Империя наизнанку. Когда закончится путинская Россия Кантор Максим

Россия — в гораздо большей степени Азия, нежели Европа. Это христианизированная Азия, это степное христианство. Россия — это то, что хлесткий Есенин однажды определил как «неостывшее кочевье».

От обитателей России зависит, как именно дать развитие своей культуре — внутри цивилизационных норм христианского мира или взять за образец мораль Азии.

Но нет и никогда не будет отдельной «русской морали», лежащей вне христианского нравственного закона. А если такой «русский мир» и появится, это будет нечто сродни Третьему Рейху.

Дисциплина «геополитика» приближает наступление русского третьего рейха, трактуя культурные особенности страны как залог ее особого цивилизационного пути. Помимо того, что это безграмотно в философском отношении, это чудовищно с точки зрения международного права: геополитика выращивает безнравственное опасное политическое животное.

Русские патриоты всегда обижались на выражение «эта страна» применимо к России; им казалось, что так может сказать сторонний наблюдатель, относящийся к Отечеству без должной сыновней преданности.

Но в тот момент, когда Россия отвергнет общие для стран христианского круга цивилизационные нормы, она именно и превратится в «эту страну», и с этим ничего не поделаешь.

Когда Чаадаев говорил о единственном факторе, связывающим нашу культуру с миром — о факторе географическом — он, увы, имел в виду простую вещь: нравственный урок из фактографической истории не извлекли, но стали заложниками географических преференций.

Именно этим географическим фактором и занимается наука геополитика. Словно в подтверждение мысли Чаадаева геополитика объявила географический фактор в истории Отечества главным. Какая горькая ирония, Петр Яковлевич!

В реальности не существует границ стран, совпадающих с территориями обитания этносов. Нет исторических территорий этносов, совпадающих с ареалами жизни народов, нет наций, вписанных в очерченные ареалы, и нет реальных людей, соответствующих регламентам этих границ, — все всегда сложнее; нет и не может быть совпадения всех этих факторов.

Подвижность и взаимные изменения всех этих обстоятельств и есть история людей. Но геополитика оперирует символическим, условным представлением о континентах, как если бы все в мире было константно и не менялось никогда.

Посмотрите на ужас Донбасса, где по воле «геополитиков» устроена резня, в которой аргументы «статуса языка» (а никто не запрещал русский язык) — это ложь российской пропаганды. Подменили живую реальность сотканной субкультурой, в которой горнорудное производство, объективно выпадающее из современной экономики, объявлено определяющим социальным фактором. В которой люмпенизированное население выдается за пролетариат, служение империи выдано за социализм, а бандитизм — за восстание.

Поглядите, как спровоцирован национализм — причем уже обоюдный, звериный — на основании мистического «геополитического» допущения.

Именно этот подход воплощает персонаж российской политической сцены, которого вы отметили в письме (тот самый Дугин). Именно на основе геополитического (антиисторического) взгляда на реальность и рождается реваншизм: нам по праву (праву чего?) принадлежит этот участок земли.

Реваншистская риторика в России уже не прячется; мы потерпели поражение в холодной войне, уступили колонии — теперь желаем получить свои территории назад!

Дугин способствовал внедрению в массы идеи агрессивной реваншистской геополитики — а теперь уже он защищает народные чаянья: ведь народ уже считает, что когда вернутся территории, жизнь людей наладится сама собой.

И говорится это вопреки реальности — в то время, когда край разрушен диверсионной войной. Нет никакого народного восстания — это оголтелая ложь. Есть бегство народа: сейчас количество беженцев достигло полумиллиона, в то время, как в так называемом ополчении сражается 20 тысяч, из которых половина — российские солдаты.

Можно ли назвать это восстанием народа? Какая горькая ирония над реальной судьбой народа.

Геополитика и фашизм, на мой взгляд, родственники — хотя, боюсь, что словом «фашизм» мы с вами называем разные вещи. Скажу сразу: я против национального самоопределения культур, о коем вы так печетесь. Я за культурную ассимиляцию, я за тот процесс, который позволит усложнить мировую культуру, поскольку, на мой взгляд, культурная идентичность не нуждается в искусственной, охраняемой от пришельцев территории.

Чем была бы Европа без арабов и мусульман, и пристало ли нам сетовать на их диктат, если мы пользуемся арабским цифрами? У меня нет страха перед азиатским вторжением, а перед европейским фашизмом — хоть русским, хоть французским — этот страх есть.

Вам будет не по душе узнать, что я — именно «левый католик», если пользоваться вашей терминологией, и, вероятно, — представитель «левой икры».

В качестве социалиста и католика я и рассуждаю о современном положении дел.

Особенность современной войны в том, что ее начала не политика, но геополитика. А у геополитики нет реальной географической карты — есть лишь абстрактная карта: соответственно неизвестно, где и как пойдут бои.

Геополитика заменила собой историю и идеологию, геополитика совершила новейший передел мира, но как он в реальности пойдет, мы не знаем, поскольку геополитика дисциплина абстрактная.

На что мы опираемся в геополитических рассуждениях: на условные представления о территориях, подлинная культура коих нам неведома? Это уравнение с одними неизвестными, и решения оно заведомо иметь не может — только манипуляции массами.

Знаете ли, месье, геополитика относится к политике и истории примерно так, как инсталляция относится к картине: это не вполне искусство, в нем нет образа и души, но это товар на рынке, он рождает амбиции и за это платят кровью.

Тот самый Дугин, о котором вы пишете, был один из тех, кто внедрил реваншизм в сознание русской толпы и снабдил реваншизм мистическим духом. Читая ваши письма, я понял, что вы традиционалист; вероятно, даже националист, ваш альянс с Дугиным — насколько он осмыслен?

Я часто поражался западным интеллектуалам, которые выделяли из русского искусства произведения, не только не гуманные, но и принципиально противные гуманизму. Вероятно, считается, что российский гуманизм имеет уникальные черты, не вполне гуманные. Ничем иным объяснить не могу объяснить симпатии к русским националистам.

И, если подобная слепота встречалась у деятелей искусств, то уж европейские «правые» и вовсе слепы в выборе союзников. Зачем националист ищет союзника в националисте иной культуры? Вероятно, расчет на то, что националист — националиста поймет. На деле же националисты разных культур будут непримиримыми врагами.

Меня всегда поражала любовь европейского читателя к Достоевскому, скорее всего, европейцы Достоевского просто не читали. Вы заглядывали в «Дневники писателя»? Это наиболее актуальное чтение сегодня.

Разрешите процитирую, это про Крым: «Вообще если б переселение русских в Крым потребовало бы и чрезвычайных каких-нибудь затрат от государства, то на такие затраты, кажется, очень можно и чрезвычайно было бы выгодно решиться. Во всяком ведь случае, если не займут места русские, то на Крым непременно набросятся жиды и умертвят почву края…»

Достоевский был убежденным антисемитом (это причудливым образом сочеталось с христианскими экстатическими видениями) и говорил ровно о том же (в тех же терминах) что сегодняшние погромщики:

«…Если сам народ не опомнится <…> то весь, целиком, в самое малое время очутится в руках у всевозможных жидов <…> Жидки будут пить народную кровь и питаться развратом и унижением народным…»

«…Не раз уже приходилось народу выручать себя. Он найдет в себе охранительную силу, которую всегда находил; найдет в себе начала, охраняющие и спасающие, — вот те самые, которых ни за что не находит в нем наша интеллигенция…»

Интеллигенцию и гробят, и гнобят по заветам Достоевского в путинской России — и в качестве оправдания милитаристической прыти ссылаются на Федора Михайловича: вот, дескать, смотрите, раз Достоевский так думал, значит, это уж точно хорошо.

Но это отнюдь не хорошо, и Достоевский не является критерием нравственности; он был националистом, фанатиком, и мысли его далеки от нравственного начала.

Скажите, месье, вы и впрямь думаете, что, поощряя фанатика в чужой культуре, вы улучшаете перспективы своей?

Так бывало и прежде: белогвардейцы, эмигрировавшие в Европу, вставали под знамена генерала Франко, и атаман Краснов коллаборировал с Гитлером; альянс «правых» — дело привычное.

Объединяет «правых» ненависть к коммунизму и демократии, хотя сегодня говорится, что «правые» ненавидят в первую очередь капитализм. Знаете, месье, в последнее я совсем не верю. Капитализм «правые» не любят до той поры, пока капиталы у Ротшильдов. Когда капиталы оказываются в руках антисемитов, капитализм становится им милее.

Националист всегда предаст националиста. Краснова и казаков англичане легко отдали Сталину на растерзание, националистов никто и никогда не жалел — и, уверяю вас, — первый враг националиста будет его партнер по националистическому реваншизму. Но пока — пока мы еще в романтическом периоде становления националистической идеологии.

Нынче определенности в политических платформах нет: края политических фронтов размыты, знаки различий (как мы помним по Крымской кампании последних месяцев) сознательно сняты — это теперь уж стиль такой.

Диверсионная война еще шестьдесят лет назад считалась тяжким военным преступлением: солдат, воюющий без опознавательных знаков, мог быть повешен.

Теперь государство легко превращает всю армию в диверсантов, всех солдат производит в нелегальное военное формирование, не попадающее под конвенции.

Но ведь этот принцип властвует и в политической жизни. До появления неопознаваемых «зеленых человечков» в Крыму на протестных баррикадах в Москве бок о бок стояли националисты, социалисты и демократы. Это называли «внесистемной оппозицией» — и, поди разберись, кто были эти демонстранты по убеждениям и за что именно демонстрации борются.

Теперь думаю, то была сознательная провокация, инспирированная властью. Хотя участвовали в ней многие по зову сердца, было явлено много благородства — но тонуло все это благородство в провокационном выгодном для тирании нелепом гламурном протесте.

Была произведена демонстрация того, что альтернативы власти нет: на демонстрациях бок о бок шли те, кто олицетворял полярные убеждения; полифония тем легче давалась, что твердых политических убеждений не было ни у кого.

Геополитика — да, тут все понимают: интересы континентов для обывателя доступны, но спросите любого прохожего, является он сторонником социализма или капитализма, и вам не ответит ни один. Люди не знают, какой жизнью живут, чего хотят в отношении соседа, но готовы умереть за Евразию.

Посмотрите: сегодня три четверти вчерашних московских демонстрантов поддерживают агрессию в Украине. Сегодня они кричат «долой» уже не московской — киевской власти.

Тот самый национал-большевик (прошу вас, найдите отличие национал-большевизма от национал-социализма), который вчера на демонстрациях призывал к свержению Путина, который «раскачивал лодку» России, сегодня славит русского президента, говорит о подавлении Киева, о взятии Украины, он стал оголтелым русским фашистом.

Сегодняшний националист подарил термин «фашизм» — неолиберализму, вот и возникло затруднение с его собственным определением.

Но, согласитесь, затруднение временное: сегодняшние «правые» используют романтический термин «Черный Интернационал» — а термин имеет ясный адрес.

Недавно прошел очередной конгресс «Черного Интернационала». Кстати, Ришар, знаете ли вы, что конгресс этот прошел в вашем родном Париже, и прошел этот конгресс на деньги русского националиста? Знаете ли вы, что именно тот националист, который дал деньги на проведение конгресса евразийстов в Париже, спонсирует сепаратизм в Донбассе? Прошу вас, отдайте себе отчет в том, что евразийская теория имеет воплощение: почитатель Дугина — он же покровитель диверсантов. Это рабочая концепция.

Кровь Донбасса — в буквальном смысле слова вызвана заклинаниями евразийцев. И скажите (мне искренне любопытно) неужели европейский националист ждет от евразийского националиста искренней дружбы?

У сегодняшнего союза «правых» якобы общая платформа; националистам мнится, что они рука об руку стоят против глобализма; однако в случае победы фашисты встретятся друг с другом далеко не дружественно.

Есть допущение среди «правых», будто националист националисту — друг; дескать, если ты любишь свою нацию, поймешь другого фашиста, который тоже любит свою нацию. Вы видите сегодня, как русский национализм ненавидит украинский национализм, и эта ненависть поднимается у обоих народов из самых потаенных животных глубин естества. Фашизм съедает национализм, и чужой в первую очередь.

Но пока время альянсов и договоров о ненападении — национализм интеллектуалов манит.

Давно сделалось модным добавлять здоровую дозу национализма в светскую хронику. Взгляд на фашизм усложнился: российский политолог Мигранян написал в «Известиях», что Гитлер в довоенной политике был вполне приемлем, аншлюс Австрии ничем не плох — преступления начались позже. Иными словами, программа «Майн Кампф» (написана в 1923 г) признана нормой. И этот случай не единственный, напротив.

Александр Дугин славит агрессивную монолитность коллектива, наделяя этот коллектив правом захватывать пространство. Сказано даже, что расширение пространства Евразии — есть необходимое условие ее бытия.

Вокруг Дугина группируется молодежь, не так давно он громко кричал с телеэкрана: «Убивать, убивать и убивать украинцев!»

Количество людей, готовых убивать ради торжества нового порядка, огромно. Мало того: искренняя проповедь насилия выглядит морально — надоело лицемерие либерализма. Мало того: хотя нет ни единого основания считать, что обитатели Евразии моральнее обитателей Атлантической цивилизации, этот постулат — «мы лучше людей Запада» — стал предметом веры.

Граждане Евразии убеждены, что «пиндосы» (американцы) — существа ущербные, что жители «Гейропы» — жалки, а вот они, евразийцы — суть надежда мира.

И об этом тоже нам сказала геополитика.

Никого не смущает, что нравственным ориентиром для мира выбрана страна с самым низким уровнем жизни среди европейских, с самым коротким сроком продолжительности жизни, с самыми высокими цифрами беспризорных детей, оставленных без опеки стариков, с таким разрывом между бедными и богатыми, который превосходит показатели самых бессовестных режимов Африки и самых развращенных социумов Латинской Америки.

Пропасть между нищим и правительственным чиновником, который всегда миллионер, не просто астрономически огромна — эта пропасть означает лишь одно: в России — феодализм.

Страна, в которой депутаты парламента легальные миллионеры и миллиардеры, причем половина этих богачей получили свои капиталы преступным путем — коррупцией, мошенничеством или рэкетом — такая страна объявляет себя нравственным лидером мира?

Как выражался Чаадаев: «Как тут не прыснуть со смеха?».

Страна, в которой бессменно правит майор КГБ, называет себя гарантом свобод? Как тут не прыснуть со смеха?

Страна, в которой образование находится в жалком состоянии, и неграмотность охватывает все большее количество населения; страна, в которой медицинское обслуживание отстает от западных стандартов на поколения; страна, которая охотно тратит миллиарды на войну, зная, что ее собственное население в нищете — такая страна гордо заявляет, что вооруженным путем станет продвигать по миру свои идеалы. Есть от чего прийти в ужас.

Люмпен-пролетариат Донбасса (ведь в качестве представителей новой человеческой формации предъявить приходится бойцов-диверсантов) не вполне соответствует критериям «нового человека». Но «русская весна» делает ставку именно на этот цивилизационный тип.

Именно непросвещенный феодализм провозглашен духовным ориентиром мира, и этот строй (поскольку никакого иного строя не существует) и следует предъявить планете — в качестве альтернативы жалкой демократии. Это и есть гуманитарная катастроф, — и породила ее геополитика.

А то, что демократия в России получилась жалкая, с этим спорить не приходится. И жалкая, и вялая, и жадная. Это именно либеральная демократия построила в России феодальный строй, и это именно либеральная демократия сделала воров-миллиардеров сенаторами парламента.

Забавно, что лидер российской партии, которая так и называется — «либерально-демократическая» — сегодня карикатурно активный патриот, требующий аннексий, вторжений и войн.

Ах, как Россия не любит упреков в варварстве, как ранит это знание ее патриотическую душу. Более всего мы, русские, обижаемся, если нас называют рабами и стадом, поскольку в глубине души мы очень хорошо знаем, что именно так дело и обстоит.

И нет оскорбления более сильного, нежели сказать нам правду — в такие минуты мы испытываем боль и ненависть. Мы начинаем яростно возражать: мы не рабы! Нет! Мы не варвары! У нас славное государство, давшее миру Шостаковича, Стравинского и Бердяева, Пастернака, Ахматову и Цветаеву, Мандельштама, Маяковского и Бунина, Толстого, Пушкина и Лермонтова, Гончарову, Шагала и Кандинского! Пусть видит мир наши свершения.

Это неправда. Правда, как раз в том, что никто из этих людей российскому государству не был нужен. Шостаковича и Ахматову травили; Бердяев, Стравинский, Шагал и Бунин эмигрировали; Лермонтова и Пушкина сослали, Толстого отлучили от церкви, Мандельштама сгноили в лагере, Цветаева повесилась, Маяковский застрелился.

Мартиролог может быть продолжен практически всеми именами, составляющими славу России — вопреки власти и государству, а вовсе не благодаря российской власти и российскому государству. Все, что было сделано великого в культуре России, делалось вопреки молоху русской государственности, вопреки ее бесчеловечному, крепостному, рабовладельческому аппарату. Все то духовное, чем гордится русская культура — это вопреки патриотизму, вопреки русскому национализму, вопреки государственной машине.

И поэтому, когда патриот ссылается на великие имена, патриот врет: он сам таких вот мандельштамов и убивал. Нечем патриоту гордиться, кроме ракет.

Всякий раз, как государство заявляло о желании принять участие в судьбе поэта — будь то Пушкин или Булгаков — из этого выходила постыдная мерзость.

И так было всегда, и всегда так будет в России. Чаадаев, Бродский, Чернышевский, Герцен, Солженицын или Зиновьев — нет ни единой биографии совестливого человека, на которую государство российское не поставило бы свою каинову печать — так на скоте выжигают тавро, так клеймят крепостных.

Да мы и есть крепостные. Тридцать лет так называемой свободы не были свободными нисколько: то было время безудержного холуйства и либерального вранья — интеллигенция лебезила, приспосабливалась к чиновному ворью, а чиновники крали все подряд, хотели сравняться с Европой приобретениями.

Нравственные люди, дорвавшись до некоторых послаблений, выпрашивали гранты у воров, ходили в корешах с мошенниками в особо крупных, писали передовицы и колонки, оправдывая любые приобретения и захваты собственности — а как иначе?

Интеллигенции казалось, что надо вырастить класс уверенных в себе держиморд с яхтами, чтобы они, накушавшись всласть, подобрели и прикормили свое окружение.

Костерили Сталина — но оборони Создатель задеть владельца ресурса, где начисляют зарплату. Важно, считали интеллигенты, чтобы капитализм и гражданские свободы стали непобедимыми — а то, что эти свободы осуществляются за счет чьей-то несвободы, так это, увы, проблемы рынка: кто не успел, тот опоздал.

А богачи благосклонно принимали угодничество; смотрели, прищурясь, как мельтешит дворня, но сами-то, сами чиновники мечтали об одном: однажды утрем нос Западу, вернемся в бастион с ракетами. Все равно, на Западе нас за равных не считают — мы уже полмира украли, а нас все держат за плебеев; ну, погодите, мы еще вам покажем, пиндосам.

В брежневские времена гуляла обидная кличка, данная России: «Верхняя Вольта с ракетами». Как же русские патриоты ярились на эту кличку. И обижались именно на то, что страна их обитания — Верхняя Вольта, а вовсе не на то, что страна — с ракетами.

И вот, когда случилась перестройка, испугались того, что станем Верхней Вольтой без ракет. Не того мы испугались, что наука захиреет и образование сдохнет, что неравенство станет ужасающим и количество беспризорников утроится, не того ужаснулись, что вождь получит право распоряжаться жизнями подданных — точь-в-точь как в диком племени.

Нет, испугались того, что с ракетами выйдет недостача. И постарались вопреки всем кризисам опять стать Верхней Вольтой с ракетами. Получилось.

И стало по слову поэта, описавшему русское общество полтораста лет назад, после отмены крепостного права:

И далее, как это обычно и бывает, — рождается миф о том, что наше нравственное сознание столь высоко, что мы можем дать урок другим народам. А если другие народы не поверят в то, что у нас есть основания дать им урок, мы с оружием заставим признать наше моральное превосходство.

Эта горделивая мысль посещает патриотические умы от полного ничтожества жизни, нас окружающей. Чем мизерабельнее действительность, тем агрессивнее патриот.

Страна рабов, страна господ; мундиры голубые и преданный им народ — со времен Лермонтова не только не изменилось ничего, но дошло до вопиющей, гротескной степени: обновленной Россией правит лазоревопогонное ведомство, и власть гэбэшников население воспринимает как единственно возможную.

И молят аппарат ГБ: правь нами вечно! И вот такой «русский мир» надо распространить по свету?

Забота о русском языке обуяла донецких боевиков, и это не в первый раз, когда культура оказалась заложником политического террора.

Некогда Осип Мандельштам писал: «чтобы Пушкина славный товар не пошел по рукам дармоедов, грамотеет в шинелях с наганами племя пушкиноведов». Сегодня радетелями русского языка выступают не академики Лихачев да Аверинцев, но боевики «Моторола» и «Бес», охранители русской словесности.

И можно бы ждать, что произойдет всплеск Донецкой культуры — на это прямо указывают патриотические мыслители, — но никакого всплеска русской культуры на Донбассе не будет никогда.

Культура современного мира — не в обособлении Донбасса или Шотландии. Не в национализме. На путях национализма нет ничего. Культура — единственно и только в принятии другого, в принятии чужого, в слиянии с непохожим.

Но кто привел к власти державных националистов? Кто посадил на трон лазоревопогонное ведомство? Страшный парадокс современности в том, что либералы именно националистов к власти и привели!

Патриотическая агрессивность сегодняшнего дня — она выросла из агрессивности либеральной. Есть, знаете ли, такая разновидность патриотизма — патриотизм либеральный. Есть патриоты либерализма — упорные и беспощадные. Они и призвали в свое время ГБ править страной — чтобы соблюсти контроль в свободолюбивых негоциях. И некоторое время всех устраивало то, что корпоративная мораль охраняется со всей строгостью.

Агрессивная серость либерализма, кумовство либерального дискурса, равномерное жужжание бездарностей по салонам — все это было надежно защищено; именно это местечковое сознание либералов и стало питательной средой сегодняшнего фашизма.

Замените редакцию журнала, обслуживающую интересы кружка, на ограниченную нацию, которая ищет свое жизненное пространство, — и вы получите точную копию фашистского государства сегодняшнего дня. Оттого они и обижены друг на друга, оттого они так часто и меняют лагеря, что логика — ровно та же самая.

Нас ввергают в войну, месье, но ввергают не только патриоты — либеральный дискурс участвует в этом со всем энтузиазмом.

Предсказываю, что пройдет вовсе незначительный отрезок времени и сегодняшние «либералы» обнимутся с сегодняшними «патриотами» — они и не ссорились никогда, они продолжали печататься в одних журналах и посещать одни салоны.

Сочинитель протестных куплетов и сочинитель патриотических речевок — не оппоненты, салонная сущность куда важнее любых убеждений. Салонные горлопаны опять подружатся — вот только жизни оболваненных граждан уже не вернуть.

Фашизм скоро начнет жить собственной жизнью: костер уже горит сам по себе, а «патриоты» и «либералы» не имеют ровно ничего против друг друга.

Мир на пороге войны, но когда мы победим — а мы обязаны победить фашизм — перед нами снова встанет тот же самый вопрос: как внедрить демократию, не унижая население, ставшее безумным? Как не давить рынком беспомощных? Как дать образование всем? И главное, что будет необходимо: суметь не возненавидеть тех, кого оболванили.

Как же было людям не поглупеть, когда сотни газет убеждали, что есть континентальные предначертания, против которых отдельная воля бессильна.

Геополитика стала той языческой верой, которая подменила и христианство, и категориальную философию; это квазизнание сегодня самое востребованное.

Равно и новый европейский фашизм вербует в свои ряды малосимпатичных субъектов — но из них собираются строить новый мир. Фашизм взят на вооружение миром: после краха коммунизма и разочарования в демократии просто не осталось иной массовой доктрины.

Надо со всей отчетливостью сказать, что программа Евразийства, которая в сочинениях русских евразийцев первого поколения (20-е годы) была смутной и влияния на общество не оказала, сегодня принята как идеология государства, и пункты этой программы, в интерпретации Дугина, появляются сегодня в официальных государственных документах.

Как ни называй эту идеологию (русская геополитическая стратегия, программа Евразии, Новая Российская имперская доктрина), но идеология имеет конкретные параграфы.

Замечу вскользь, что современные евразийцы куда более опираются на германскую, гитлеровскую концепцию евразийства, нежели на отечественную, российскую.

Оппозицию Атлантизму (то есть Западу) разрабатывал (наряду с российскими славянофилами, наряду с Данилевским, Ильиным, Трубецким) еще и астролог Гитлера Хаусхофер и главное — блестящим евразийским автором является Риббентроп.

Мы стесняемся произнести очевидное, но самая последовательная евразийская геополитическая книга — это «Майн Кампф», написанная Гитлером практически одновременно с выходом вялой брошюрки русского евразийства «К Востоку».

Русское евразийство было любительским: Флоровский и Трубецкой-сын, по сути дела, ничего толком не написали; русское евразийство было сметено практическим немецким евразийством.

Строго говоря, русские публицисты не были ни философами, ни экономистами, ни историками — но идеологами, практики страшились. И важно здесь то, что евразийство нашего времени, вернувшись к их наследию сегодня, соединило пан-славянский и пан-германский пафос евразийства в единый боевой клич.

Знаете ли вы, что среди российских неоевразийцев высоко ценится пакт «Молотова-Риббентропа», представляется перспективным? Дугин посвятил этой молотово-риббентропской концепции отдельный номер журнала «Элементы».

Еще лет тридцать назад Дугин начал издавать профашистский журнал «Элементы», любопытное издание, про это издание следует знать. Журнал содержал уже тогда современную идеологию: проект соединения германского евразийства со славянским.

Вдобавок в «Элементах» печатали эзотерику: теории про магию «серединной земли», энигмы и знаки; то была литература для так называемых «посвященных», для класса «браминов».

Фашисты всегда культивируют таинственность сокровенного знания: им кажется, что тайна — это залог важного знания. Если знание важное, оно, думают фашисты, выдается только избранным, знание засекречено и засимволизированно — нечего и говорить о том, что это представление о знании не имеет ничего общего с христианским представлением.

Знание — это настолько простая вещь, что Бог умудрился вместить его в простые заповеди, и на их простоте и внятности и построены отношения людей.

Но фашисту всегда хочется отличаться от толпы, коей он руководит. Народ сливается с государством, нация с народом, индивид растворяется в коллективе, но жрецы фашистской доктрины обладают сверхзнанием, засекреченным и затабуированным — и это сверхзнание делает их поварами пушечного мяса.

И народ принимает таких поваров. В эпоху дряблой демократии геополитика становилась модной — практически социальной религией. Людям вкладывали в сознание матрицу, будто война и противостояние континентов неизбежны. Почему? А на то есть тайные знаки земли. И в эту ахинею («остров Россия» вялого Цимбурского, «Серединная земля» МакКиндера») верили как в заповеди.

Помилуйте, нет никакой Серединной земли, а Россия — это совсем не остров, а неизбывная суша, не имеющая никаких выходов к морям. Но геополитика не знает реальности: согласно шаманскому заговору человек — не член коллектива, не отец, не сын, не христианин, а житель особого континента, обладающего мистической силой. Действует не общественный договор, не географические особенности, и не международное право, но принадлежность к великому тайному сценарию континентов.

Согласно евразийской концепции, Россия имеет миссию — разрушить греховный Карфаген. Россия (говорит геополитик Дугин, и говорит с экрана) должна захватить материалистический Запад, чтобы научить Запад духовным ценностям, которых Европа уже не понимает. А Россия в святости своей духовные скрепы сохранила.

Зачем для внедрения духовных ценностей захватывать земли физически, не вполне ясно, но в программе евразийства вообще ничего не ясно.

Никакой теософии и философии евразийство просто не знает. Если трактовать евразийство как интерпретацию религии, такая религия к христианству отношения не имеет; это совершенно языческое камлание. Впрочем, тенденцию к национализации религии православие несло всегда, и последовательно; в этом был пафос отторжения православия от католицизма.

Чаадаев проговорил это положение недостаточно внятно, а предмет заслуживает того, чтобы фраза была произнесена членораздельно; Чаадаев ограничился фразой, по поводу Византии сказанной, которую философу не простили: «Россия пила из мутного источника» — имел он в виду простую вещь: национализацию духовности.

Язычество евразийству необходимо; геополитика, мистическая дисциплина — мистические силы земли, вера во власть стихий, географическое предназначение. То, что отцом геополитики Харольдом МакКиндером было обозначено как «Серединная земля» (Heartland), стало единственным обоснованием Евразии — ведь Евразии как таковой нет в природе.

Нет ни исторической, ни культурной Евразии, нет такого человека — «евразиец», не существует ни евразийской религии, ни евразийского искусства. Да и способа производства евразийского нет, и быть не может. Нет никакой евразийской экономики, и быть не может.

Это мираж, дым, бред. Лишь мистическая сила тотема может объяснить, почему концепция воображаемой территории, повелевающей другими народами, и есть русское будущее. Верить в мираж — значит верить в то, что никакого разумного будущего у России нет вообще.

Создать искусственную концепцию Евразии было не труднее, чем выдумать жупел тоталитаризма; необязательность социального определения породила абстрактный ответ.

В ответ на миражи «закрытых» и «открытых» обществ возник мираж Евразии и мираж обобщенного Запада, с которым Евразия борется.

Патриотические литераторы (нет нужды перечислять фамилии этих бойких людей) агитируют за духовное пространство «русского мира»; пока у России земли мало, стране надо разрастись, забрать то, что принадлежало русской империи.

Какого качества «русский дух» воцарится на захваченных территориях, и нельзя ли для начала облагодетельствовать заброшенный город Череповец, неведомо. Это началось как ответ на поворот России к Западу: газета «Завтра» и журнал «Элементы» возникли как рупор российского реваншизма.

В языческой имперской позиции находится место для светлых православных настроений. Помню давний номер «Элементов» — я тогда изумился, что это напечатано рядом: теплые слова о Гитлере, карты будущих военных действий на территории Европы, и тут же православная риторика.

Как сочеталось? Закономерно, увы. Христианство в России всегда имеет мистический характер тайного языка, недоступного пастве, но данного иереями людям как необходимое лекарство.

Христианство в моем представлении вообще несовместимо с языческим тайнами.

Вы спросили меня, что значит быть католиком сегодня. Но, Ришар, для меня католичество — это не партийность. Я полагаю себя католиком не потому, что не люблю тех, которые не католики. Знаю очень хорошо, что католицизм бывает агрессивен; помню, что делали католики в Южной Америке с индейцами; ничего общего не имею с католической Лигой, и уж вовсе не люблю Шарля Мореаса и Аксьон Франсез.

Для меня католицизм — отнюдь не принадлежность к анти-православному лагерю; прямо наоборот: католичество, в моем понимании, — это отсутствие партийности; не национальная религия — но всемирная.

И уж если нет ни эллина, ни иудея, то и подавно нет католика и гугенота. Когда думаю о христианстве, прежде всего вспоминаю Алтьберта Швейцера (а он был протестант) и Генриха Белля (боровшегося с лицемерием католической религии). Назвал этих двух специально, чтобы подчеркнуть, что для меня религия шире конфессии. Когда я в сомнениях, как поступить, думаю, а что бы сделал сейчас Швейцер или Белль.

Почему католицизм? Потому, что не верю в феномен национальной религии. Разделяю мечту Данте о мировой христианской монархии (Маяковский называл это же явление иначе — коммунистической республикой); лишь во всемирной республике, где нет ни эллина, ни иудея, вижу альтернативу язычеству национальных государств.

Воплощением национальных спекуляций считаю Мартина Лютера, и не случайно, думаю, сходство речей раннего Гитлера с его проповедями. Католицизм для меня — не ритуал, но преодоление национального обычая и ритуала. Я верю в то, что добро разумно и добро есть результат интеллектуального выбора — как учил Св. Томас Аквинский.

Я рад тому, что католическая церковь приняла многие из уроков протестантизма, и я рад тому, что католичество встало над религиозной распрей, не ловит выгод в растерянности толп. В диспуте Эразма и Лютера я определенно стою на стороне Эразма и повторяю вслед за ним, что национализм (и национальные государства, добавлю сегодня) есть зло, и общее христианское государство — такое, где национальная спесь и патриотические амбиции не играют никакой роли — должно прийти на смену сегодняшним нациям и государствам.

Это государство не будет иметь ничего общего с национальной, этнической идеей. Вероятно, это даже и не вполне государство. Это общность людей, объединенных не принципами выживания этноса, но напротив — принципами исполнения нравственного долга по отношению ко всем людям, без различия рас и конфессий.

Пути человечества — в смешении рас, в принятии различий, в слиянии противоречивых начал, в экуменизме, в уроках, которые католичество получает от протестантизма, а марксизм — от либеральной мысли. Нет и не может быть гуманной идеи, основанной сегодня на этнической или партийной доктрине, — это тупик.

Я рассматриваю коммунистический проект как одно из возможных воплощений экуменистической идеи; я рассматриваю проект глобализации как одно из возможных воплощений вселенской идеи равенства. Это не столь наивно, как может показаться. И то, и другое было изуродовано алчностью и агрессией людей — но это ни в коем случае не значит, что проекту экуменизма следует противопоставить проект национального выживания.

Не говорите мне, что опыт мировых войн перечеркивает опыт Альберта Швейцера; для меня все обстоит прямо наоборот.

Мне повезло, я встречал людей, которые были подлинно святы в делах — при том, что не были верующими и тем более не были церковными: вера — не в конфессии.

Религия часто умеет стать партийной, и часто становится националистической — и это беда церкви. Сегодня, когда национализм становится альтернативой глобальному рынку, мы часто видим, как истовая национальная религиозность противопоставляется интернационалу капитализма; но я не желаю выбирать между двух зол. Более того, не нахожу в них различия.

Ах, как соблазнительно использовать гнев обманутого рынком народа. Как соблазнительно увлечь его проповедью, которая приведет его к обособлению от себе подобных.

И национальная церковь ждет обиженного смерда, его приютят и построят в другие шеренги. Страсти обманутой Римом паствы использовал Лютер — но лишь с тем, чтобы предать обращенных в национальную веру крестьян на расправу локальным князьям.

Это он, Лютер, настаивал на казни Мюнцера. Сегодня мы видим ту же пьесу — раздавленная интернациональным капиталом паства охотно кидается в национальные секты. Я не стою на стороне Священной Римской Империи (если вам угодно применить такую аналогию к глобальному капитализму), но и сторону курфюрста саксонского не приму. Я — с Эразмом.

Мийе: «Дьявол — в деталях»

Уважаемый Максим, в целом я соглашусь с вами, хотя касательно того, что происходит в России, мне придется положиться на ваше восприятие событий. Однако кое-какие детали вызывают мое возражение: журнал «Элементы» не может быть назван прогитлеровским изданием; если бы так было, меня бы вовсе запретили во Франции.

Я читал несколько копий этого издания, я давал этому журналу интервью; я не заметил ничего из того, что вы называете «гитлеризмом». Дьявол — в деталях, как мы часто говорим. Если вы называете «Элементы» прогитлеровским изданием, тогда уж многие неофициальные газеты и мыслители тоже могут получить такое клеймо.

Вот именно таким путем и пошла французская либеральная номенклатура, шельмуя меня, — так продолжалось много лет, но специальный скандал был раздут вокруг меня летом 2012 года, когда я опубликовал ироническую «Элегию Андерсу Брейвику», эти 18 страниц предварялись эссе, которое было названо «Фантомный язык нищей литературы».

Никто не прочел само эссе, прочли только те 18 страниц по поводу Брейвика, и далее буквально превратили меня в почитателя Брейвика.

Никто не желал слышать того, что я сказал: «Брейвик — это симптом европейского декаданса, выражение дехристианизации Европы»!

Был большой скандал. Даже премьер-министр Франции назвал меня опасным субъектом. Я должен был уйти из издательства, где работал.

На самом деле либеральная номенклатура отлично знала, что я — не поклонник Брейвика, но они не принимали мой взгляд на вещи, мое отношение к национальной литературе Франции и к языку, мое понимание различия французской и интернациональной литературы, особенно применимо к роману.

Литература — это синекдоха французского общества.

Теперь, после всего, что случилось, я — пораженный в правах человек, я — изгой!

Если публикую новую книгу — ни одной статьи, ни единой рецензии, никто не пригласит на телевидение и радио.

Меня называют неонацистом, фашистом, расистом (за то, что говорил, что массовая иммиграция во Францию неевропейцев, особенно мусульман, наносит огромный вред Франции).

Я стараюсь научиться жить в изоляции, хотя либеральная номенклатура провоцирует меня на то, чтобы я занялся саморазоблачением.

Литовская писательница Виви Луик (Vivi Luik) написала мне, что моя история напоминает ей судьбу писателей в Советском Союзе.

Да, французская интеллигенция — это все еще сталинисты, маоисты и троцкисты. Медиалитературная клика сегодня либеральная и демократическая, и, конечно, антирасистская.

Они за права человека, глобализацию, и так далее; и называют это новым гуманизмом, религией гуманизма. И вот меня показательно сожгли на костре во имя этой гуманности, во имя новой религии.

Я стараюсь, Максим, быть собой. Это самый трудный путь сегодня в наше время тоталитаризма, фашизма и неоязыческого приобретательства.

Я далек от властей (и от политических властителей, и от литературных). Я одинокий воин. Я солдат и монах: тот самый Католик, который описан в истории; я сражаюсь за будущий мир Европы в наше постисторическое время. Я верю в Бога и мое искусство. Это мое призвание — служить. Мое искусство — путь крестоносца.

Но теперь спрошу и вас: вы не ответили про свое искусство, про то, ради чего вы пишете романы и картины. Каким образом ваше искусство стало критикой современного мира?

Кантор: Дьявол в Аду

Месье, выражение «дьявол в деталях» звучит странно, поскольку дьявол обитает не в деталях, но в Аду; что касается Ада — это не деталь мироздания, а существенная его часть. Данная фраза, кстати, принадлежащая архитектору Мис ван дер Рое, сказана по поводу мелких ошибок в архитектурном проекте. Это сказал не богослов — тому связь деталей в целое была бы очевидна.

Сейчас на Донбассе убивают, но разве дьявол именно в этом фрагменте? Оказалось, что человеку нравится убивать человека; достаточно дать повод, и сыщутся энтузиасты убийства. Тут не деталь, но сущность общества: глянцевая оболочка не может устранить главное — желание насилия.

Спросите, за что убивают — вам не ответит никто. Теперь уже появилась правда войны, фрагментарная правда мести. На это и рассчитывает пропаганда: надо, чтобы война началась — а потом война сама находит себе оправдание в мелких правдах, в приказах, в логике боя.

Но причин, помимо желания убивать, не было.

Защищать русский язык? Но русский язык в Украине не отменяли. Вернуть территории в Российскую Империю? Но у России имеется безмерное количество земель, неухоженных и заброшенных, зачем еще земли? Оборонять «русский мир» от фашистов? Все знают, что фашистов в Украине нет.

Видимо, «русский мир» надо оборонять от любого иного порядка. Но разве логично убить тысячи русских людей, чтобы сохранить «русский мир»? Люди жили здоровыми, а чтобы воцарился «русский мир», многих убили — тут есть противоречие.

Грядущее счастье миллионов, возможно, и стоит убийства тысяч сегодня (есть ли такие измерительные приборы?), но никто не ответит, в чем это грядущее счастье состоит. Нет плана развития общества; совсем никакого нет.

Война сегодня началась от системного кризиса власти в стране, от полного отсутствия целей — так было однажды. Точно так же и во время Первой мировой смысл убийства объяснить было затруднительно. Просто выяснилось, что смерть нужнее жизни. Стали убивать от неумения любить семьи, строить дома, обучать детей.

Большинство убивает от бездарности. И людям, изголодавшимся по убийствам, ждущим, как бы творческим насилием заменить бездарность мирных дней, кидают патриотический лозунг. Оказывается, теперь можно убивать, потому что ты патриот.

Войну создали в пробирке, война выдумана для укрепления режима.

Прежде, до убийства, жизнь большинства бедных людей была тусклой, государство не умело ее украсить; сегодня бедняки состоялись как яркие экземпляры породы, пустив кровь себе подобным, искалечив жизни других бедняков.

Доводят себя до экстатического состояния словами о том, что Новороссия — это русская земля, и надо изгнать «укропа», но что делать на земле, не знают; то, что это была суверенная страна с мирной жизнью, знать не желают.

За что миллионы убивали и калечили в Первую мировую? За что тысячи искалечили и убили сегодня? За что лишили крова полмиллиона людей Донбасса?

В качестве ответа показывают на противную сторону: а они в нас почему стреляют? Ответь за себя, зачем ты пришел на чужую землю и стреляешь в людей? Нет ответа: зачем-то пришли, но это теперь уже не важно. Причиной массовых убийств стала фантазия далекого от моральных критериев человека.

Войну создали в пробирке, война выдумана для укрепления режима.

Во время Отечественной войны с германским фашизмом объяснить принесенную жертву можно было, а сегодня — нельзя. Попытались связать сегодняшнюю бойню с фашизмом — надо получить оправдание убийствам. Но фашизм — это агрессивный патриотизм, который применяют вместо государственной идеи.

Этого веселящего газа в самой России избыток, именно этот газ и выпустили для радости населения. Судя по социологическим опросам, рады убийствам больше половины населения нашей страны, то есть десятки миллионов людей рады смертям.

Но если так, значит, убийства — это воля народа. Народ желает крови. Но скажите, скажите: какая же у народа цель?

Какому божеству приносят жертву? Ведь люди умирают за что-то. Отдают жизни и забирают чужие жизни, зрители испытывают удовлетворение оттого, что молодых людей убивают, существование общества стало осмысленным, но в чем смысл?

Такой смысл, безусловно, есть — просто смысл не в спасении жителей Донбасса; жителям как раз не поздоровилось. И украинцев не защитили (хотя в начале диверсионной войны выдвигалась даже эта версия). И территории эти не особенно нужны. И собственных молодых людей не пожалели. Но ведь хотят войны, искренне хотят. Война действительно народная, это трудно отрицать, коль скоро народ пришел в радостное возбуждение.

Происходит народная война — война с демократией. Это народная антидемократическая война.

Происходит народная война — с демократией. Это народная антидемократическая война. Звучит странно, однако противоречия тут нет.

Не менее странно звучит обвинение «Марша мира» в том, что демонстрация мирных намерений проводится в защиту войны. Но и тут нет противоречия.

Народ России искренне убежден в том, что демонстранты, требующие остановить войну, помогают большему злу, нежели сама война. Тех, кто просит мира с собственным народом (ведь вчера украинцы считались братьями) называют «национал-предателями». Отныне народ поделен на два. Иногда, для удобства, говорится, что такой нации как украинцы нет; но украинцев ненавидят и выделяют в отдельную ненавидимую породу.

Народ России считает, что война — это восстановление «русского мира», а мир — это соглашательство с иным порядком, который хуже, чем война. Оруэлловская формула «война это мир» воплотилась в жизнь.

Утвердилось народное мнение, будто убивать — занятие необходимое, ведущее к счастливым дням в будущем; смерти сегодня нужны, чтобы остановить вестернизацию, требуется остановить враждебный общественный строй, вползающий в наши края.

Идет народная антидемократическая война.

Демократия скомпрометирована воровством, народ искренне ненавидит демократию; народ желает демократию искоренить — и даже у соседей демократия мешает.

Это слишком важный пункт, чтобы произнести его бегло.

Страницы: «« « 12345678 » ... »»