Империя наизнанку. Когда закончится путинская Россия Кантор Максим

3

Пушечное мясо уверено, что мясорубка нужна в борьбе за идеалы.

«Фашизм» меньшей страны, проявленный по отношению к стране, вооруженной ядерным оружием, нелеп — но дают понять, что речь идет о борьбе с фашизмом нового типа. Идет битва с американской мировой гегемонией, которую сегодня именуют разновидностью фашизма. Сегодня «фашизм», «русофобия» — есть идеология большого атлантического образования, к которому Украина якобы примкнула. Тем самым, борьба идет с Украиной, но символизирует схватку России с миром Атлантизма. Поговорка «бей своих, чтобы чужие боялись» стала политической программой.

Ситуация интересна симбиозом прологов Первой и Второй мировых войн: речь идет о защите капиталистических расчетов — но империалистическая война выдается за борьбу мировоззрений. В реальности, идеалы владельцев концернов (американских, украинских и российских) — не различаются. Но Первая мировая война желает, чтобы в ее жадных причинах видели идейные причины Второй мировой. Говорится так, что Россию могут захватить — однако не поясняют, что сделают со страной, если страну захватят. Вероятно, порушат святыни и уничтожат язык — впрочем, культура уже разрушена собственными усилиями. Поскольку никаких планов по изведению русского населения не существует, то возможно, речь идет об экономическом рабстве, которое невозможно допустить. Однако основная масса населения России и без глобальной войны находится в экономическом рабстве — вероятно, речь должна идти о каком-то сверхрабстве, о такой диктатуре, которую рабочие Череповца еще не видали от своих нынешних хозяев. Это довольно невнятная угроза. Но в нее верят, евразийская идеология угрозу толкует подробно.

«Евразийство» стало рабочей идеологией будущей войны — и нарисовало дислокацию. Новый евразиец А. Дугин обозначил географические цели, он говорит о «цикле расширения границ, превышающих прежние максимальные пределы» Эти ритмы расширения границ «напоминают сердцебиение» «Каждое следующее расширение увеличивало общие размеры России. Дугин написал учебник «Обществоведения»: «Идея «большой России» это проекция в будущее объективного анализа прошлого русского народа и логики его истории».

Масштаб влияния новой России «должен превосходить границы влияния Советского Союза». Это «не ностальгия по прошлому, но взгляд в будущее». Когда укрепится вертикаль власти, расширятся границы, вот тогда русское «традиционное общество» в полной мере победит атлантическое «общество модерна». Это звучит несколько обобщенно — но прилагаются карты.

У обывателя существует уверенность в том, что ему предъявлен утилитарный аспект «евразийства» (расширение территорий, выход к теплым морям, и т. п.), а помимо практического, есть еще и теоретическое, философское евразийство, которое гражданину знать не обязательно, которое он не поймет по причине сложности идей, но которое все объясняет. Там, в этом сложном философском евразийстве разверзаются бездны скрытых истин и дух совершает восхождение в горные выси. Там рассказано про Логос и Эйдос, про традицию и теодицею, про феномены и ноумены; а гражданину в доступной форме излагают практическую суть вопроса — мол, укров надо мочить. И гражданин верит, что жрецы и политики сами оперируют высоким умственным евразийством, а до воинов доносят практические следствия. Есть, думает гражданин, великая философия евразийства, вот к ней-то, к истокам, мы сейчас и приникли. И, надо сказать, современные «евразийцы» это соображение в гражданах поддерживают, говоря о «посвященных», «жрецах и кшатриях» эзотерическом знании, примордиальных откровениях — произносится много загадочных слов, за которыми не стоит ровно ничего. И прежде всего — за этим нет никакого знания и философии.

Важно понять следующее: философия в принципе отрицает тайны. Когда вам говорят о каком-то тайном мистическом знании для посвященных, то будьте уверены — к философии это не имеет, и не может иметь ни малейшего отношения. Философия, по определению своих занятий, стремится мир понять, всякое явление стремится истолковать и объяснить, не стесняясь простых слов. Пафос философии — в понимании и в объяснении. Все, чем занимался Сократ — это устранение мистификаций и стереотипов суждений, требование понять, сравнить, найти точные определения сути вещей. Все, чем занимался Кант — это разумные доказательства моральных императивов; все, чем занимался Гегель — это разумное объяснение действительности. Область философии — все, что находится в пределах разума, и, хотя слово Эйдос и звучит загадочно, в этом понятии нет загадки: Эйдос — это всего лишь концентрация многих смыслов, это атом, который философия постоянно расщепляет, обсуждая и доказывая разумность или кажимость. Тайн философия не признает. Более того, тайн и мистики не признает и христианская религия.

Таинство — не есть тайна. Пафос Фомы Аквинского в том, чтобы утвердить знанием и пониманием душевную веру — вне осознания и понимания веры нет.

В силу сказанного никакой «философии евразийства» не существует. В основе евразийства лежит мистическое понимание действительности, данное пастве избранными, вмененное жрецами представление, у которого нет ни единой опоры — ни географической, ни социальной, ни исторической. И уж, разумеется, нет никакого категориального рассуждения.

Гуру современных евразийцев (в частности, евразийцев) — мистик Рене Геннон, ненавидевший системные концепции Западной цивилизации и говоривший о «примордиальных» знаниях, истинах, данных в откровениях, существовавших до академического знания. Разумеется — это к философии отношения не имеет.

Читатель должен был бы насторожиться, когда в списке литературы нового евразийства указывают Эволу, Парвулеску и Генона, когда значительно сообщают, что это «энигматичская, эзотерическая, конспирологическая, тайная и мистическая» область знаний. Но все такое — энигматическое и шифрованное — кажется на редкость умственным. А это совсем не так, прямо наоборот.

Что касается классического русского евразийства, возникшего в 20-ые годы, то это понятие идеологическое, никаких философских категориальных рассуждений в этой науке нет, да это и не наука совсем, книг научных по этой дисциплине тоже не существует.

Движение первых «евразийцев» было коротким, и помимо коротких сборников манифестов ничего создано не было. В то время возникало множество «интеллектуальных» объединений, выпускавших громокипящие декларации. Художница Наталья Гончарова, опубликовавшая манифест, в котором она «отряхает прах Запада с ног своих и устремляет взоры на Восток», как теоретик и мыслитель немногим уступает Трубецкому-сыну. Формальные «евразийцы» (Трубецкой, Флоровский и тп) опирались на философское и публицистическое наследие славянофилов — Хомякова, Данилевского, (отвергая, впрочем, общину и народничество), опирались на националистическую публицистику Достоевского, использовали риторику своей философских предшественников (как Н.Трубецкой — прямых родственников), и как бы присовокупляли философские страницы, написанные прежде — к своей публицистике. Любопытно то, что современная публицистика связывает с евразийством даже экумениста Владимира Соловьева, склонявшегося к католичеству, который евразийства вовсе не принимал. Можно бы говорить о евразийстве, как о религиозном течении, поскольку «евразийцы» в своих программах отвергали «системные философии» и обращались к мистическим идеалам русского пути, который явлен в провиденциальном выбора Православия. Но никаких теософских трактатов «евразийцами» вовсе не написано. В какой-то степени, «евразийство» это политическая утопия, рассказ о том, что религиозный путь развития общества, основанный не на разуме, но на интуитивном, приведет к решению социальных проблем, создаст особый путь страны. Разумеется, никаких социальных и экономических программ «евразийство» не имеет. Социализм и большевистскую революцию «евразийцы» ненавидели, катастрофу европейскую признавали, и даже катастрофичность истории обозначали как причину возникновения своего союза. Но никаких собственных программ не имели, несмотря на брутальность общих заявок.

Пафос евразийцев напоминает пафос Есенина, который начинает свою поэму словам «Не устрашуся гибели, ни копий ни стрел дождей, так говорил по Библии пророк Есенин Сергей!» После такого душераздирающего начала ждешь прозрений, указаний и рецептов бытия. Но их нет. Помимо грозно вступления, в поэме не сообщатся ничего — далее про тополя и березы. Так же и с евразийством.

Современный «евразиец» А. Дугин оправдал отсутствие экономических программ тем, что евразийство — это «идеократия», и «отказывается от претензии на выработку особой экономической ортодоксии». Вообще говоря, власть идей могла бы привести к возникновению хотя бы одной идеи экономического характера, но не привела. «Евразиец» объясняет, вот буквальные слова: «Экономика — средство, а не цель. Это предопределяет паразитизм евразийского учения применительно к экономической сфере». Так, собственно, поступали и монголы: сжигали лес и шли дальше — но в эпоху развитой цивилизации принцип паразитизма усложняется.

Планирование паразитического хозяйства евразийской цивилизации уживается с намерением захватить полмира, и намерением лечить от грехов другую половину мира. Все вместе это декларируется как духовная миссия Евразии. Вероятно, надо понимать так, что паразитическая модель будет занимать половину планеты, осуществлять идейное руководство, а греховная часть земного шара будет работать на просветленных правителей. Поскольку ни единого внятного плана у евразийства никогда не было, при современном состоянии хозяйства в России, можно утверждать, что экономических планов и не будет в будущем. Зато политические планы есть — это грандиозные намерения; населению за воплощение этих намерений предлагают отдать жизнь.

Каким образом конкретные социально-экономо-хозяйственные планы могли бы появиться у Евразии, если Евразии в природе совершенно нет? Такой земли попросту нет, это мистическая гипотеза — вычленить и обособить политически земли, которые не связаны общей религией, экономикой и культурой. Николай Трубецкой (лингвист по образованию) пытался провести опыты по выработке некоего универсального языка на базе тюркского — но и этого, разумеется, не получилось. Что касается мусульмано-христианско-буддистской религии, синтетической азиато-европейской культуры, то такое химерическое образование является полной галиматьей. Евразия — утопия (и безумная метафора В.Цимбурского «Остров Россия» указывает утопический адрес), однако в отличие от Мора, создателя острова Утопия, авторы проекта «Евразия» (или «Остров Россия») не интересовались, как именно будут евразийцы добывать хлеб насущный. Возможно ли сочетание азиатского и европейского производства? Это слишком далеко и смутно. Вероятнее всего, евразийцы станут продавать нефть, но кому нефть продавать, когда весь мир будет покорен?

Поразительно, что аппетиты Евразия обозначает до того (и вместо того), как решает, что она на завоеванных площадях станет делать. Организовать игорную зону — это лишь звучит вопиюще вульгарно, ничего иного в принципе быть не может.

В ходе сегодняшнего, очередного вразумления Украины российский писатель-патриот Проханов восклицает: «в Новороссии образуется новое общество, свободное», и т. п. (Одновременно он выражает желание поднести кринку парного молока солдату, присоединяющему Украину, дабы воин «испил млечной свежести»). Разумеется, никакого нового общества, нового хозяйства построить нельзя. Рабочий Украины перейдет в подчинение олигархам Москвы, и рабочему объяснят, что быть холопом русского барина почетно, а быть холопом украинского — дурно. Будет тот же старый, единственно возможный на безмерной территории «Евразии» экстенсивный феодализм. Поскольку Россия как черт ладана боится федерализации, то борьба всегда идет за устранение мятежей, подавление вольных бояр, приближение бояр послушных, создание системы подчиненных феодов. Прибирание земель под руку одного царя и есть история страны, другой истории нет. Мы помним из прошлого не законы (их всякий правитель меняет и никто не соблюдает), не конституцию (которая переписывается и трактуется как угодно), не морального человека, идущего поперек царской воли, — мы помним лишь геройство, выраженное в присоединении новых и новых земель. Царь понятия не имеет, что делать с территорией, богатой, но вялой — и на протяжении всей истории России экономическое бессилие нуждается в новых территориальных присоединениях, дабы иллюзия роста, хоть бы лишь физического, сохранялась. Безмерно разбухшее пространство обязано жить централизованным, но приказ, исходящий из центра, никогда не доходит до окраин, и нет мысли, объединяющей это пространство — и уже не будет. И когда произойдет по желанию писателя-патриота и «желто-черная ленточка победы опояшет земной шар», это будет лишь означать, что земной шар умер.

Определить размер выдуманной Евразии нельзя — поскольку ее в природе нет.

Иногда сообщают, что Евразия — это, попросту, сама Россия; это самоназвание России, вроде как Альбион у Англии. Но чаще говорится, что Евразия — это то неохватное, что возникнет, когда Россия присоединит к своей невероятной территории еще и прочие земли. Размеров державы, сколь велики бы ни были сегодня, пока не хватает, но если захватить проливы Босфор и Дарданеллы, и т. п., вот тогда воцарится Евразия. А дальше? Что дальше-то будет? — может спросить растерянный обыватель. Захватим все, а потом? Дальше, судя по всему, наступит просветление и братская любовь.

Генеральный евразийский план развития любопытно сравнить с текущей ситуацией в Донецке. Признано, что самопровозглашенная республика является форпостом евразийства в битве против «атлантизма», однако сказать, за что сражается отдельный боец — невозможно. За Евразию, но за какой именно социальный строй? Часть ополченцев прокламирует социализм и национализацию предприятий; лидер вооруженных сил исповедует белогвардейские идеалы и говорит о Российской империи; премьер-министр считает себя евразийцем, а успевший прославиться боец Бабай мечтает о создании казачьего автономного государства. В какой мере чаяния рабочих совпадают с имперской концепцией, ответить просто: ни в какой. Все вместе это и есть «евразийство»: смысловая каша.

4

История «классического» русского евразийства простая и короткая: после невнятных деклараций место русского евразийства на исторической арене заняло ясное евразийство германское — и тем русское евразийство и закончилось. «Heartland» (Серединная земля) воспетая Мак Киндером, была апроприирована Хаусхофером и Гитлером, и евразийские концепции русских смотрелись на этом фоне и дилетантскими и несвоевременными. Н. Трубецкой мечтал эмигрировать из Европы в Соединенные Штаты (к атлантистам хотел, добавим саркастически), но не успел уехать, умер.

Евразийство германского издания — было разгромлено вместе с гитлеровской Германией; спустя годы евразийство воскресло вместе с нео-фашизмом, воскресло вместе с так называемой «консервативной революцией», возникло вновь, как альтернатива коммунизму и одновременно — альтернатива американскому финансовому капитализму. «Консервативную революцию» — романтизировали, к консервативной революции обращались от романтического желания противостоять «цивилизации потребления», некоторым представлялось это сопротивлением тоталитаризму.

Фашистами стали многие «модные» люди — рок музыканты и литераторы, политические журналисты и те, кто именовал себя философами — это был такой романтический фашизм, отрицание системности и насилия капитализма.

Это написано Э. Лимоновым в эмиграции: писатель, наблюдая гнилой рынок буржуазии, мечтает об обновлении общества. И это обновление, практически всегда, романтики связывают с фашизмом. Но боролись не только с буржуазностью, неприятна системность Запада, в которой не остается места удалому напору «молодого этноса». Здесь оказался востребованным этногенез Гумилева, и несмотря на огрехи теории (так спад «пассионарности» британского этноса приходится на правление Елизаветы), приняли как данность то, что этнос Евразии моложе. Почему так — не вполне понятно; однако, условились считать так. Любые обобщения всегда грешат — как «атлантические», так и оппозиционные им. Неприязнь вызывала книга Толкиена «Властелин колец», в которой мифологически системно было показано, как гуманный цивилизованный Запад обуздывает варварский Восток — и реакция закономерна:

это пишет литератор Елизаров; сегодня приятнее назваться орком, нежели эльфом — коль скоро эльфы представляют Запад, а орков и Мордор ограбили и унизили.

И сбылось по желанию поэта — стали орками, ждущими реванша за четверть века унижений.

Во время Веймарской республики — министр Германии Ратенау воскликнул: «Германию поместили в сумасшедший дом, и она сошла с ума». А с ума сходят все одинаково.

Казалось бы пустяк: ну, не согласен человек с политикой правительства. Но сегодня политика правительства приравнена к воле народа — и оппозиционер стал врагом народа. И прозвучало «пятая колонна»! И патриотические домохозяйки поверили, что певец Макаревич их враг, это из-за него жизнь не сложилась, это поэт Быков не дает расцвесть России! со страниц газеты Завтра взывают: «Государь, где твоя опричнина?» и люди построяют это — и не краснеют. И молят царя: Батюшка, не томи, начни войну! Долго ли унижаться в преклонении перед Западом?

Молодость, здоровый фашизм, братство сильных, есть что-то невыразимо прекрасное в марширующих батальонах. Если вдуматься, что ждало бритоголовых мальчиков в мирное время? — бессмысленное корпоративное существование. Офисный планктон пустили на пушечное мясо — чем худо? Лучше погибнуть в кратере евразийского вулкана, чем киснуть, подсчитывая чужую маржу! Не вполне ясно, что будет потом, когда закончится романтическая сага и начнутся евразийские будни — неужто возвращаться в офисы?

В те романтическо-фашистские годы возвращения евразийского проекта молодой еще А.Дунин стал издавать журнал «Элементы», в котором впервые (для тех лет революционно) заговорил в положительных тонах о Гитлере, объясняя его евразийский — антиатлантический! — план. В журнале «Элементы» публиковали любопытные прогитлеровские тексты (как например, беседу с Гитлером бельгийского лидера фашизма Леона Дегреля, в которой Гитлер был подан как «последний древний грек», борец за античную европейскую цивилизацию. Пафос борьбы с Атлантизмом за Евразию — вот что составило суть новейшего евразийства. Христианская риторика первых евразийцев (Трубецкого и шире — Трубецких) была незаметно заменена на таинственную, мистическую, энигматическую терминологию — о, посвященные поймут! Есть сверхзнание!; журнал «Элементы» уже самим своим названием вызывал к язычеству: элементы — то есть, стихии — никак не относятся к христианской проблематике, это антихристианство. На страницах «Элементов» говорилось о «примордиальном» знании, о тайных откровениях, о браминах нового евразийства, о посвященных и о мистическом духе, который противостоит корысти Атлантической прагматичной цивилизации.

Первоначальное евразийство возникло как христианский поиск, новейшее евразийство — тоска по языческому. Новые языческие евразийцы анализировали причины того, почему евразийский проект в середине века не состоялся. Пришли к выводу, что фундаментальной ошибкой была ссора русского евразийства — и германского евразийства.

И на этом этапе российское консервативное движение стало принципиально сотрудничать с европейским фашизмом — как в лице неофашистов, так и в лице правых националистических партий. В самых первых номерах «Элементов» публиковали интервью с с Ле Пеном, с Аленом Бенуа, на этом отнюдь не остановились. Когда недавно было выражено пожелание вернуться к духу пакта Молотова-Риббентропа в противостоянии экспансии «атлантистов», это уже не удивило.

В современной евразийской «борьбе с фашизмом» первые ряды занимают Дугин, Проханов и Лимонов — но важно и то, что рядом с ними стоят Молотов с Риббентропом.

5

Евразия — не константная величина — это развивающаяся субстанция, ее развитие поглощает соседние земли; процесс захватов и есть возможность существования. Собственно, это военный план. Иной Евразии помимо военной в реальности быть не может.

Китайцы — представляют Восток, англичане — воплощают Запад; французы — европейцы, таджики — азиаты; а евразийцы — это кто такие? Если бы «евразийцев определяли по принадлежности сразу к двум областям мира, к Азии и Европе — то евразийцами были бы русские, казахи и турки. Но проблема в том, что евразийцы турок не жалуют. Российское «евразийство» обозначало своей целью завоевание Стамбула (см. Достоевский: «Константинополь должен быть наш»), и альянса с Турцией не предусматривалось. Ничто условное пространство Евразии не объединяет, ни обычаи, ни религии, ни ремесла.»Евразиец» — существо мифическое, нечто наподобие русалки. Такого человека, носителя евразийской культуры, — в природе нет.

Есть Россия — особенное образование, служащее, по слову Блока «щитом» между Востоком и Западом. Есть гигантская таможенная зона, в которой западные законы конвертируются в восточный характер власти. Девять десятых (точнее: четырнадцать пятнадцатых) России находится в Азии и лишь столица страны располагается на самом краю восточной Европы. Россия, в сущности, азиатская страна — однако хочется это оспорить.

Трагическая российская история дает основания говорить о России как о великой, небывалой, ни на что не похожей земле. Россия трижды спасала западный мир, трижды в ее просторах тонули завоеватели — ценой русской крови Запад трижды спасался. Россия — великая страна, но русским постоянно кажется, что окружающие мало знают об их великом величии. И это правда — гигантское тело России представляет постоянный интерес для алчного Запада. Такова уж особенность Российской истории и географии, что федерализма страна позволить себе не может, а управлять дальними своими частями не может также.

Это противоречивая судьба. Несколько раз случалось так, что именно Россия возглавляла прочие народы — так произошло и в 1812 и в 1917ом году — и миссия России была освободительной. Но по горькой исторической иронии эта миссия сменилась жандармской службой, и освободитель стал вертухаем. Вечное противоречие — вертухай-освободитель, святой жандарм — это и есть Евразия.

Миф, трактующий двуприродность России как знак избранности — один из самых тяжелых в истории. Появились рассуждения о русском «всечеловеке», соединившем культуры мира, которому внятен «и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений», но который всегда может повернуться к Западу «своею азиатской рожей».

Культурно-исторический шантаж (признайте нас европейцами, не то станем азиатами) возник задолго до аргумента газовой трубы. Следует допустить, что «всечеловек» не разобрался в галльском смысле, коль скоро критерием правоты приводит наличие азиатской рожи — но этим вопросом ни Блок, ни Газпром не задавались.

Душевная страсть имеется, дикая обиженная страсть и есть субститут мысли. Мысль одна, ее повторяют, заговаривая разрушенную экономику и народные беды: мы, евразийцы, придем и научим обветшавшую Европу духовности. Духовность, забытая и растраченная развращенной Европой, сохранилась в евразийских степях; теперь мы, евразийцы станем новыми учителями человечества. Мы же освободители, когда мы не вертухаи! Это столь же величественно невнятно, как черный квадрат — да и вообще, «Черный квадрат» Малевича есть наиболее точное изображение евразийской концепции.

По отношению к российскому обществу, к его реальной культуре, евразийство играет разрушительную роль. По мере внедрения идеологии евразийства и проникновению геополитики в церковную риторику, русское Православие склоняется в сторону национальной религии — что противоречит замыслу Православия. Быть протестантской и националистической Православная церковь не собиралась, но союз с евразийством выбора не оставляет. В сущности, Достоевский сыграл в России роль Лютера, национализировав христианскую мысль предельно. Его милитаристические «Дневники писателя» как «Боевые проповеди против турок» Лютера — не являются примером морали, но призваны учить морали. В государственной политике евразийская концепция стремительно эволюционирует в «русский фашизм», о котором предупреждали и Бердяев, и Лихачев, и Соловьев. Русские люди самонадеянно кичатся тем, что однажды они разбили фашизм, а потому у них есть прививка от фашизма. Это совсем не так. Фашизм образуется из реваншизма, из тоски по империи, из единения нации и правителя, из единства народа, достигнутого травлей несогласных. А главное — из мистической миссии. Именно мистическая миссия нации, ее энигма и ее «примордиальное» предназначение — и есть условие возникновения фашизма.

Все вышеперечисленные упреки воспринимаются евразийским пропагандистом болезненно. Природа обиды сформирована завистью. Чем они лучше? Боль евразийцев — это предъявления претензий странам, которым посчастливилось быть полноценным Западом, кои образуют «клуб избранных». Почему им можно, а нам отказано? Вот Англия чего делает, и ничего, с рук колониализм сходит! Америка бомбит — и мы желаем что-нибудь разбомбить. Детские обиды в неокрепших душах сатрапов приводят к беде.

Так возник термин «русофобия», описывающий чувства «евразийца», который подозревает, что его не принимают всерьез. Он может повернуться к Западу азиатской рожей, захватить пол-Европы, напугать ракетами, а его все равно числят дикарем и дураком. И обидно будет всегда — потому что романтическая концепция евразийства не соответствует истории; битвы меж цивилизациями нет.

Дело в том, что Атлантическая цивилизация существует (это очень условный термин «атлантическая цивилизация» — надо бы говорить о культуре стран христианского круга), но вот Евразийской цивилизации не существует вообще. Нет такой цивилизации. Россия есть, а Евразии нет, и евразийской цивилизации нет.

Венедикт Ерофеев описал переживания героя в привокзальном ресторане. Глядя в меню, Веничка обнаружил, что имеется блюдо «вымя», однако напитка «херес» не подают. И он возмутился: Вымя, значит, есть? А хереса нету?!

Официант ответил: Да. Вымя — есть. А хересу — нету.

Дело обстоит именно так, хотя это оскорбительно. Атлантическая цивилизация есть. Евразийской цивилизации нет. По этой досадной причине — бой между ними невозможен.

Можно разбомбить полмира и занять Константинополь и Нью-Йорк. Однако совершенно непонятно, что делать на разбомбленных пустырях — какого рода любовью их напитать.

И возникает существенный вопрос: если проект всеохватной любви имеется, то почему бы не начать деятельность евразийства прямо с любви, употребив ее для начала по отношению к соседним хотя бы народам?

На вопрос Владимира Соловьева «Россия Ксеркса иль Христа?» — евразийство изобрело поразительный ответ, утверждая образ сатрапа с профетическими амбициями, не то базилевса, не то держиморду, не то спасителя человечества. Хочется сильной руки, но одновременно хочется верить в то, что рука с кнутом — святая. Эта политическая горгулья недолговечна — государство в современном мире можно строить лишь на основании равенства, демократии и соблюдения международного права. Любые амбиции передела мира, геополитические мантры и фашистские фантазии могут победить на время — но безусловно будут уничтожены историей.

Либерализм и демократия были истолкованы криво и косо, они развратили общество, создали почву для имперских фантазий — однако, когда приходит беда, никакого иного решения у истории нет и не будет. Только демократией, либерализмом с тем христианством в котором нет ни эллина, ни иудея — и будет преодолен националистический морок.

Украина — модель России

Пестрая лента

Единственная реальная проблема украинской ситуации — в том, где именно пройдет граница между Восточной и Западной Украинами. Дело в том, что единого украинского государства не будет, единое украинское государство в принципе невозможно. Это утверждение обидно для украинского патриота, но это, увы, исторический факт.

Как единое государство Украина могла существовать только внутри огромного образования — Советского Союза с интернациональной (пусть лицемерной фактически, но конституционно интернациональной) идеологией. Как единое национальное государство многосоставная Украина не существовала самостоятельно никогда, а в период после 1917 года на этой территории было аж 15 самопровозглашенных государств.

Никакой самостоятельной государственной единой идеи у этого государства нет, с неба искомая идея не упадет. Соответственно, украинский фашизм (некоторые лозунги восставших заставляют говорить именно о фашизме) не имеет под собой никакой идеологической базы. Невозможно представить себе фашистскую доктрину, базирующуюся на центробежных силах, а Украина именно разбегается во все стороны.

Украинский фашизм — это всегда инвариант национальной борьбы, реакция на Россию, причем ненавистный коммунизм выступает здесь лишь в качестве идеологии ненавистного сюзерена. Когда националисты ломают памятники Ленину, они ломают памятники, олицетворяющие Россию. Однако никакой собственно фашистской идеологии у них не появится — ей взяться неоткуда.

Перед историей — идеологические руины, мусорная свалка отживших концепций. Если возбужденный человек выкрикивает антисемитские лозунги и режет комиссаров (такое случалось с украинскими националистами часто) — это еще не значит, что он фашист, это прежде всего значит, что он бандит и дурак.

Противостоять некоему условному украинскому фашизму тем более нелепо — что противостоять ему может точно такой же условный русский антифашизм. А этого русского антифашизма тоже в природе не существует. Существуют фантомные боли Российской империи и тоска по утраченным территориям.

Однако подменять российский интерес и желание вернуть утраченное, государственную заботу о территориях — желанием бороться с фашизмом, значит, совершить социальный подлог.

От имени империи с фашизмом не борются. Сам фашизм и есть национальная имперская идея. Бороться за империю с империей — невозможно. То есть возможно, но это называется империалистическая война, и антифашизм здесь ни при чем.

Янукович не был республиканцем, никаких анархо-синдикалистских хозяйств он не создавал, а организовывать интербригады ради защиты российских госмонополий — это самая курьезная мысль, какая может прийти в голову.

Никакого фашизма в умирающем государстве быть не может и никакого антифашизма в госмонополистическом капитализме тоже не бывает. Выдавать имперские патриотические чувства за антифашизм — желание необъяснимое, продиктовано истерикой момента.

Людей защищать и спасать надо. Как — непонятно; потому что спасаться некуда — государство развалится непременно, а где пройдет раздел — пока неизвестно; вероятно — везде, в том числе через семьи. Это национальная трагедия. Зарабатывать на национальной трагедии либеральные или патриотические лавры — дело в истории привычное.

Происходит оно и сегодня. Из положительных эффектов наблюдаем лишь один — ликвидированы противоречия наших движений алой и белой ленты. Это отныне две стороны одной медали, которую можно выдавать за киевскую кампанию. Носят наградной знак на пестрой ленте.

Людей Украины исключительно жалко. Когда первая истерика пройдет, надо разрабатывать эффективные способы их спасения в случае гражданской резни, сопровождающей развал государства.

Скифы в банке

Зрители пережили то, что порекомендовали пережить: экран не способен вместить историю конфликта — показали наиболее острые фрагменты. Возникло чувство единения в борьбе с нацизмом. Правда, в ходе антифашистской кампании конкретика утрачена: никто точно не знает, сколько нацистов было и какой процент нацисты занимали от собственно евро-мятежников; трудно понять, как сочетается нацизм с ориентацией повстанцев на Европу, официально не принимающей нацизм; не ясна судьба упомянутых нацистов сегодня — главного негодяя объявили в розыск, а что с остальными? Хулиганы то были, или осмысленные последователи идеологии Риббентропа? На пике борьбы у зрителей возникло ощущение, что в Украине собирались установить филиал Третьего Рейха, хотя это, видимо, не вполне соответствует программе мятежа. Затем про нацистов говорили меньше — а больше говорили про интересы России. Первые лица государства лишних слов не произносили, но народ прокричал: воссоединение русских, спасение исконной земли.

Тех, кого решили защищать вчера, последние двадцать лет не защищали — многие из подзащитных успели помереть в бедности, а сотни тысяч уехали с родины, чтобы работать прислугой в заморских краях. Неожиданное желание защитить разгорелось ярко. Когда столь хочется спасти, то становится безразлично, от какой именно беды — от бандеровцев, от украинских олигархов, от европейского влияния, от униатской церкви; защищают разом от всего.

Острием проблемы стал фашизм, и армейская компания стала фрагментом Великой Отечественной, но речь все же шла об ином.

Бандеровцы встали в передовые колонны евро-мятежников не случайно, они воплощают в наиболее радикальной форме намерение мятежа — отъединиться от русской судьбы. Если бы такой сценарий осуществился, геополитические интересы Отечества оказались бы ущемленными — про это написали многие; в обществе про это говорили все. Спасали не столько от конкретного фашизма — ну, сколько там этих бандеровцев? — сколько от будущих угроз. Титульная нация былого Советского Союза выразила единодушие в желании вразумить соседа — ведь он наш брат, кому, как не нам надлежит сделать внушение. В ходе борьбы с «фашизмом на Украине» соседей пренебрежительно именовали «украми» и «еврохохлами» — данные клички трудно отнести к антифашистской риторике, но дело здесь в ином, в фашизме совсем уже не гитлеровского толка. Этот фашизм новый, пришедший в мир на плечах современного неолиберализма, и он прописан не только в Украине, и не одними бандеровцами воплощен.

Идеология фашизма сделалась популярна после уничтожения коммунистической доктрины — фашизм давно признали закономерной реакцией на коммунизм. Если данное (реваншистское) соображение осуждали представители Франкфуртской школы в 70-х годах — то с тех пор оно вошло в сознание обывателей как аксиома: про это написаны труды, прежде всего труды людей либеральных — но есть и теоретики так называемой «консервативной революции» — Эрнст Нольте, Александр Дугин. Имеются социальные исследования, подчеркивающие «вторичность» (тем самым, меньшую виновность) фашизма по сравнению с коммунизмом. Гитлер и его режим — это реакция на Сталина и его режим, а, следовательно, фашизм есть реакция на коммунизм и даже фашизм менее виновен перед лицом истории.

Фашизм не то, чтобы вывели из-под суда, но вину фашизма существенно уменьшили, разделив вину на двоих (с коммунизмом), а то и на троих (учитывая фактор варварства отдельных народов). Фашизм не то чтобы оправдали, его объяснили.

Крах Советского Союза и социалистической идеологии означал реактивное торжество идей фашизма — слишком долго его поносили, чтобы не возникло реакции. В освобожденных от советской власти республиках в той или иной форме прошло признание фашизма — как этап в борьбе с российской экспансией. По Латвии регулярно проходят парады СС и лишь с недавнего времени эти парады не посещает премьер-министр страны. Борьба за национальную свободу от советского гнета — объединена с лояльным отношением к фашизму.

Удивляться фашистской риторике тех, кто избавляется от российского влияния, не приходится — но важно совсем иное: фашистская риторика вошла и в русскую культуру точно так же.

И, прежде всего, так произошло в сознании самого русского народа, той его части, которая осуждала советскую идеологию. Российские книжные магазины сегодня полны литературы, трактующей нацизм если не в героической тональности, то с пониманием миссии германских войск.

Но и это еще не все. Фашистская идеология — понятая как необходимость в борьбе с интернационалистической идеологией лицемерного коммунизма — была принята как исторический образец. История испанских интербригад показывает, что твердая националистическая идея — легко разбивает зыбкую интернационалистическую. Уроки этой победы сказались повсеместно.

Фашистская мораль — то есть, братство избранных, имперская национальная идея — начисто вытеснила все былые социалистические лозунги. В самой России (не говоря уж о бывших республиках СССР) возникли организации и движения фашистского толка. Фашистские ритуалы (или напоминающие фашистские), фашистская символика, знаки коловратов, бритые затылки, черная униформа, агрессивная национальная агитация — все это стало привычным для российского патриота.

Те, кто порицал бандеровцев в Украине и требовал введения войск для спасения русского населения, отнюдь не были интернационалистами. Русскому журналисту сказали, что в гражданской войне нет правых и виноватых, он ответил просто: главное то, что выгодно России. Это не единичный, но типичный ответ; рефреном звучала странная формулировка «в эти трудные для России дни» — так сказали тысячи телезрителей. Звучит выражение дико: казалось бы, дни — трудные для Украины, на территорию которой собираются ввести войска; но нет, в сознании русского обывателя основная трудность выпала на долю русского населения — под угрозой оказалось нечто сверхценное, то, что надо защитить вопреки любой напасти — под угрозой общая русская судьба.

Именно этим и были вызваны эмоции: спасали не конкретных людей от конкретных бандеровцев, каковые мгновенно растаяли аки дым, но спасали от покушения на единство русского народа. Если бы спасали конкретных людей, тогда бы требовался десант в эпицентр событий; но спасали народ в целом, спасали сознание народа, его историческую миссию и судьбу. Именно это нашло отклик в сердцах. То была не рядовая операция по обезвреживанию бандитов — но нечто судьбоносное — и это почувствовали все телезрители.

Реакции зрительного зала были соответствующие «в эти дни я сделал выбор — я русский, и это навсегда», «отечество в беде», и так далее; иным эмоции покажутся преувеличенными, наигранными — ну стоит ли тратить столько страсти из-за сотни бандитов? Даже зловещий Сашок Белый, который мог бы добраться до атомной электростанции, не кажется поводом для демонстрации армады: злодея можно обуздать меньшими средствами. Но речь не о бандитах. И речь даже не о соплеменниках. До тех пор, пока миллионы соотечественников прозябали в Украине в пределах безвизовой доступности, их судьба никого не беспокоила. Когда возникла угроза раскола — тогда настали «трудные дни». И это понятно. Можно определить это настроение как ответственность за общую русскую судьбу. Ответственность выражают агрессивно — что делать? Спонтанная агрессия доминировала вчера у телеэкранов.

Началось это давно, сразу после падения Советской власти. В первые годы т. н. «гласности» стал издаваться журнал «Элементы» (издатель А. Дугин), в котором фашизм трактовался как идеология борьбы с атлантизмом, как идеология Евразии, необходимая России. Российские философы-евразийцы (наиболее радикален Ильин, но и Данилевский весьма напористый философ) сделались крайне важны для осознания исторической миссии народа. У философа Ильина можно отыскать такие цитаты, которые послужат руководству к действию — и на пепелище идеологии, когда опереться было не на что, оперлись на евразийство. Евразийцы (правильнее называть их идеологами, это не категориальная философия в германском понимании, скорее учение жизни) смыкаются в восприятии с идеологами наподобие ван дер Брука или Юлиуса Эволы, с идеологами т. н. Консервативной революции, Третьего пути. Идеология европейских «цивилизованных» фашистов подавалась в журнале «Элементы» как выгодный России рецепт бытия, в нем же печатались малоизвестные и интригующие беседы Гитлера, провокационные высказывания Розанова и т. д.

И этот журнал был далеко не единственным — но показательным чтением, наряду с мистикой Мамлеева, Рене Генона, романтикой Селина и Эзры Паунда. Модным писателем стал Эрнст Юнгер, модным стало быть «немного фашистом». Для борьбы с американской экспансией и «атлантической державой» — фашизм выбирался как действенное оружие, — как прикажете восстановить разрушенную империю? Фразеология газеты «Завтра», не скрывавшая «имперскости» мало чем отличается от традиционной фашистской, но, так сказать, в «хорошем смысле» — ведь никто не зовет к геноциду — зовут лишь к единству и победе над захватчиком.

Поскольку интернационала трудящихся больше нет, формой общего сопротивления становится единство в нации, единство в судьбе народа. Так возникла партия «национал-большевиков» (а тот, кто захочет найти отличия в идеологии национал-большевиков и национал-социалистов, пусть пишет диссертацию). От уродливых и быстро забытых моделей фашизма (партия Баркашова и общество Память) перешли к более солидным — и более романтическим — конструкциям. Помимо прочего, возник особый, популярный в авангардных кругах гламурный фашизм — эту версию представляет писатель Лимонов и его последователи, ряд художников имперцев, в том числе и те, кто считает себя «левыми» — хотя исповедует имперскую доктрину.

Гламурный фашизм сегодня вполне вписан в кап-действительность и даже участвует в образовании моды — этакие кружевные трусы со свастикой. Авангардное искусство поддерживает эту версию, а молодые литераторы-патриоты добавляют искренней народной слезы. Это скорее эстетическое явление, но, поскольку данный вид творчества постоянно апеллирует к массам, к сознанию оскорбленного русского народа, эффект такой эстетики имеет значение и социальное. Эту квази-фашистскую идеологию классическим образом разогревал нормальный, естественный, закономерный реваншизм. Исключительно обидно то, что Советская империя рухнула, и смотреть на то, как компрадорская мораль либералов ее растаскивает на куски — больно.

Было бы опрометчиво, говоря о возникающем фашизме, упустить роль отечественного либерала, который фашизм звал усердно. Развитию отечественного имперского сознания помогала либеральная компрадорская политика. Страну разворовали, растащили народное достояние по феодам, а феодалы переместили доходы за границу — тем самым, стану вывезли за рубеж. Это даже не дань, которую платят в Орду, это фантастическая ситуация, при которой существование страны эфемерно: ее богатства лежат глубоко под землей, а наземные богатства находятся за ее пределами, у потенциальных врагов. Оправдали воровство тем, что надо развалить коммунистическую страну и плановое хозяйство. Чтобы не жалеть обкраденной страны, оболгали ее прошлое — тут уж громили все подряд, одним разом избавлялись от ненавистного коллективного хозяйства. Клеймили Красную армию, Сталина, Ленина, Маркса, Маяковского, разоблачили подвиг Зои Космодемьянской, оборону Ленинграда, революцию, комиссаров, космонавтов, фигурное катание и сельское хозяйство; надо было все советское уничтожить, и лакейское сознание заставляло сделать более, чем даже просят.

Когда твою страну разворовывают планомерно и сладострастно много лет подряд, а народу говорят, что это происходит заслуженно, поскольку народ глуп, возникает естественная реакция — иной реакции быть не может. Произошло то, что не могло не произойти — идея желанной империи сопряглась не с интернационалистической (проигравшей) идеологией, а с националистической, на которую отныне вся надежда. Советская империя развалилась под влиянием центробежных сил; но существует идея иного порядка, лучшего — Российская империя.

То, что вокруг нас — легко трактовать как проявления фашизма; действительно, напористая глобализация очень напоминает колониализм, а колониальная политика Запада непосредственно связана с фашизмом. Россия в кругу алчных интересов, рвущих ее рыхлое тело на части.

Таким образом, борьба за Российскую империю стала в некотором роде борьбой с фашизмом. Но это лишь кажется. Это абсолютно фальшивая посылка.

В этом месте возникает смысловая каша. Невозможно одновременно бороться против фашизма и за империю. Фашизм — это и есть имперская национальная идея. Невозможно бороться за империю против империи. То есть, можно, разумеется, но у этой борьбы есть специальное название — империалистическая война. Именно империалистическая война, а совсем не антифашизм.

Разберитесь в посылках: вы против фашизма, за «братскую помощь славянам» или за присоединение утраченных территорий? «Помочь братушкам-славянам» — этот лозунг позапрошлого века звучал недолго; затем решили братьев вразумлять ради воссоединения русской нации, а сантименты — в сторону. Есть соблазн назвать происходящее ответом фашизма на фашизм; но и это неправда. Фашизма нет нигде — ни с одной из сторон.

Намек на фашизм есть, дрейф в сторону фашизма имеется, но это далеко не фашизм. И откуда бы ему взяться? Чтобы появился фашизм, нужна мощная цивилизационная идея — таковой нет. Радикальной имперской идеи у Запада нет, он ослаблен демократией и олигархией, обескровлен идеологически. «Глобализация» — единственная, небогатая программа, которая на наших глазах почила в бозе, какой уж тут фашизм.

И Россия — совершенно не фашистская держава. Сравнения Путина с Гитлером (или Сталиным) не выдерживают никакой критики. Системная ошибка оппозиции Путину состоит в том, что волевого президента сравнивают то с Гитлером, то со Сталиным. Но это иной тип, совсем не похожий на Гитлера, и на Сталина не похожий. И Гитлер, и Сталин — носители идеологии; сила Путина в том, что у него никакой идеологии вообще нет.

Это не оскорбление властителя, но просто особенность данной власти. Оппозиция ищет в режиме Путина зловещую идеологию наподобие гитлеровской — вот и аншлюс случился, вот и Судеты, и т. п. — но это иной тип, не европейский. Путин, разумеется, наиболее мощная фигура современной политики, хотя бы потому, что спорить с ним невозможно — нет никакого повода для спора. Точнее говоря, на месте России возникла империя не европейского типа, но степная, азиатская империя.

Особенность русской истории настоящего этапа в том, что огромное пространство оказалось лишенным идеологии. А лишить идеологии — значит лишить стимула строительства. Строят хаотично и без стиля, а чаще за границей — нет и не может быть стиля у кочевников. Социалистическую идеологию снесли, и ничего вместо нее не построили. Запад усердствовал в разрушении социализма, полагая, что это пустое место затопит капитализм европейского разлива. Ну да, хлынул капитализм без профсоюзов, напоминающий феодализм; возникла система феодов с компрадорским капиталом и тд, но это все не главные характеристики. Главная же характеристика в том, что возникшая иерархия работает; кажется, что у нее есть система подчинения, но объяснить эту идеологию невозможно. Нет ни образования, ни своего искусства, ни науки (необходимых для идеологии дисциплин); вот власть есть — а идеологии нет. Это кажется европейскому аналитику невозможным.

От бессилия прибегают к сравнениям с Гитлером, и эти сравнения заслуженно порицаются. Нет в российской идеологии ни нацизма, ни европейского мессианства, ни желания построить новую Римскую империю, да и самой идеологии нет. Это, скорее, описывается словом «судьба»; есть судьба обширного кочевья, живущего принципами, помогающими выжить и шириться. Это кочевье, вынужденное защищаться и нападать, использующее все, что можно использовать для победы. Руководить этой подвижной массой бесправного народа может лишь лидер иного, совсем не европейского типа.

Как реакция на авантюрное желание видеть мир всецело европейским, подчиненным одной цивилизационной модели, возник ответ Азии. Огромное пространство России вычистили от социализма и коммунизма, роднивших с Европой идеологий — и, когда снесли идеологическую надстройку, обнажился степной радикал. Христианство, абсолютизм, социализм, Советская власть — все эти интернациональные доктрины стояли между судьбой наследницы Орды и сегодняшней Россией. Но идеологию снесли начисто, выбелили лист до основы — а там написано одно: Орда. И в итоге на пустыре появилась личность, сформированная по типу Алариха, Тамерлана, Бабура, Чингисхана.

Не следует искать аналогии со Сталиным; во-первых, Сталин был в очень большой степени приверженцем марксизма (Маркса знал поверхностно, в сущности, опровергал, но был идеологизирован насквозь); Сталин — продукт идеологического времени России, он мог сформулировать, каков тот мир, во имя которого он убивает так много людей. Тамерлан или Чингизхан — не утруждают себя формулировками; за них это скажет интеллигенция Каракорума. Степной правитель возникает именно как противник всех идеологических спекуляций и бессмысленных разговоров. Азия — в ответ Европе — порождает лидеров-воинов в обилии. Бабур, Тамерлан, Чингизхан и многие иные потому вгоняли в дрожь европейцев, что те не могли объяснить их природу — немногословные, коварные, жестокие — но их цель не поймешь никогда. Это потому так, что цели нет. Есть коварство, но иное коварство, не по типу Ричарда Третьего; есть воля, но иная воля, не та, коей обладал Бисмарк.

Идеологии в такой личности нет никакой — в этом и состоит ее сокрушительная мощь. Поскольку нет идеологии — нет повода ее разоблачить. Можно легко доказать порочность фашизма и нацизма, можно показать лицемерие социализма и несбыточность коммунизма — но у Чингизхана и Тамерлана нет идеологии, которую можно разоблачить. Он, тем самым, неуязвим для критики. Возьмите великую идею Священной Римской империи и покажите, что Гитлер ей не соответствует — с газовыми камерами; это нетрудно. Возьмите идею всеобщего равенства и братства и покажите, что Колыма выпадает из проекта — это легко сделать.

Но у Тамерлана нет никакой идеи — никакой идеологии — только власть и сила. Это не совпадает с идеологизированной Европой, как не совпадают размеры железнодорожной колеи — и невозможно спорить. Есть мощная, сокрушительная, как пожар, власть, она неуязвима для критики по праву; цель у нее лишь одна — хранить Азиатские пустоши от распада. Это титаническое намерение оспорить нечем; когда предлагают провести демократические выборы в степи — это пожелание равно тому, чтобы Чингизхан принял участие в конкурсе на лучшего полководца. Правитель правит, пока сидит в седле, вот и вся идеология. Другой нет, и повода для референдума нет.

Так возник новый город Москва, новый Каракорум — город и похож на прежнюю Москву, и совсем иной, окруженный невозделанным кочевьем. Город уже не олицетворяет оседлое государство — сегодняшнее государство ничего не производит для оседлой жизни и не стремится к таковой, оно всегда в седле. Иногда — в турпоездке, иногда — в танке; но дома — нет. Так возник русский патриотизм нового типа, отчасти похожий на предыдущий, но с новыми, татаро-монгольскими, чертами. Слово «русский» сделалось своего рода заклинанием — это уже не коммунист, и совсем не православный, это представитель страстного обиженного народа, имеющего географическую судьбу и особую миссию. Какую судьбу — трудно сказать, это уже не миссия «всечеловека» или миссионера крестьянства, сегодняшняя миссия определяется словами «выжить» и «идти вперед»; это сильный импульс, как у воина степей.

И Запад глядит, разинув рот: что скажешь против степной логики? Что скажешь Тамерлану? Борись за демократию? Тамерлан лишь улыбнется в ответ — он не плох, и не хорош, он просто такой, какой есть: идет вперед, как степной пожар, вот и все. Возразить ему невозможно. Западу нечего противопоставить Тамерлану; организм Запада дряблый и ожиревший от демократии, Запад сам угробил свою философию и искусство, он не умеет ничего сказать поперек — говорит только то, что выгодно. Никакого гуманизма, никакой философии — остался один постмодернизм и декоративные квадратики вместо искусства.

Тамерлан — естественный азиатский ответ на эту дряблость. Тамерлан и степняки равнодушны к культуре, но инстинктивно тянутся ко всему, что может пригодится. Финансовая цивилизация? Ну, пусть будет и она: какая есть, такую и возьмем; мы идем вперед и забираем территории и все, что блестит. По пути возникают проблемы, мы проблемы решаем. Много славян в банке не поместится — и так судьба Украины была решена. Фашизм классический здесь совсем не при чем. Это просто такая новая степная история.

Сумма истории