Послушай мое сердце Питцорно Бьянка
— И благодари Бога, что это не случилось с тобой внизу, во дворе, на глазах у всех, — в ярости сказала учительница, — а то бы я выгнала тебя из всех школ королевства!
— Республики, — не сдержалась Марчелла и приготовилась увернуться от пощечины, которой, она была уверена, ей теперь не избежать.
Но учительница пришла в себя и даже улыбнулась:
— Молодец, Озио! Я поставлю тебе плюс по истории. Вперед, марш!
Глава четвертая,
в которой Элиза заводит тетрадь несправедливостей
— Действительно неприятный эпизод, — заметил дядя Казимиро, когда Элиза закончила свой рассказ.
— А что еще делать несчастным учительницам со всем этим сбродом, который ходит теперь и государственные школы? — невозмутимо заметила няня. — А уж сколько оплеух я отвесила вам троим, — добавила она, довольно глядя на трех дядей. — И ничего, никто не умер.
— Другие времена, — отрезал дядя Леопольдо. — К тому же мы в детстве были настоящими чертенятами, все так говорят. И тебе разрешала мама.
— Физические наказания это средневековые воспитательные меры, — возмущенно сказал дядя Бальдассаре. — И тебе я это прощаю только потому, что ты такая старая… Посмотрим, как ты запоешь, если твоей драгоценной Элизе отвесят оплеух!
— Я уверена, что Элиза никогда не делала и не сделает ничего такого, чтобы их заслужить, — стояла на своем няня. — И вообще лучше бы вы отдали ее в школу «Благоговение», как хотела синьора Лукреция. Так нет же, мы такие демократичные!..
— В общем, дорогая моя, — примирительно сказал Элизе дядя Казимиро, — эти бедные дети привыкли каждый день получать тумаки от своих родителей. Это не производит на них такого впечатления, как на вас. Готов поспорить, что для этих твоих одноклассниц пара пощечин — обычное дело.
— При чем здесь это? У учительницы ты нет никакого права поднимать руку на детей, которые ей поручены, — возразил дядя Леопольдо.
— Ну что поделаешь? Такова жизнь. Главное, чтобы никто не тронул нашу Элизу.
— Пусть только попробует! — угрожающе воскликнула бабушка.
— Если эта ведьма тронет на тебе хоть волосок, сразу расскажи мне! — попросил дядя Казимиро. — Я приду в школу и устрою кровавую расправу.
— Конечно! Во главе с тигрятами Малайзии, вооруженными кинжалами, мачете и саблями! — поднял его на смех дядя Бальдассаре.
Так все перешло в шутку.
Но Элизе было не до смеха. Она заперлась в своей комнате, взяла чистую тетрадку и написала на обложке: «Учебный год 1949/1950. Класс 4 „Г“».
В строчке «предмет» она написала большими буквами: «НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ».
Это не она первая придумала. Это все Приска, которая два года назад поняла, что ее мама — самая драчливая из всех знакомых мам.
Приска только что читала в книжке про одного заключенного, который делал зарубку на стене камеры после каждой нанесенной ему обиды, чтобы не забыть ни одной, когда пробьет час мести. И раз у нее не было подходящей стены (вздумай она поцарапать обои в своей комнате, пришлось бы отметить еще одну нанесенную обиду), она стала записывать каждый полученный подзатыльник в своем ежедневнике.
Но она была девочкой честной, даже наедине с собой, поэтому она разделила страницу на две части вертикальной линией. Слева она написала «ЗАСЛУЖЕННЫЕ», а справа — «НЕСПРАВЕДЛИВЫЕ». Время от времени она подводила итог, и оказывалось, что заслуженных всегда было чуть больше, чем несправедливых.
Были там еще страницы, испещренные шифрованными знаками, — здесь она записывала все разы, когда ей случалось что-нибудь натворить, а ее так и не засекли и не наказали. Эти цифры приравнивались к числу несправедливых подзатыльников, поэтому в конце концов Приске пришлось признать, что жаловаться ей особо не на что.
— Но моих семнадцать детей я никогда не побью, — решила она. — Во-первых, потому что они будут очень послушными, а во-вторых, потому что это унизительно, а я хочу, чтобы они выросли гордыми, с чувством собственного достоинства.
И вот теперь, пока Элиза красивым почерком записывала: «Выгнала с занятий из-за бантов», «Постригла косы» и так далее, Приска у себя дома заканчивала уроки на завтра. Напоследок она оставила свое любимое: «Сочинение на свободную тему. Вымысел или случай из жизни».
Вспомнив утреннее происшествие, Приска пошла к Габриеле:
— Мне нужно, чтобы ты изобрел мне ложку.
Брат, у которого, как у всех изобретателей, был блестящий и рациональный ум, ответил:
— Вообще-то ложку уже изобрел пещерный человек.
— Ты меня не понял. Я хочу, чтобы ты изобрел специальную ложку, заводную или с каким-нибудь секретным механизмом, которая может превратиться в орудие пыток.
— Ладно, — сказал Габриеле. — Когда она тебе нужна?
— Срочно. Я хочу вставить ее в сочинение, которое нужно завтра сдать.
— А, ну тогда не обязательно, чтоб она по-настоящему работала, раз это только для сочинения.
— Да, мне нужна просто идея. Но только смотри, это должна быть и вправду ужасная ложка.
— С одной ложкой много не сделаешь. А может, нам взять целый сервиз?
— Еще лучше. Главное, сделай его по-настоящему кошмарным.
Габриеле принялся за работу и через полчаса вручил сестре три листа рисунков, вычислений и пояснений, заляпанных вареньем, потому что он заодно перекусил, чтобы стимулировать мыслительный процесс.
Приска пару минут изучала проект, потом, довольная, уселась за стол, взяла тетрадку для черновиков и вывела наверху страницы: «Сочинение на свободную тему. Вымысел.»
Глава пятая
Месть проклятой ложки. Рассказ Приски
(На самом деле в названии должны были быть «ложки» во множественном числе, но автор решила допустить поэтическую вольность, чтобы язык не спотыкался. Как вы узнаете из рассказа, ложек-то была дюжина.)
Жила-была на свете одна синьора, очень богатая и брезгливая, по имени Анаконда Сморща. Она была довольно старая, у нее были очки в металлической оправе и серые волосы тоже будто из железа. Она выращивала белых кроликов, которых потом без малейших угрызений совести продавала в трактир под домом, чтобы из них делали рагу.
У синьоры Сморща был очень красивый дом: красивая мебель, красивое постельное белье, красивые скатерти, красивая посуда и красивые приборы.
Но она была недовольна: ей казалось, что форма ложек недостаточно изящна. Она все ныла и ныла, пока ее мужу это не надоело. Он подарил ей прекрасный набор столового серебра в бархатной коробке и велел высечь на ручках приборов инициалы своей жены: А. С.
Муж синьоры Сморща не знал, что это столовое серебро из лаборатории сумасшедшего ученого, который разработал его для своих экспериментов. Да и сама она об этом не знала. Первая особенность этих ложек заключалась в том, что они портили вкус еды.
Синьора Сморща, чтобы похвастать новым столовым серебром, устроила званый ужин и пригласила на него самых именитых людей города. Она велела повару приготовить настоящий деликатес — трюфельный суп — и думала, что гости засыпят ее комплиментами.
Но когда мэр попробовал ложку супа, он почувствовал ужасный вкус гнилой петрушки и тухлых яиц и с отвращением плюнул в тарелку. Жена префекта почувствовала вкус тухлой рыбы и из вежливости плюнула в салфетку. Епископ почувствовал вкус собачьего помета, кишащего червяками, и чуть не потерял сознание. Графиня Мельхиор почувствовала вкус рвоты, и ее вырвало.
И, как это всегда бывает, всех остальных сотрапезников, глядя на нее, тоже начало рвать прямо в тарелки, и ужин синьоры Сморща был испорчен.
Вторая особенность заключалась в том, что в самые неожиданные моменты ложки принимались кружиться в воздухе парами и стучать друг по другу, как кастаньеты.
Однажды ночью, когда синьора Сморща уже давно спала, ее вдруг разбудил этот странный шум. Она страшно перепугалась, но не осмелилась закричать. Она убеждала себя для храбрости, что это ее муж тайком учится играть на кастаньетах, чтобы сделать ей сюрприз (а муж-то был туговат на ухо, поэтому он ничего не слышал и мирно спал у нее под боком).
Итак, синьора Сморща притворилась, что все в порядке, но пара ложек в темноте подлетела к кровати, сложилась клешней и укусила ее в плечо (или, скорее, даже сильно ущипнула). Синьора завопила. Тогда ложки ущипнули ее мужа в ногу. После чего тихонько ретировались обратно в ящик буфета.
«Этот дом населен духами», — с ужасом подумали супруги.
Третья особенность ложек заключалась в том, что когда кто-нибудь в них отражался, он видел себя гораздо красивее, чем на самом деле. Однажды, когда синьора начистила их до блеска, она подняла одну ложку до уровня глаз и увидела в ней вместо своего отражения отражение очень красивой женщины.
«Ах, как мне идет эта новая прическа!» — подумала она и решила поучаствовать в конкурсе красоты. Но когда она прошла по подиуму, зрители, которые видели ее такой как есть, засвистели и стали забрасывать ее тухлыми яйцами и помидорами, так что ей, бедной и униженной, пришлось сбежать куда подальше.
Муж тоже увидел свое отражение в ложке и показался себе таким красивым, что подумал: «Что меня заставляет жить с такой безобразной женщиной?» Тогда он собрал чемоданы — и поминай как звали.
Четвертая особенность ложек заключалась в том, что иногда они покрывались невидимыми дырками.
Чтобы развеяться немного, синьора Сморща решила отправиться в путешествие в Африку. И вот они оказались в пустыне; запасы воды уже закончились, когда они набрели на оазис с источником. Синьора Сморща была слишком брезглива, чтобы набрать воды пригоршней, как все остальные туристы, и решила воспользоваться серебряными ложками, которые прихватила с собой, чтобы показать свои изысканные манеры за столом, не подозревая, что они были причиной всех ее бед.
Она набирала воды в ложку, подносила ко рту, но ложка оказывалась пустой и сухой. Тогда синьора Сморща решила, что это не настоящий источник, а всего лишь мираж. И пока остальные туристы пили воду в свое удовольствие, она, проклиная судьбу, умерла от жажды, и не было на свете ни души, которая бы о ней пожалела.
— Ты ведь не осмелишься сдать учительнице такое сочинение? — сказал Габриеле, прочтя его и одобрив литературное применение своего техно-магического изобретения.
— Почему? — с невинным видом спросила Приска.
— Потому что главную героиню зовут почти так же, как твою учительницу. Ты не заметила?
— В мире есть куча людей с похожими именами. Если она решит, что я имела в виду ее, значит, у нее совесть нечиста.
— Она подумает, что ты нарочно. Она поставит тебе кол и напишет замечание в дневник, вот увидишь…
Но учительница вернула сочинение почти без исправлений и поставила за него целых 8 баллов.
— Фантазии у тебя хоть отбавляй, да и пишешь ты хорошо, — только и сказала она.
Рената Голинелли подняла руку:
— А вы нам его прочитаете?
По неписаным правилам 4 «Г» сочинения, набравшие 8, 9 или 10 баллов, читались в классе вслух в качестве образца.
Но на этот раз синьора Сфорца сказала:
— Нет. Сегодня у нас нет времени. Мне надо прочесть вам сочинение Звевы Лопез дель Рио, которая заработала 9 баллов. Тема у него такая: «Значение смирения и милосердия к бедным».
«Она ничего не поняла или только притворяется?» — гадала Приска.
А Элиза, которая с большим удовольствием прочитала сочинение подруги, подумала: «До чего нам придется дойти, чтобы вывести ее из терпения и заставить нас побить?»
Раз другого выхода не было, она решила сама подвергнуться риску, чтобы дяде Казимиро пришлось прийти ей на помощь и устроить обещанную кровавую расправу.
ФЕВРАЛЬ
Глава первая,
в которой Элиза ведет себя из рук вон плохо
Нелегко было после трех с половиной лет безупречного поведения из послушной, милой и воспитанной девочки вдруг превратиться в неуправляемую строптивицу. Тем более что природа наделила Элизу кротким и тихим нравом, в отличие от вспыльчивой, готовой взорваться по любому поводу Приски.
Поэтому Элизе, чтобы плохо себя вести, нужно было разработать подробный план, установить правила и действовать строго в соответствии с ними. Нельзя было ни на секунду расслабиться.
Приска, ярая сторонница затеи с кровавой расправой, помогала подруге выдумывать самые ужасные выходки, которые просто обязаны были вывести учительницу из себя.
Но что бы Элиза ни натворила, все оказывалось пустяком.
Не отвечать на вопросы учительницы, сдавать задание с ошибками на мятом грязном листочке… Увлеченно ковырять в носу, чесаться, опрокидывать чернильницу на учебники… Одно такое преступление, совершенное любым из Кроликов (кроме, пожалуй, Марчеллы и Розальбы, которые, впрочем, никогда не позволяли себе ничего подобного), не говоря уж об Аделаиде и Иоланде, вызывало вспышку ярости, строгий выговор и не меньше пяти ударов линейкой.
Элиза уже три дня хулиганила как могла, но ничего не получалось. Учительница кричала, угрожала, смотрела свирепым взглядом и даже написала в дневник замечание (всего одно!), но единственным ощутимым результатом стала любезная записка бабушке Лукреции: «Девочка в последнее время какая-то усталая и ленивая. Может быть, ей не помешает пару дней отдохнуть и попить что-нибудь укрепляющее». Бабушка Лукреция пришла с запиской к дяде Леопольдо:
— Это еще что за новости? И вообще, почему она пишет мне, если прекрасно знает, что Элиза живет с вами?
— Я считаю, что Элиза в отличной форме. Пусть лучше синьора Сфорца займется таблицей умножения, а диагнозы и назначения оставит нам, докторам, — рассмеялся дядя Леопольдо.
На следующий день, по совету Розальбы, Элиза встала прямо посреди урока, сняла правую туфлю и метнула ее в окно. Стекло со звоном разбилось, а туфля вылетела на улицу и упала в апельсиновый сад по соседству со школьной спортивной площадкой.
Элизины одноклассницы сидели разинув рты.
Последние несколько дней они с удивлением наблюдали, как переменилась Элиза. Даже Звева Лопез так себя не вела и уж тем более не вытворяла столько проделок подряд. Но еще больше учениц 4 «Г» приводило в замешательство то, что учительница только ругала ее и угрожала наказанием, вместо того чтобы принять меры.
В ту секунду, когда Элиза бросила туфлю, учительница сидела, склонившись над хрестоматией.
— Что это было? — вздрогнула она. — Какой-то уличный мальчишка швырнул в окно камнем?
— Это Маффеи! — сказала Звева, довольная, что можно наябедничать. — Она сошла с ума и стала бросаться туфлями.
— Лопез, не говори ерунды.
— Но посмотрите на осколки! Они же все вылетели наружу. И вон у Элизы только одна туфля.
Синьора Сфорца не могла отрицать очевидного:
— Что произошло, Маффеи?
Элиза порядком струхнула, но отступать было некуда:
— Мне попал камешек в туфлю. Я встряхнула ногой, и туфля соскользнула.
Довольно нелепое объяснение. Как можно так тряхнуть ногой, чтобы туфля взлетела к окну и разбила его? Но учительницу оно устроило.
— Ты какая-то беспокойная в последнее время, Маффеи. Ты плохо себя чувствуешь? Ты уверена, что не заболеваешь корью?
— Я уже переболела в прошлом году, — сказала Элиза. А потом, не спросив разрешения, направилась к двери.
— А теперь ты куда?
— Поднимать мою туфлю.
— Не выходи так! Ты простудишься. Одолжи хотя бы пару ботинок у кого-нибудь из одноклассниц. У кого такой же размер обуви?
Когда Элиза ушла, учительница повернулась к классу и строго сказала:
— Не думайте только, что этот подвиг останется безнаказанным. Я понимаю, конечно, что ваша одноклассница плохо себя чувствует. К тому же не стоит забывать, что она сирота. Но в моем классе надо соблюдать дисциплину. А ты, Агата, чему так улыбаешься? Хочешь получить линейкой? Нет? Тогда я напишу тебе замечание в журнал.
Но несмотря на угрозы, Элизе все сошло с рук. А хозяин сада, куда приземлилась туфля, очень смеялся над ее рассказом и даже подарил ей полный пакет сладких апельсинов.
Чем дальше, тем безнадежнее казалась эта затея. С одной стороны, из Элизы вышла абсолютно бездарная хулиганка. А с другой — учительница, похоже, была полна решимости оправдать даже самые ужасные Элизины выходки.
— Может, зря мы в тот день попросили бабушку Лукрецию отвезти нас на машине, — сказала Розальба.
Глава вторая,
в которой Элиза и Розальба наносят визит
Учительница не случайно упомянула корь. Она знала, что в школе уже многие заболели и, скорее всего, грядет эпидемия.
Вот и в 4 «Г» через неделю после происшествия с туфлей чуть не полкласса не пришло в школу.
— Нужно устроить так, чтобы те из вас, кто уже переболел корью, а значит, не может заразиться, навестили больных и отнесли им уроки, — сказала учительница, — иначе они будут отставать.
— Я пойду к Роберте! — вызвалась Алессандра.
— Я пойду к Флавии, она живет рядом! — предложила Марина.
К Звеве захотели пойти целых четверо — все мечтали увидеть знаменитую позолоченную кровать с шелковым балдахином и одеялом из песца, которая была описана в стольких сочинениях.
Элиза, разумеется, пойдет к Приске, которая заболела одной из первых.
Учительница долго всех записывала и наконец сказала:
— Хорошо. Все решено.
— Извините, — подняла руку Розальба. — А кто пойдет к Реповик и Гудзон?
— Они нам не подруги, эти две! — возразила Урсула.
— И потом, никто не знает, где они живут… — сказала Алессандра.
— Я знаю, где они живут, — сказала Элиза. — Иоланда — за собором, а Аделаиде — возле Старого рынка.
— Думаю, ваши родители не обрадуются, если я вас пошлю в самые бедные кварталы нашего города, где полно всякого сброда, — заметила учительница.
— И что же делать? — спросила Розальба.
— Ничего не делать. Пусть эти благоухающие синьорины сами выкручиваются. Я их в свой класс не приглашала.
— Но это нечестно! — сказала Элиза позже, когда они остались вдвоем с Розальбой. — Они ведь и так второгодницы! Если сейчас они опять отстанут, в следующий класс им не перейти. Мы сами к ним пойдем.
И они пошли. Только сначала навестили Приску. Температура была уже небольшой, но Приска все равно ворчала, потому что ей надоело сидеть дома и она уже перечитала все книжки (и даже целую коллекцию фотороманов, которые ей тайком выдавала Инес и откуда она узнала, что все мужчины — вруны и предатели).
Элиза не раз бывала на Старом рынке вместе с няней. Няня считала, что только там можно купить по-настоящему свежие овощи. А вот Розальба была тут первый раз. И дорога к рынку — точнее, один длиннющий узкий извилистый переулок — произвела на нее огромное впечатление. Высокие дома загораживали солнце. Неба тоже было не видно — его закрывали бесконечные веревки с бельем. Ступеньки домов кишели детьми — самые маленькие бегали с голой попой, — которые играли, визжали, ссорились среди мусорных куч.
Женщины тоже громко ссорились, визгливо выкрикивая проклятия.
— Смотри! — хихикнула Розальба.
По переулку сновали толпы людей, но прямо посередине неподвижно стояла женщина, опустив руки и глядя перед собой. Это была высокая красивая старуха с прямой спиной, одетая в цветастое деревенское платье. Она держала на голове корзину с овощами. «Она держит эту корзину с таким гордым видом, будто она королева и на голове у нее корона, усыпанная бриллиантами», — подумала Элиза. А та широко расставила босые ноги и желтая струя, текущая из-под трех ее разноцветных юбок надетых одна на другую, с журчанием сливалась со сточными водами в канавке посреди мостовой.
— В деревне все женщины так делают. Они не носят трусов, — объяснила Элиза, которая уже видела такое раньше.
— И что, прямо у всех на виду? Она не стесняется?
Элиза не успела ответить, потому что кто-то положил ей руку на плечо:
— Маффеи!
— Аделаиде! Так ты не болеешь корью?
У Аделаиде на руках сидел ребенок, на плече висела огромная сумка. На ней было клетчатое платье из коробок для бедных, не по размеру и рваное, ноги — босые, несмотря на холодный февральский ветер. Элиза с трудом ее узнала, да и то только по короткой стрижке.
— Что вы здесь делаете? — удивилась Аделаиде.
— Мы пришли рассказать тебе, что проходят в школе. Мы думали, у тебя корь, — сказала Элиза.
— Нет. Я в прошлом году болела.
— Тогда почему же ты не пришла в школу? — спросила Розальба.
— Потому что мама нашла работу на пять дней у одной синьоры, помогает ей с переездом, а я должна присматривать за детьми. Это мой самый младший брат.
— Какой милый малыш! — сказала Розальба, чувствуя себя последней лгуньей. Братик Аделаиде был тощий, грязный, со спутанными волосами и длинным бледным лицом, как у взрослого.
— Как его зовут? — спросила Элиза.
— Козимино, — сказала Аделаиде, перекладывая малыша на плечо. — Ну и тяжелый же! И есть еще четверо.
Все вместе они подошли к ее дому.
— Входите. Здесь я живу.
Нужно было спуститься по ступенькам — жили они в подвале. Дом Аделаиде состоял из одной-единственной комнаты с земляным полом. Воздух и свет проникали туда только из входной двери.
Комната была загромождена мебелью: двуспальная кровать, без одной ножки и покрытая драным покрывалом в цветочек, комод с зеркалом и лампадкой, стол с четырьмя стульями, плитка с газовым баллоном, ножная швейная машинка и старая коляска, куда Аделаиде положила младенца. Козимино немедленно захныкал.
«Шестеро детей и родители… Где же они спят? А где Аделаиде делает уроки? Даже книжных полок нет… Да и книжек тоже», — подумала Элиза.
Ей хотелось пить. Однако, оглядевшись, она не увидела раковины. Двери в ванную тоже не было. «Где же они моются? Где делают свои дела?» Но спросить она, конечно, не решалась. Но ей не пришлось слишком долго ждать, когда эта тайна будет раскрыта.
Девочка лет семи, очень похожая на Аделаиде, но с двумя длинными белобрысыми косами, вбежала в дом и, не поздоровавшись, молча остановилась у двери; она схватила за медное кольцо и приподняла каменную плиту, закрывавшую яму в полу. Потом спустила трусы и села на корточки над ямой.
— Лучана! Чтоб тебе пусто было! Занавеску хотя бы закрой, бесстыдница! — закричала Аделаиде и спрятала сестру за старой простыней, натянутой на проволоку. — Вот выскочит крыса из ямы и укусит тебя за задницу!
— Правда крыса может вылезти? — испугалась Розальба.
— Если не закрывать крышку…
Аделаиде взяла ведро воды, стоявшее рядом с плитой, и вылила его в яму.
— Ну вот, придется опять идти за водой… — вздохнула она.
— Мы тебя проводим, — предложила Розальба.
По дороге Аделаиде рассказала им, что Иоланда тоже не болеет. Она уехала в деревню — помогать бабушке печь пирожные к празднику.
На обратном пути, неся в руке большое цинковое ведро, больно бьющее по ногам и выплевывавшее ледяную воду на ботинки и чулки, Элиза вспоминала слова учительницы: «Матерчатая салфетка. Хорошее мыло. Вы должны блестеть как новенькие монетки».
Глава третья,
в которой Розальба угощает
Дома они застали всех братьев и сестер Аделаиде, один другого грязнее и оборваннее, которые, прослышав о гостях, поджидали их, выстроившись на ступеньках. Они знали, что это те самые девочки, которые подарили их сестре необыкновенные рождественские подарки, и ждали от их прихода невесть каких чудес.
Младшие тут же принялись своими грязными ручонками обшаривать карманы гостей. Четырехлетняя Лоренцина в восторге гладила меховой воротник Розальбиного пальто и приговаривала «мяу-мяу».
— Эй! Чего встали? Идите играйте. Кыш! Кыш! — кричала Аделаиде, сгоняя их со ступенек.
— Мы есть хотим! — заныла бесстыдница Лучана.
— Да! Есть! Покорми нас! — попросил другой.
— Только смотрите, если я покормлю вас сейчас, на ужин ничего не останется, — предупредила старшая сестра.
— Мы сейчас хотим есть! — закричали дети.
— Ну хорошо! Все за стол! — скомандовала Аделаиде.
Потом любезно обратилась к подругам:
— Вы тоже располагайтесь. Проходите, пожалуйста.
— Нет, спасибо. Мы уже перекусили у Приски, — поспешно сказала Розальба, которой совсем не хотелось сидеть в этой грязи. — Занимайся детьми. Мы подождем на улице.
Элиза пихнула ее в бок. Пусть в этом полутемном вонючем подвале можно задохнуться, но это все-таки Аделаидин дом, и так вести себя невежливо.
Так что они вошли, сели на краешек кровати и стали смотреть, как Аделаиде управляется со своим зоопарком.
Обед или ранний ужин состоял из холодных макарон с засохшей томатной пастой, от одного только взгляда на которую делалось дурно. Еще детям досталось по треугольному сырку в фольге и по полстакана молока. Аделаиде резала хлеб, ловко орудуя длиннющим острым ножом.
Лучана, разделавшись со своей порцией, протянула тарелку к кастрюле, где осталось немного макарон.
— Нет. Это для мамы, когда она вернется. Попробуйте только тронуть их — убью, — строго сказала Аделаиде. Она накрыла кастрюлю тарелкой и заперла в буфете.
«Сама она к еде не притронулась, а оставшихся макарон на двоих слишком мало, — подумала Элиза. — Или даже на троих?»
— А где твой отец? — спросила она Аделаиде.
— Папа эмигрировал в Германию. Сначала он работал в шахте и каждый месяц присылал нам деньги. Но теперь шахта обвалилась. Он остался жив, в отличие от других, но новую работу пока не нашел и ничего нам не посылает.
Розальбе пришла в голову неожиданная идея.
— Ты можешь сгонять с нами в центр на полчасика?
— Ну, если Лучана присмотрит за детьми…
Но Лучана совершенно не собиралась оказывать ей такую услугу:
— Ты старшая! Мама сказала…
— Мы принесем тебе леденцы, — пообещала Розальба.
— И шоколадку, — стала торговаться эта соплячка.
— И халву! — заверещали остальные.
— Если будете хорошо себя вести, получите леденцы, шоколадку и халву, — пообещала Розальба.
Элиза вопросительно посмотрела на нее. У них же денег нет!
— У меня же открытый счет в кондитерской Манна! — шепнула ей Розальба. — Идем!
— Я тоже хочу с вами! — захныкала Лучана, которая услышала слово «кондитерская». — Я боюсь оставаться одна с детьми!
— Ну хорошо! С детьми посидишь ты, Элиза, — распорядилась Розальба, которая уже не могла отказаться от своей затеи. — Мы вернемся самое позднее через полчаса.
Аделаиде и Лучана оробели от всего этого света и блеска. В кондитерской было людно: синьоры пили аперитив у стойки, а дамы, в основном пожилые, потягивали горячий шоколад или чай за круглыми мраморными столиками.
Сначала Розальба просто хотела накупить сладостей и унести с собой, сказав, что это для мамы. Но уже в кондитерской она подумала, что Аделаиде и Лучана никогда не ели за столиками и наверняка им это страшно понравится.
Не замечая смущения девочек, на которых удивленно и презрительно поглядывали официанты, Розальба потащила их в самую середину зала, усадила за столик под хрустальной люстрой и непринужденно заказала:
— Три горячих шоколада со взбитыми сливками и тарелку пирожных.
Синьор Кардано — все-таки очень уважаемый клиент, и Розальба тут завсегдатай. Поэтому ее обслужили по всем правилам, хотя хозяин кондитерской не спускал глаз с ее подруг, боясь, что они своей грязной одеждой и заляпанными башмаками испачкают его драгоценные кресла, обитые светло-зеленым атласом.
Читать бесплатно другие книги:
