпу к Соловецкому камню. Очень много белых роз. Букеты завернуты в газеты, в пергаментную бумагу, в целлофан. У камня их разворачивают и аккуратно кладут. У некоторых нечетное количество роз, у некоторых четное. Я вижу группу людей в темных шубах, которые похожи на обсыпанные мелкими цветами кусты: так много у них роз. Еще есть огромный букет ромашек, по-моему, искусственных, и бесчисленные белые гвоздики. В четверть четвертого весь пьедестал камня уже покрыт этими молчаливыми, тихо отдающими свет, живыми в мороз цветами.

Лозунгов нет, флагов тоже нет, есть просто люди, по внешности которых не скажешь, какие у них взгляды. Стоят женщины-подружки, одна говорит «наши» и имеет в виду КС, и другая говорит «наши» и имеет в виду коммунистов. Девочки в шапках с длинными ушами на мгновение встречаются в толпе и одновременно говорят друг другу одни и те же слова: «Привет, ты как? Нормально! Нормально!» Мужчина в черном берете, имеющий вид доброго волшебника Мерлина, обросший седыми волосами, с белой бородой и усами, с которых свисают маленькие сосульки, держит в руке черный воздушный шарик, подобранный им на асфальте у обувного магазина. Шарик рекламирует обувь, а мужчина рекламирует перемены. На груди у него плакат с фотографиями Путина и Ходорковского, рядом с одной написано: «Отставка», рядом с другой: «Свобода».

Шапки меня зачаровывают. Выставочный ряд ушанок способен поразить Париж. Длинный старик с прилепленной к нижней губе сигаретой имеет на голове роскошный лисий треух, в котором впору ходить по тайге на медведя. Вязаные цветные шапочки девочек с длинными свисающими ушами сами по себе демонстрация за яркий цвет против черно-белой зимы. У одного мужчины прямо на меховую шапку надета фиолетовая пластмассовая шляпа, а еще я вижу двоих, которые, держась за руки, медленно прокладывают себе путь в толпе, чаруя мой взгляд соломенными круглыми шляпами вьетнамских крестьян.

Появляется Удальцов. Все происходит очень быстро. Мирно гуляющая толпа превращается в водоворот. Вокруг Удальцова группируются десятки камер и микрофонов. Едва он успевает встать у камня, как в толпу слева врезается отряд ОМОНа. С удаления десять метров мне видны только их черные сферы-шлемы, которые движутся в толпе, как странные поплавки. Еще через минуту Удальцова нет, пришельцы утаскивают его в свой потусторонний мир допросов, наветов и провокаций. Это беспредел. Он успел сказать только: «Россия будет свободной! Это одиночный пикет!» — и больше ничего не сделал.

Появляется Навальный. Пресса бросается к нему так, словно он сейчас должен объявить об отмене всемирного тяготения или переходе на работу в ЦК КПСС. В ушанке с серым мехом, с неподвижным и абсолютно серьезным лицом, без тени улыбки, Навальный идет с охранником за спиной, смотрит прямо перед собой и не произносит ни слова. Фотографы впадают в экстаз, один маленький, с камерой, которая уже облизывается голубым мертвенным огнем, пихает меня с такой силой, что я едва не даю ему в лоб в ответ. Но останавливаюсь: коллега все-таки! Вообще, в сквере, где присутствуют либерал Немцов и националист Демушкин, агрессивнее всех ведет себя именно пресса, стадом носящаяся за так называемыми випами. Люди с улыбками аплодируют Навальному, а мужчина с матовой бледностью на лице, заработанной ежедневными часами в офисе за компьютером, иронически комментирует: «Навальный, как всегда, загорелый…»

В этом сквере между Лубянкой и Политехом идет постоянная циркуляция людей. Один поток втекает в зажатый полицейскими цепями сквер, другой вытекает из узкого горлышка, созданного полицией. Зачем здесь полиция, вообще непонятно. Зачем окружать сквер и закупоривать его, понять невозможно. Зачем такое количество армейских грузовиков, полицейских автобусов Ford, бронированных автомобилей «Тигр», офицеров в кожанках, автозаков и бесконечных рядов в сером, умом не понять. Мегафоны монотонно повторяют одно и то же, сверху второй час висит вертолет и мигает красным огнем, распоряжения о передислокации отрядов так громко звучат в рациях, что их слышат все присутствующие в сквере. Вся эта военно-полицейская мощь, собранная в центре Москвы против людей с цветами, есть видимое выражение состояния чьих-то мозгов, которое выражается кратким словом: «Неадекват».

Пообвыкнув на сквере внутри полицейских цепей, люди начинают жить нормальной жизнью мирного митинга. В самой гуще толпы, у Соловецкого камня, поднимается российский флаг и гордо веет в сереющем зимнем воздухе, среди мрачных серых цепей. Полицейские стоят в цепях с лицами людей, которым вообще все давно уже все равно. Я понимаю, торчать часами на морозе тяжело и скучно. Серьезный мужчина в кепке, с табличкой «Питер против банды питерских», стоял на краю сквера с самого начала митинга, а вот и новый персонаж: он залез на сугроб, держа в руках две планки, на каждую из которых привинчены по несколько листов ватмана с красными и черными буквами. Это у него агитационная тумба против коррупции. Парень в коротеньком пальто и разлапистых шерстяных перчатках переминается с ноги на ногу. На голове у него красный колпак Деда Мороза, а на плечах российский флаг. Невысокая женщина идет сквозь толпу с медицинской повязкой на лице, на повязке написано: «Нет государственному террору!», а на ее пути девушка раздает цветные листовки: «Срочно разыскиваются честные люди!» У девушки шапка с ушами, хит митинга и зимнего сезона, дубленочка и симпатичное лицо любительницы «Фейсбука», которая о каждом своем действии сообщает еще и в «Твиттере». Это такие, как она, за день до не разрешенного мэрией митинга заполнили «Твиттер» одним сообщением с двумя словами: «Я пойду!»

Никто ничего не боится. Никто не скрывает имен, если спрашиваешь, сообщают без проблем. Многие ходят со значками «Я был на Болотной. Арестуйте меня!», есть значки с Магнитским, есть со словами: «Еще 12 лет? Нет!», а есть и с шифровками: «Типун айхун!» Явлением из другой реальности гуляет меж мрачных полицейских цепей огромное белое яйцо, надетое на человеческое тело в чем-то вроде пестрого узбекского халата. Я заглядываю в окошко в яйце и вижу там лицо и горящую лампочку. У него там внутри уютно! Здороваюсь, яйцо тоже здоровается. На груди у него табличка: «Человек-яйцо просто гуляет!», а на спине тоже табличка: «Человек-яйцо не участвует в несанкционированных митингах!»

Вот такая вывелась порода людей-москвичей в этом году: они стоят, гуляют и общаются в небольшом скверике под недремлющим оком вертолета и ввиду угрожающе маневрирующего 2-го оперативного полка и не испытывают от этого особенного беспокойства. Идет обычная жизнь митинга: старик на двух палках орет на полицейскую цепь, отчего полицейские отводят глаза в сторону, ярый антикоммунист спорит с верящей в светлые идеалы коммунизма, справа возникает культурный адвокатский кружок в составе Марка Фейгина и Виолетты Волковой, а слева является идиот с антисемитскими лозунгами. Его прогоняют. Тема вечера: прав ли был КС, отказавшись от марша по уже проложенным маршрутам. Я хожу в толпе и слушаю. По вечной привычке российского человека крыть власть кроют и власть оппозиционную, то есть КС. Они просто струсили, потому что боялись, что народ не выйдет на марш. Своей глупостью они сорвали марш ста тысяч человек, который так нужен был в годовщину первого митинга и в преддверии процесса над заложниками Болотной. И вместо марша что мы имеем? Вот этот сквер с тремя тысячами человек, в котором нет ни гигантских лозунгов-растяжек, ни мегафонов, ревущих лозунги, ни дирижабля с требованием бесплатного образования, ни веющих флагов, ни колонны левых, ни колонн либералов. Мы заканчиваем год в уже темнеющем сквере, в компании смелых людей, которые не побоялись сюда прийти, но без стратегии, без тактики, без широкого форума оппозиционных сил, зато с невинными людьми, которых забрали в заложники, несмотря на все наши крики: «Один за всех и все за одного!» Мы заканчиваем год без новых идей, если не считать старую похвальбу о том, что посторонись, тут выступает креативный класс. Мы заканчиваем год, так и не объяснив всей России, чего мы хотим, собираясь на московских бульварах и площадях, так и не освободив движение от облепивших его деятелей тусовки и не сделав его движением людей за их насущные права.

Но мы заканчиваем год с движением, которое есть. Его душили и били, а оно есть. Его пугали и называли словами «вы никто», но оно есть. Оно поднялось не по воле вождей, а как вызванный природой подъем воды, который начался и будет продолжаться. «За реакцией следует революция», — со спокойной энергией, но совершенно без аффектации, говорит в направленную на него камеру молодой интеллигентный мужчина. Кто он? Один из бесчисленных клерков этого города, или бизнесмен, делающий свое дело на просторах мегастолицы, или художник альтернативы, творящий свободный виртуальный мир, или учитель, воспитывающий в утреннем классе поколение детей, которые окончательно забудут про то, что такое диктатура и страх? Он может быть кем угодно, главное, что он есть.

Темнеет. Сбоку от всех, одна, стоит пожилая женщина с самодельным плакатиком: «Свободу Владимиру Акименкову, который слепнет в тюрьме». Хоровод людей с белыми лентами — все веселые и молодые, а среди них один седой и смущенный — несется вокруг Соловецкого камня, согревая движением и криком тела и души. Вечер, минус 19, центр Москвы. В седьмом подъезде Политехнического музея замерзшие на митинге люди отогревают ноги и руки, выпивая по глотку из пущенной вкруговую бутылки армянского коньяка. Сюда же забегают омоновцы и полицейские, охрана пропускает их в здание, может, в туалет, а может, у них там штаб, я не знаю. В последние минуты перед полицейским наступлением я проталкиваюсь к Соловецкому камню. Он завален цветами, из горы цветов торчит его коричневая верхушка, рядом с которой сидит кукла в белоснежном одеянии невесты. На постаменте в красных стаканах мягко горят свечи. Прижатый цветами к холодному камню, лежит листок бумаги со словами: «Нет репрессиям!»

День защиты детей

В декабре 2012 года в Америке принят Акт Магнитского, вводящий санкции против лиц, виновных в убийстве юриста Сергея Магнитского в тюрьме. В ответ 28 декабря Госдумой принят закон, запрещающий американцам усыновлять российских детей. VIP-деятели оппозиции не верят, что в условиях репрессий и общей усталости можно вывести людей на улицы. Марш и митинг 13 января 2013 года на свой страх и риск организовывают несколько активисток оппозиции…

Марш начинается. Слева от бульвара по проезжей части идет колонна партии «Яблоко». Я впервые вижу такой организованный, многочисленный, плотно сбитый яблочный отряд. До этого, на других маршах, были одиночки и разрозненные группы с бело-зелено-красными партийными флагами. Первый ряд колонны несет зеленые плакаты, так что проезжая часть представляет собой движущийся ряд высказываний. Все приводить не буду, вот один: «Только террористы меняют детей на преступников!» Впереди колонны идет Явлинский в большой круглой меховой шапке и черной куртке, к верхней пуговице которой привязана длинная белая ленточка. Рядом шагает Митрохин, из-под лыжной шапочки видны коротенькие седеющие баки, под пальто синеют джинсы, заправленные в высокие шнурованные ботинки. Маленькая, сердитая и энергичная женщина с мегафоном дирижирует скандированием. В колонне сплошь интеллигентные лица, интеллигентные бородки, интеллигентные женщины, даже маленький ребенок в розовом комбинезоне, сидящий на плечах у отца, и тот имеет румяное интеллигентное лицо. Скандировать хором не первое умение интеллигента, и поэтому голоса иногда звучат вразнобой. «Позор „Единой России“! Позор КПРФ! Руки прочь от детей!» — некоторые даже не кричат, а повторяют эти слова про себя, словно думают вслух. Но на лозунге «Долой чекистскую хунту!» интеллигентная колонна, осененная яблоком Евы и группы Beatles, издает дружный громкий крик, срывающий мерзнущих голубей с карнизов. Голуби быстро несутся в ледяном воздухе.

Впереди яблочников идут анархисты, перекрывающие проезжую часть красным плакатом: «Прямая демократия. Социальная справедливость». Они идут в веянии черно-красных флагов, среди которых есть парочка новеньких мутантов: черно-розовый, черно-фиолетовый. Видимо, эти флаги символизируют союз анархистов и ЛГБТ. Тут сплошь молодые лица и испытанные глотки, прошедшие тренинг на десятках акций. «Веет, веет черный флаг, государство главный враг!», — объявляют они цепи полицейских в черных тулупах, огромных валенках и шерстяных балаклавах, поверх которых надеты ушанки; затем они сообщают стареньким, приткнувшимся друг к другу домикам бульварного кольца, что «Наше Отечество все человечество!», после чего приходит черед разобраться с властью. Слушай, Госдума, что думают о тебе анархи и автономы, дети улиц, праправнуки Бакунина и Кропоткина: «Депутатов на нары! Детей на Канары!» Слушай, власть, в сознании которой уже поселился вирус по имени Неадекват, дружный вопль московского бульвара: «Защитим наших детей от безумия властей!»

Организаторы марша, в этот раз не профи политики, бизнеса, тусни и гламура из КС, а люди с немедийными именами Мария Орловская, Екатерина Тараканова, Ольга Белкова (это не все организаторы — простите, кого не назвал) просили обойтись без партийных знамен и партийных колонн, потому что в их представлении марш должен стать явлением не политики, а морали: марш людей против подлости и жестокости нового антисиротского закона. Но партийные и групповые флаги все равно есть — оранжевый «Солидарности», белоснежный «Сопротивления», синий со звездами Евросоюза и даже красно-зеленый, с круговыми надписями, которые возможно прочесть, только поднявшись в воздух и крутясь вокруг собственной оси, флаг движения «Портос». Но все-таки флагов партий и организаций действительно меньше, чем на прошлых маршах, потому что все эти сто тысяч человек, за два дневных часа прошедших по центру Москвы, в этот день действительно перестали быть демократами, анархистами, либералами, левыми, правыми — а стали просто людьми, не приемлющими подлость — и шли с самодельными плакатами и плакатиками, с которых звучал их собственный, личный, незаемный, неповторимый голос.

Шла женщина с табличкой, на которой стояло одно слово большими буквами. Так мы его тут и напишем: «СТЫДНО!» Шла еще одна, уверенная в том, что «Путин не любит детей». Шел, останавливался и разводил руки с огромным листом ватмана мужчина в кепи с теплыми ушами, и тогда становилось понятным, почему ватман такой большой — фраза длинная: «Решения о судьбах детей не принимаются по политическим мотивам». Другой на своем плакатике логично замечал то, что почему-то никому не приходило в голову: «Усыновлять детей нельзя — а базу под Ульяновском можно?» Некоторые люди, незнакомые друг с другом и шедшие в разных концах марша, тем не менее вступали табличками и листочками в разговор: «Молчи, наука, и ты, культура, за вас державно мыслит дура!» — «С такой дурой жить себя не уважать!» (отвечал повешенным на спину листом бумаги мужчина в меховой шапке, украшенной сзади толстым хвостом).

Эти таблички, отпечатанные на принтере или написанные от руки, были новым языком городского люда, у которого в эпоху СМИ, приватизированных властью или тусовкой, нет другого шанса публично высказать свою мысль. Это были сто тысяч новых египтян в новый век фараона, изъяснявшихся табличками и шагавших по заснеженному городу, блокированному оранжевыми цистернами, зелеными грузовиками и автобусами с замерзшими стеклами, сквозь которые были видны понурые фигуры греющихся полицейских. Там были не только лозунги, крики, дерзости, грубости, насмешки, оскорбления и призывы, но и слова сомнения, раздиравшего честные души. Я видел одинокого мужчину, у которого на листе было написано: «Идти бессмысленно, не идти безнравственно», — и он сделал вот как: дошел от Пушкинской до Трубной, а потом покинул марш, уйдя в город через полицейский кордон. Зато шли и шли маленькими шажками маленьких ног, обутых в допотопные снегоступы, две женщины, одна пожилая, а другая крошечная старушка в черной потертой шубе. Она несла картонку с неровными краями, заляпанную белым пятном, на которой стояло: «Депутаты, вон из думы!» Старушка была маленькая, как ребенок двенадцати лет, и поэтому картонка в ее руках казалась гигантской. А у второй женщины был плакат: «Старые клячи снова в бою!» На моих глазах к старушке подскочил шустрый фотограф, пощелкал десять раз прямо в лицо и не взял, а выхватил интервью: «Вы против кого идете в бой?» — «За детей!», — очень тихо отвечала она, удивленная его нахрапом, и в углах ее губ на коричневом лице была улыбка.

Всем этим людям, разом занимавшим четыре московских бульвара — Страстной, Петровский, Рождественский, Сретенский — было понятно, что мы добрались до такой точки истории, когда политика перестала быть политикой, а перехлестнула в безумие, в фатальную сухость мозга, в атрофию души, в людоедский бред. «Победившая фашизм страна не имеет права принимать фашистские законы», — было написано на картоне у одной из жительниц великого города, который, единственный в стране, поднимался многотысячной волной против безумия и репрессий. «Тадепуты! Ваш король голый!», — с презрением сообщал депутатам на Охотном ряду мужчина с мрачным лицом. «Чума на обе ваши палаты № 6!», — плыло над толпой, и фракции партий, механически дружно поднявшие руки за постыдный закон, переставали существовать. Перестал существовать борец за социализм г-н Миронов и превратился просто в заводную игрушку господина Путина, с ключиком в спине на три с половиной оборота; перестал существовать господин Зюганов, в механизме которого шестеренка коммунизма каким-то удивительным образом цепляла шестеренку православия; а господин Жириновский никогда и не существовал.

Ни на одном марше из всех, которые я видел, а я видел их все, не было столько инвалидов в колясках, как на этом, воскресном. Первого я встретил еще на Пушкинской, неподалеку от памятника — девочка, сидя в коляске, раздавала проходящим мимо людям листовки. Какой же радостью светилось ее лицо! Девочке нравилось, что так много людей вокруг нее, нравилось, что к ней подходят и берут листовку. Потом я видел взрослого мужчину в инвалидной коляске, который на ходу невозмутимо курил большую трубку. И еще одного инвалида, на этот раз юношу, я увидел на проспекте Сахарова, где волонтеры стояли у прозрачных опечатанных ящиков с прорезями, предназначенных для бюллетеней за роспуск думы. Юноша сидел в коляске, до пояса накрытый белым одеялом в розовых цветах, а лицо его было не видно, потому что он был в коричневой балаклаве, поверх которой была натянута черная шапочка с помпоном. Две ноги в алых кроссовках на липучках торчали из-под одеяла. В прорезь для рта у балаклавы я видел, что его нижняя губа проколота на панковский лад то ли кольцом, то ли булавкой. Он был невероятно крут в своей анархистской маске, шапке с помпоном и с булавкой в губе, и пока я рассматривал его, он невозмутимо вел ручкой в голой руке по строкам бюллетеня, внимательно читая его на морозе в пятнадцать градусов. Он не пропускал ни слова. А потом решительно и спокойно стал писать свои данные в нижней графе.

Было много людей с детьми — дети на плечах пап, дети на руках мам и даже маленькая девочка, уютно раскинувшаяся тельцем в красном комбинезоне в раскладной коляске. Она спала на морозе. А еще больше было взрослых людей, принесших на марш игрушки. Рядом со мной некоторое время шла женщина, у которой на груди каким-то образом были прикреплены два близнеца-медвежонка, оба в белых ленточках. Огромный мужчина, на голову выше меня, да еще увенчанный пушистой — ну просто царской! — шапкой нес в руке коричневого медведя с торчащими вперед лапами. Озорная морда медведя предвкушала жизнь, тогда как белые похоронные цветы за его спиной обещали кое-что совсем другое. Этот большой мужчина с красным лицом, по виду совсем не художник и вовсе не артист, сумел в своей композиции выразить тот вневременной, библейский ужас, о котором кричали, орали и вопили десятки плакатов, начинавшихся одним именем. «Иродов закон. Закон уродов против детей», — говорил плакат невысокой девушки в скромной шубке и серой шапочке, у которой джинсы снизу были украшены двумя свисающими кисточками. На ее плакате были цветные фигурки детей, в которых изначально не было ничего страшного, но которые, вырезанные из журнала или книжки, превращались в олицетворение потерянности и смертного одиночества на снежном белом листе.

Это был удивительный марш по ледяному городу, марш десятков тысяч людей вдоль полицейских кордонов, в которых стояли в основном полудети с растерянными лицами, некоторые зачем-то в бронежилетах, а один, длинный, почему-то в модных черных очках; марш вообще-то не очень громкий, но периодически взрывавшийся громкими криками: «Позор! Позор!», и марш чистый, то есть незамаранный ни дрянью тусовки, ни фальшью гламура, ни участием назначенцев крупного капитала, ни руководящей ролью бывшей и нынешней прислуги олигархов. Это был марш, который в нервных бессонных ночах готовили дизайнер Катя и художник Маша, совсем не политические деятели, а просто люди, которым больно и стыдно от подлого закона; и я знаю, сколько нервов они потратили, и как волновались, придут ли люди, и сколько десятков часов провели они в фейсбуке, договариваясь, организовывая, устраивая, готовя, ища волонтеров, оповещая о раздаче листовок. Все Рождество и Новый год они делали это, иногда с тяжелой душой, потому что часто им приходилось идти против сомнений, неверия, цинизма — «Ну придет к вам тыща человек, и что?!» — и против высокомерных дураков, которые всегда появляются на пути каждого, кто что-то делает, чтобы объяснить ему, что он все делает неправильно. А им еще надо было украшать елки в своих домах и готовить стол для близких и печь итальянское печенье! Не знаю, успела ли Маша его испечь! Но вот то, что они точно успели и сумели сделать: показали нам всем, а особенно тем, кто занимает беспроигрышную позицию «все равно ничего никогда сделать нельзя», что сделать можно. Они показали, что вывести людей на улицу в протесте против дикости Ирода и жестокости его слуг могут не обязательно статусные персоны, выкормленные ТВ, а просто люди. Показали, что если нас не устраивают випы, КС, сомнительные лидеры, карьеристы-оппозиционеры, замаранные соглашательством журналисты, превращающие оппозиционное дело в распивочную виски с представителями власти — то мы все можем сделать сами.

«Верните нам нашу страну!» С таким плакатиком шла молодая женщина. Но нельзя двадцать лет спать, а потом проснуться и за один день вернуть себе страну. То, что потеряно за двадцать лет сна и обмана, придется возвращать в долгом марше. Все эти марши по улицам и бульварам на самом деле один марш. В другой библейской истории, не про Ирода, действительно была пустыня, был вождь и сорок лет времени — но главное там то, что был народ, который шёл! Гулким ритмичным звуком больших белых барабанов сопровождали воскресный марш по морозной Москве несколько мужиков в волчьих шкурах, наброшенных на дюжие тела. Они шли, в серых шкурах на белоснежных рубашках, не чувствуя холода, эти странные русские волки, гулом барабанов призывающие к национализации всего, что есть у нас на земле и в земле; а вокруг них плыли на высоких палках портреты тех, кто голосовал за закон против сирот, перечеркнутые словом «Позор!». И вдруг среди этого выводка плоских и неживых лиц осветилось одно, человеческое. Парень нес портрет Ганди. Ганди был в чем-то легком, летнем, но он не чувствовал мороза и с улыбкой смотрел на огромное шествие людей в шубах и шапках, шагающих по проспекту академика Сахарова. Ганди явно не знал, что такое русская зима, но Ганди явно знал, что такое мирный, упорный, неостановимый протест людей, которые никогда не отчаиваются, никогда не устают и в конце концов всегда приходят к победе.

Страницы:

Читать бесплатно другие книги:

Магия убийства

Соболева Лариса

В городе при странных обстоятельствах одного за другим убивают людей. Жертвами стали весьма сомнител...

Сила присутствия

Афанасьев Александр

Авторитет Российской Федерации в исламском мире год от года растет. Для усиления влияния в Пакистане...

Золотой ус и гепатит

Луковкина Аурика

Вы наверное уже знаете, что лечить с помощью золотого уса можно различные заболевания. В данной книг...

Золотой ус и кожа

Луковкина Аурика

Как известно, золотой ус обладает различными целебными свойствами. Существует множество рецептов, с ...

Золотой ус и заболевания крови

Луковкина Аурика

В данной книге мы предлагаем вашему вниманию способы лечения золотым усом заболеваний крови, возможн...

Сделки с жилыми помещениями. Практическое пособие

Гущина Ксения

Предлагаемое издание является справочно-практическим пособием, в котором проводится анализ норм граж...

Москва против Мордора Поликовский Алексей

С наступающими! Протест нарастает. 24 декабря 2011 — первый митинг, организованный с помощью социальных сетей

Ум, честь и совесть 4 февраля 2012 в Москве минус 30. Двести тысяч человек все равно выходят на улицу

Черный воздух, белый снег 5 марта 2012 у оппозиции первые признаки усталости. Что делать дальше? Отчаянная попытка Удальцова

Читать бесплатно другие книги:

С наступающими!

Протест нарастает. 24 декабря 2011 — первый митинг, организованный с помощью социальных сетей

Ум, честь и совесть

4 февраля 2012 в Москве минус 30. Двести тысяч человек все равно выходят на улицу

Черный воздух, белый снег

5 марта 2012 у оппозиции первые признаки усталости. Что делать дальше? Отчаянная попытка Удальцова