Волк с Уолл-стрит Белфорт Джордан
— Догадываюсь, Патриция. Что до авантюрности, то повторюсь: всегда существует пусть и малая, но вероятность того, что может возникнуть какая-нибудь проблема. И авантюра может оказаться чуть более авантюрной, чем мог бы вообразить себе старина Флеминг. И будет это не в романе, а в реальной жизни. Однажды Скотланд-Ярд постучится в твою дверь с ордером на обыск.
Я посмотрел ей прямо в глаза и сказал предельно серьезным тоном:
— Но я клянусь тебе, Патриция: если до этого когда-либо дойдет, я окажусь рядом в две секунды и заявлю, что ты даже понятия не имела, что за всем этим скрывается. Скажу, что упросил тебя пойти в банк и предъявить им свой паспорт и убедил тебя, что ничего дурного в этом нет.
Когда я произносил те слова, я был уверен, что это — правда. Да ни один юрист никогда бы и не поверил, что эта достойная пожилая дама могла бы принимать участие в международной афере по отмыванию денег. Это казалось просто немыслимым.
Патриция улыбнулась:
— Я знаю это, мой дорогой. Тем более, будет возможность немного побаловать моих внучат. Тогда, быть может, они даже почувствуют, что обязаны навестить бабушку, раз уж она сидит в тюрьме, куда полицейские увезли ее. Подумать только, их бабушка — мошенница международного класса, забавно, не правда ли, мой дорогой? — и на этих словах Патриция залилась сиплым смехом.
Я засмеялся вместе с ней, но внутри у меня все похолодело. Есть вещи, с которыми шутить просто нельзя; иначе накликаешь беду. Это все равно что плевать в лицо госпоже Удаче. Если заниматься этим достаточно долго, то она в конечном итоге плюнет в ответ. И этот плевок размажет тебя по стенке.
Но откуда это было знать тетке Патриции? За всю свою жизнь она ни разу не нарушала закон — пока не повстречала Волка с Уолл-стрит! Неужели я в самом деле такой ужасный человек, что готов был развратить шестидесятипятилетнюю бабулю ради правдоподобного алиби?
Ладно, у каждой палки два конца, у любых весов две чаши. И на одной чаше покоились все очевидные минусы этой затеи: я ввожу в соблазн даму преклонного возраста; я приобщаю ее к образу жизни, который ей совершенно чужд; я заставляю ее рисковать репутацией и даже свободой; и, возможно, я подвергаю риску и ее здоровье — как бы она не заработала инсульт или какое-нибудь нервное расстройство, если дела пойдут скверно.
Но на другой чаше весов — обеспеченная жизнь! Пусть Патриция не нуждалась в богатстве и никогда не искала его — это же вовсе не значит, что богатство не пойдет ей на пользу! Пойдет, и еще как! Имея лишние средства, она смогла бы провести осень своей жизни в роскоши. И если бы она, не дай бог, заболела, то смогла бы получать лучшую медицинскую помощь и лечиться у самых дорогих врачей. Я нисколько не сомневался в том, что вся эта британская эгалитарная утопия социальной медицины была полной чушью, бредом сивой кобылы. У них наверняка есть особое медицинское обслуживание для тех, у кого завалялась в кармане пара лишних миллионов фунтов. Ну и кроме того, англичане, быть может, и не такие алчные засранцы, как американцы, но и коммунистами их тоже не назовешь. А социальная медицина — настоящая социальная медицина — это же, как всем известно, выдумка «красных».
Были и другие плюсы, и все они вместе явно склоняли чаши весов в пользу того, чтобы очаровательная тетушка Патриция вступила в ряды подпольной армии международных банковских мошенников. Сама же Патриция утверждала, что одно только волнительное чувство принадлежности к кругу искушенных подставных заменит ей любой эликсир молодости на несколько ближайших лет! До чего же это была приятная мысль! Да и, собственно говоря, каковы были шансы угодить в беду? Почти нулевые, думал я. А то и меньше.
Но тут Патриция сказала:
— У тебя есть замечательный дар, мой дорогой; ты способен одновременно вести две разные беседы. Одну — с внешним миром, в данном случае со мной, твоей любимой тетушкой Патрицией. И другую — с самим собой. В этом другом разговоре ты слышишь только себя и отвечаешь самому себе.
Я засмеялся. А потом откинулся назад и уперся руками в скамейку, словно пытался передать ей все свои тревоги.
— От тебя ничего не скроешь, Патриция. С того первого дня нашего знакомства, когда я чуть не утонул в унитазе, я всегда чувствовал, что ты понимаешь меня лучше всех. Возможно, даже лучше, чем я сам… хотя вряд ли. Во всяком случае, я копаюсь в себе сколько себя помню — с самого детства, может, даже с детского сада. Помню, сижу я в классе, смотрю на всех остальных ребят и недоумеваю, почему они не понимают. Училка задала вопрос, а я уже знаю ответ еще до того, как она успела договорить.
Я сделал паузу и посмотрел Патриции прямо в глаза:
— Пожалуйста, не думай, что я такой самонадеянный. Мне совсем не хотелось бы этого. Я только пытаюсь быть искренним с тобой, чтобы ты меня до конца понимала. Хотя я правда с самого детства всегда на голову опережал всех своих сверстников. И чем старше я становился, тем сильнее от них отрывался.
И с самого детства у меня в голове идет этот странный внутренний монолог, который ни на секунду не прерывается, пока я не засну. Уверен, что каждый человек ведет про себя такой же монолог. Только мой монолог какой-то особенно громкий. И я никак не могу оставить себя в покое. Я постоянно извожу себя вопросами.
Проблема в том, что мой мозг работает, как компьютер. Ты задаешь вопрос — и он запрограммирован как-то отреагировать независимо от того, есть ответ или нет. Я постоянно все взвешиваю в уме и пытаюсь предугадать, как я своими действиями могу повлиять на ход событий. Нет, манипулировать событиями — так, наверное, будет точнее. Это похоже на игру в шахматы с самим собой. А я ведь ненавижу эти долбаные шахматы!
Я вглядывался в лицо Патриции, ища реакции. И видел я только одно — теплую улыбку. Я ждал ее ответа, а она хранила молчание. Но даже в самом ее молчании явственно звучали слова: говори дальше!
— Когда мне было семь или восемь лет, у меня начались жуткие приступы паники. Они и сейчас у меня случаются, только теперь я принимаю ксанакс, чтобы подавить их. Даже мысли о таком приступе мне достаточно, чтобы я впал в панику. Они, эти приступы, причиняют ужасное страдание, Патриция. Они изматывают тебя, подрывают все силы. Сердце будто хочет выпрыгнуть из твоей груди; каждое мгновение твоей жизни — как будто целая вечность; полная противоположность безмятежности и умиротворенности. Думаю, что в нашу первую встречу я был примерно в таком состоянии, хотя тот приступ был вызван парой граммов кокса, так что его можно не считать. Припоминаешь?
Патриция кивнула и ласково улыбнулась. В ее глазах не было ни тени осуждения.
Я продолжил:
— Ладно, это отдельный разговор. Так вот, мне никогда не удавалось остановить лихорадочную работу моего мозга. В юности я страдал бессонницей. Я и сейчас плохо сплю. Сейчас даже хуже. Но тогда я то и дело вставал ночью, прислушивался к дыханию брата и смотрел, как он спит сном младенца. Я рос в крошечной квартирке, у нас с братом была одна комнатка на двоих. Я любил его больше, чем ты себе можешь представить. Я храню много добрых воспоминаний о нем. Но сейчас мы даже не разговариваем. Еще одна жертва моего так называемого успеха. Но это тоже отдельная история.
Так вот, я стал бояться ночи… на самом деле, испытывал настоящий ужас. Потому что знал, что не смогу заснуть. Я всю ночь ворочался, смотрел на будильник, стоявший у моей кровати, умножал минуты на часы — и мне казалось, будто мой мозг сам заставляет меня решать бесконечные повторяющиеся задачи. В шесть лет я мог перемножить в уме четырехзначные числа быстрее, чем обычный взрослый делает это на калькуляторе.
Я не шучу, Патриция. Я и сейчас такое могу. А мои приятели еще даже не умели читать! Впрочем, это было слабым утешением. Я рыдал, как младенец, когда подходило время ложиться спать. Вот до чего я боялся своих панических приступов. Отец даже приходил в детскую, ложился со мной и пытался успокоить меня. И мать тоже. Но обоим надо было утром на работу, и они не могли находиться рядом со мною всю ночь. Так что в конце концов я оставался один, наедине со своими мыслями.
С годами панический страх, связанный с нарушениями сна, поутих, но так до конца и не прошел. Он все равно накатывает на меня каждый раз, когда голова опускается на подушку — в виде упорной бессонницы, ужасной, ужасной бессонницы.
Всю жизнь, Патриция, я пытаюсь заполнить яму, которую, похоже, заполнить не могу. И чем настойчивей я пытаюсь, тем больше она становится. Я трачу больше времени, чем…
Слова сыпались с моего языка, словно я сплевывал яд, разъедавший на части мои органы. Быть может, я пытался в тот день спасти свою жизнь — или хотя бы свой рассудок. Оглядываясь назад, я понимаю, что сами обстоятельства располагали к тому, чтобы излить душу, особенно душу такого человека, как я. Ведь на крошечном острове под названием Великобритания не было ни Волка с Уолл-стрит, ни «Стрэттон Окмонт» — они остались за океаном. А здесь был только Джордан Белфорт — напуганный маленький мальчик, который однажды прыгнул выше головы, и теперь его личный успех быстро превращался в орудие саморазрушения. Единственный вопрос, который меня по-настоящему интересовал, был следующим: что случится раньше — я загоню себя в гроб моим образом жизни или ФБР схватит меня, прежде чем я использую этот шанс?
Стоило Патриции вызвать меня на разговор, и остановиться я уже не мог. Каждый человек, наверное, испытывает неодолимое желание исповедаться в своих грехах. На этом желании основаны все религии. И многие царства были завоеваны ради обещанного отпущения грехов.
Вот и я исповедовался два часа кряду. Я отчаянно пытался избавиться от горькой желчи, которая разрушала мое тело и мой дух и побуждала меня совершать неправильные поступки и предпринимать действия, которые — я это знал — должны были неминуемо привести меня к самоуничтожению.
Я рассказал Патриции всю историю своей жизни — начиная с неудовлетворенности, которую я испытывал, когда рос в бедности. Я рассказал ей об умопомешательстве отца и о том, как я обижался и негодовал на свою мать за то, что она не могла защитить меня от его неистовой вспыльчивости. Я признался Патриции, что на самом деле понимал: мать делает все, что может. Но почему-то продолжал смотреть на все эти эпизоды глазами ребенка, а значит, так до конца и не простил ее. Я рассказал Патриции о сэре Максе и о том, что он все время был рядом со мной во время панических атак и что это тоже усугубило мою обиду на мать за то, что, в отличие от него, она не всегда была рядом.
И я признался Патриции в том, что до сих пор, невзирая на все это, любил свою мать и очень уважал ее, хотя она год за годом выносила мне мозг на предмет того, что единственный способ разбогатеть — это стать врачом. Я рассказал Патриции, как взбунтовался против этого, начав из чувства протеста курить травку уже в шестом классе.
Я рассказал ей, как проспал экзамен, потому что накануне перебрал наркоты, и в результате оказался не в медицинском институте, а на курсах зубных техников. Я рассказал Патриции о своем первом дне на этих курсах и о выступлении их директора перед новичками. В приветственной речи он объяснил нам, что золотой век протезирования давно позади и что если мы хотим стать дантистами только ради денег, то нам лучше не тратить время и силы, а сразу уйти. И я так и сделал — прямо у всех на глазах встал и вышел и больше туда не возвращался.
А потом я рассказал Патриции, как этот уход в конце концов привел к тому, что я начал заниматься торговлей мясом и морепродуктами, а это, в свою очередь, привело к знакомству с Дениз. Когда я дошел до этого момента, мои глаза наполнились слезами, но я продолжал:
— …И когда я потерял все свои деньги, то я думал, что Дениз меня бросит. Она так молода и так красива, а я оказался неудачником. Я никогда не доверял женщинам, Патриция, что бы ни думала ты или кто другой. Начав зарабатывать бабки на мясе, я думал, что это все изменит. Потом, когда я встретил Дениз, я стал думать, что она полюбила меня за мою тачку. У меня тогда был маленький красный «порш» — реально круто для двадцатилетнего юнца из бедной семьи.
Говорю тебе — впервые увидев Дениз, я совершенно потерял голову. Она была словно волшебное видение. Просто великолепна! Мое сердце буквально замерло, Патриция. Я приехал в тот день на своем грузовичке, чтобы попытаться продать что-нибудь владельцу парикмахерской, в которой работала Дениз. Я ходил за ней по пятам по всему салону и раз сто попросил у нее номер телефона, но она не дала. Тогда я помчался домой, влез в свой «порш», снова подъехал к парикмахерской и стал поджидать Дениз на улице, чтобы она увидела мою тачку, когда выйдет!
На этих словах я смущенно улыбнулся Патриции:
— Можешь себе такое представить? Какой уверенный в себе мужчина будет так чудить? Каким идиотом я все же был тогда! А самое смешное то, что с той поры, как я основал «Стрэттон», каждый юнец в Америке думает, что уже по праву рождения может претендовать на «феррари» в двадцать один год! — я укоризненно покачал головой и закатил глаза.
Патриция улыбнулась и сказала:
— Я подозреваю, мой дорогой, что ты — не первый мужчина на свете, который, увидев красивую девушку, тут же решает, что надо непременно показать ей свою красную машинку. Подозреваю, что и не последний. Посмотри, вот эта разбитая копытами дорожка называется Роттен-роу. Тут молодые люди меряются своими породистыми лошадьми в надежде, что какая-нибудь прелестная молодая леди однажды клюнет на эту наживку. Так что не ты придумал эту игру, мой дорогой!
Я засмеялся:
— Ладно, согласен. И все же я до сих пор чувствую себя немного дураком. Ну, а продолжение той истории ты знаешь. Ужасно было, что, когда я бросил Дениз ради Надин, газеты устроили невероятную шумиху. Какой кошмар, должно быть, пришлось пережить Дениз! Двадцатипятилетняя жена брошена ради юной горячей модели. А газеты еще выставили ее стареющей светской львицей, растерявшей всю свою сексуальную привлекательность!
Ужасно, правда? Но такое случается сплошь да рядом на Уолл-стрит: большинство разбогатевших мужей норовят избавиться от своих первых жен. Так устроена Уолл-стрит, и не я, как ты выражаешься, «придумал эту игру». Но с тех пор все в моей жизни начало ускоряться. Я словно проскочил свой третий и четвертый десяток и оказался сразу в пятом.
Ведь именно к этому возрасту в жизни мужчины уже произошли все события, в которых был выкован его характер, правда? Всякие там трудности, Патриция, через которые каждый мужчина вроде бы должен пройти, чтобы понять, что это значит — быть настоящим мужчиной… А я никогда и не сталкивался ни с какими трудностями. Я просто подросток в теле взрослого мужчины. Бог наградил меня способностями, я с ними родился, но мне всегда недоставало эмоциональной зрелости, чтобы правильно ими пользоваться.
Бог дал мне половину дара — способность управлять людьми и понимать некоторые вещи так, как другие люди их понимать не в состоянии. Но Он не наградил второй половиной — скромностью и терпением, чтобы правильно распоряжаться своими талантами.
И вот, люди тыкали пальцем в Дениз и шептались за ее спиной: «Смотри, это старая жена Джордана Белфорта, которую он бросил ради девчонки из рекламы „Миллер Лайт“». Я знаю, Патриция, меня бы следовало выдрать ремнем за то, что я сделал с Дениз. И не важно, что «на Уолл-стрит все так делают». Я — мерзавец, я сделал непростительную вещь. Я бросил добрую, красивую женщину, которая была со мной и в радости, и в печали, она ни разу не предала меня, невзирая ни на какие трудности, она крепко связала со мной свое будущее. А когда я, наконец, разбогател, я предал ее. За одно это мне вечно гореть в аду, Патриция. Ничего другого я не заслужил.
Я глубоко вздохнул:
— Ты себе представить не можешь, как усердно я искал оправдания тому, что я сделал, как пытался свалить часть вины на саму Дениз. Но у меня не выходило. Некоторые вещи неверны, неправильны по самой своей сути, и ты можешь рассматривать их под каким угодно углом, но они от этого не станут правильными. И я неизменно выносил себе один и тот же приговор: я — мерзкий негодяй, который бросил свою первую, свою верную жену ради более длинных ножек и чуть более смазливой мордашки.
Послушай, Патриция, я понимаю, тебе, быть может, нелегко сохранять в данном случае беспристрастность, но я подозреваю, что женщина с таким характером, как у тебя, сможет судить о вещах так, как о них и следует судить. Все дело в том, что я никогда не смогу доверять Надин так, как доверял Дениз. Да и никто вообще никогда больше не сможет завоевать мое доверие. Возможно, лет через сорок, когда мы постареем и поседеем, тогда, быть может, я начну доверять ей. А сейчас не рискну.
— Я полностью согласна с тобой, — сказала на это Патриция. — Слепо доверять женщине, которую ты встретил при подобных обстоятельствах, не стоит. Но и смысла мучить себя тоже нет. Так ты можешь провести всю жизнь, изучая Надин прищуренным глазом и изводя себя вопросом «А что если…?» И в конце концов сам накликаешь беду. Когда все сказано и сделано, то бумеранг, который мы бросили в пространство, частенько возвращается к нам. Это закон Вселенной, мой дорогой.
А с другой стороны, знаешь, как говорят: чтобы доверять кому-то, нужно доверять себе. Ты себе-то доверяешь, мой мальчик?
Ох, вот это вопрос! Я загрузил его в свой ментальный компьютер, и ответ, который он выдал, мне совершенно не понравился. Чтобы немного продлить паузу, я поднялся со скамейки и сказал:
— Я должен встать, Патриция. Моя левая нога просто в гроб меня загонит, если я так долго буду сидеть. Может, прогуляемся еще немного? Давай двинемся в сторону отеля. И еще я хочу увидеть Уголок ораторов. Может быть, там кто-нибудь как раз стоит и громко критикует премьер-министра!
— Давай пойдем, мой дорогой, — согласилась Патриция.
Она тоже поднялась со скамейки и взяла меня под руку. Мы пошли по дорожке в направлении отеля. Деловитым тоном Патриция сказала:
— Прежде чем мы станем слушать, что там вещают ораторы, ты должен ответить мне на последний вопрос, хорошо, мой дорогой?
— Ладно, Патриция, ладно! Я знаю, на какой вопрос ты хочешь услышать ответ! Так вот, изволь, отвечаю: я — гнусный лгун и мошенник, и мне переспать с проституткой — раз плюнуть, особенно если я под кайфом, а под кайфом я почти все время. Но даже когда я не торчу, я все равно обманщик и плут. Вот так! Теперь ты все знаешь! Ты довольна?
Патриция только рассмеялась в ответ на мою маленькую вспышку, а потом не на шутку напугала меня, сказав:
— Ах, мой дорогой, да все знают о проститутках, даже твоя теща — моя сестра. Об этом уже легенды ходят. Но, думаю, Надин решила жить по принципу «нет добра без худа». На самом же деле я хотела спросить тебя совершенно о другом: была ли у тебя когда-нибудь серьезная связь с другой женщиной? С женщиной, к которой ты испытывал настоящее чувство?
— Нет, конечно же, нет! — выпалил я с облегчением. А затем, уже с меньшей уверенностью, начал копаться в памяти, чтобы убедиться, что говорю правду. Неужели я никогда не изменял Надин? Да нет, вроде бы действительно не изменял. Во всяком случае, в том смысле слова, какой вкладывает в него Патриция. Ай да тетушка! Какой же все-таки она славный человек!
И все же эту тему я бы предпочел побыстрее замять. Поэтому я снова стал жаловаться на свою спину… на то, как эта хроническая боль доводит меня до безумия. Я рассказал Патриции об операциях, после которых мне стало только хуже… и объяснил ей, почему я принимал болеутоляющие, любые болеутоляющие — от викодина до морфина, и как все они вызывали у меня тошноту и вгоняли в депрессию… А чтобы избавиться от тошноты и депрессии, я принимал прозак… А от него у меня дико начинает болеть голова, поэтому я принимал еще и адвил, а от него, в свою очередь, страшно болит желудок, и поэтому приходилось принимать еще и зантак, но он плохо влияет на печень… Так что я вынужден был глотать еще и салаген, не говоря уже об экстракте коры йохимбе… Но в конце концов я отказался от всего этого, потому что, объяснял я Патриции, единственное средство, которое мне помогает, — это кваалюд. Так, по крайней мере, мне кажется.
Мы как раз подходили к Уголку ораторов, когда я сказал с печалью в голосе:
— Боюсь, я уже крепко подсел на наркотики, Патриция, и даже если бы моя спина не болела, я все равно продолжал бы их принимать. У меня уже случаются провалы в памяти, и я совершаю поступки, которых потом не помню. Это ужасно, Патриция. Как будто бы часть твоей жизни просто куда-то улетучивается — фьюить! — и навсегда исчезла. Я только что спустил все свои запасы кваалюда в унитаз, но сейчас мне до смерти хочется принять хоть еще одну таблеточку. И я собираюсь попросить свою помощницу в Нью-Йорке, чтобы она купила моему водителю билет на «Конкорд», чтобы он срочно доставил сюда хотя бы несколько таблеток кваалюда. Билет на «Конкорд» туда и обратно обойдется мне примерно в двадцать штук баксов. Двадцать штук за двадцать колес! И все-таки я подумываю об этом.
Что мне сказать тебе, Патриция? Я — наркоман. Я никогда и никому не признавался в этом раньше. Но я знаю, что это так. И все в моем окружении, включая мою жену, знают, но боятся сказать мне. Так или иначе все они зависят от меня. И потому они молчат и не перечат мне.
Вот такая история. Не слишком-то радужная картина, правда? Я проживаю самую бессмысленную жизнь на планете. Я — успешный неудачник. Мне тридцать один, а чувствую я себя, как будто мне все шестьдесят. И сколько еще я протяну на этой грешной земле, одному богу ведомо. Но я люблю свою жену. А к своей маленькой дочке испытываю такие чувства, на которые вообще не думал что способен. И она удерживает меня в мире. Только Чэндлер. Она для меня — все. Но я поклялся, что завяжу с наркотой, когда она родилась, — и что? Я не могу обходиться без кайфа, во всяком случае более или менее продолжительное время.
Интересно, что Чэндлер подумает, когда узнает, что ее папочка — наркоман? Интересно, что она подумает, когда вырастет и прочитает все эти статейки о похождениях ее папочки со шлюхами? Я страшусь этого дня, Патриция, честно, страшусь. А в том, что такой день придет, я не сомневаюсь. Все это очень печально, Патриция. Очень, очень печально…
На этой ноте я закончил. Я рассказал о себе все, вывернул себя наизнанку, как никогда раньше не выворачивал. Стало ли мне легче от этого? Увы, нет. Я чувствовал себя так же, как раньше. И моя левая нога все так же гудела, несмотря на то, что я уже давно не сидел.
Я ждал в ответ каких-нибудь мудрых слов, но Патриция молчала. Похоже, духовникам и правда иногда лучше помолчать. Все, что она сделала, это крепче сжала мой локоть и чуть сильнее прижала меня к себе, давая понять, что она все равно любит меня и всегда будет любить.
В Уголке ораторов никто не выступал. Большинство выступлений, пояснила Патриция, проходят по выходным. Но это было даже к лучшему. В ту среду и без того много слов было сказано в Гайд-парке. И на короткое время Волк с Уолл-стрит вновь стал простым Джорданом Белфортом.
Но лишь на короткое. Впереди уже виднелся отель «Дорчестер», возносивший свои девять этажей над оживленными лондонскими улицами.
И единственное, о чем я мог думать, так это о том, как скоро «Конкорд» вылетит из Штатов и как быстро он доберется до Британии.
Глава 16
Рецидив
Я делаю лимон баксов в неделю. Среднестатистический американец получает штуку баксов в неделю. Значит, если я потрачу на что-нибудь двадцать штук, то это будет то же самое, как если бы простой американец потратил двадцать баксов, верно?
Эта чудесная мысль пришла мне в голову час спустя, когда я уже сидел в президентском люксе отеля «Дорчестер». И она была настолько убедительной, что я тут же набрал номер Джанет и, как только она сняла трубку, выпалил:
— Я хочу, чтобы ты немедленно отправила Джорджа к Алану Химику; пусть возьмет для меня двадцать колес кваалюда. А затем посади его вместе с колесами на ближайший «Конкорд», лады?
Только после этих слов до меня дошло, что Восточное побережье на пять часов отстает от Лондона, то есть у Джанет только четыре утра.
Но мое чувство вины скоро улетучилось. Ведь я позволил себе такое в первый раз (хоть и подозревал, что не в последний). Ну и фиг с ней; я же плачу ей в пять раз больше средней по рынку ставки личного помощника. И разве я не купил этим право разбудить ее пораньше — причем со всей любовью и нежностью, словно я ее отец, которого у нее никогда не было? (Еще одна чудесная мысль!)
По-видимому, купил: не выказав ни малейшего недовольства, Джанет была готова выполнить любую мою просьбу:
— Нет проблем! Я почти уверена, что следующий «Конкорд» вылетает завтра рано утром. Джордж полетит на нем. Но мне не нужно посылать его к Алану. У меня тут, дома, есть заначка для вас, на всякий пожарный. — Джанет на секунду замолчала, а потом поинтересовалась: — А вы откуда мне звоните, из гостиничного номера?
Прежде чем ответить «да», я успел подумать: этот тип звонит ей среди ночи и просит при помощи сверхзвукового самолета удовлетворить его тягу к наркотикам и явную склонность к саморазрушению, а она и бровью не ведет! Что же она обо мне думает? Мысль была тревожная, но я решил не зацикливаться на ней и ответил Джанет:
— Да, я в номере. А откуда я еще могу тебе звонить, дура ты этакая? Из красной телефонной будки на Пикадилли-серкус?!
— Да пошли бы вы! — огрызнулась наконец Джанет. — Я просто поинтересовалась!
Затем она несколько сбавила обороты и с надеждой в голосе спросила:
— Вам этот номер нравится больше, чем тот, в Швейцарии?
— Да уж, он намного уютней, радость моя. Не совсем в моем вкусе, но зато новый и красивый. Ты не ошиблась с выбором!
Я сделал паузу в ожидании ответа, но не услышал его. Господи! Она явно ждала, что я подробно опишу номер, — вот уж нашла интересное! Какая же она все-таки зануда! Я улыбнулся в трубку и сказал:
— Говорю тебе, номер действительно хороший. По словам портье, это «традиционный британский стиль» — вот только что под этим подразумевается? Но спальня и в самом деле прекрасная, особенно кровать. У нее огромный полог и повсюду голубые драпировки. Похоже, англичане неравнодушны к голубому. Как и к подушкам, кстати, — кажется, их здесь примерно тысяча.
Ну и вообще номер напичкан всякой английской дребеденью. Один громоздкий обеденный стол чего стоит — с люстрой чистого серебра, которая над ним болтается. Да, а номер Дэнни прямо напротив моих апартаментов, но Дэнни там нет — он сейчас шляется где-то по городу.
Ну вот вроде бы и все. Больше мне тебе сообщить нечего. Разве что подробно описать мое точное местонахождение. Уверен, тебе это тоже чрезвычайно интересно. Так вот, рассказываю, не дожидаясь наводящих вопросов. Стою на балконе своего номера, смотрю на Гайд-парк и разговариваю с тобой. Детали не видны, слишком сильный туман. Теперь достаточно?
— Угу, — только и ответила Джанет.
— Кстати, какова стоимость номера? Я не посмотрел, когда регистрировался.
— Девять тысяч фунтов за сутки, то есть около тринадцати тысяч долларов. Надеюсь, он того стоит, да?
Я задумался. Для меня самого оставалось загадкой, почему я всегда непременно бронировал президентский люкс, невзирая на абсурдную цену. Тут явно усматривалось влияние Ричарда Гира и моего любимого фильма «Красотка». Но не только. Еще это восхитительное чувство, с которым подходишь к стойке шикарного отеля и небрежно произносишь эти волшебные слова: «Я Джордан Белфорт, для меня тут забронирован президентский люкс…»
Ладно, признаю: это я просто пытаюсь компенсировать неуверенность в себе. Ну и что с того?
Не без сарказма я ответил:
— Спасибо, что напомнила мне, какие сегодня курсы валют, о Мисс Мировой Банк. Я чуть было не позабыл их. Но как бы там ни было, номер определенно тянет на тринадцать штук. Хотя за такие бабки к нему должны бы прилагаться пара-тройка рабынь, как считаешь?
— Я постараюсь подыскать для вас парочку, — Джанет была просто воплощением сарказма. — Но вы в любом случае выписываетесь из отеля завтра в полдень, поскольку мы заплатили всего за сутки. Видите, как я всегда берегу ваши денежки? Кстати, как там тетушка Надин?
Неожиданно меня охватил приступ паранойи — а вдруг наш разговор прослушивается? Вдруг ФБР обнаглело до того, что подключилось к телефону Джанет? Нет, это немыслимо! Прослушка стоит недешево, а по телефону я никогда не обсуждал ничего особо важного, если только, конечно, агенты ФБР не собирались обвинить меня в том, что я сексуальный маньяк или конченый наркоман.
Да, но ведь есть же еще и англичане! Возможно ли, что Ми-6 преследует меня за преступление, которого я еще даже не совершил? Нет, это тоже немыслимо! У них и без того хватает забот с террористами из Ирландской республиканской армии, разве не так? Неужели им есть дело до Волка с Уолл-стрит и его дьявольских козней, цель которых — развращение учительницы на пенсии? Плевать они на это хотели! Успокоившись, я ответил:
— О, с тетушкой все отлично. Я только что отвез ее в ее домик, милый домик. Так они здесь в Англии говорят.
— Да не может быть? Неужели прямо так и говорят? — сарказм Джанет просто сочился из трубки.
— Ой, прости меня, дурака, я забыл, что ты все на свете знаешь и без меня, убогого. Послушай-ка, мне нужно задержаться в Лондоне еще на денек. У меня тут кое-какие дела. Продли-ка мне номер еще на сутки и проследи за тем, чтобы мой самолет ждал меня в Хитроу утром в пятницу. И не забудь сказать пилоту, что ему придется лететь обратно из Женевы в Лондон в тот же день. Патриции нужно будет вернуться домой уже вечером, договорились?
Джанет бодро ответила:
— Я выполню все, что прикажете, босс (почему я всегда слышу какую-то невыносимую иронию, когда она произносит слово «босс»?). Только вот не понимаю, зачем вы мне рассказываете про какие-то «дела», которые якобы велят вам задержаться в Лондоне еще на день?
Как она догадалась? Неужели так очевидно, что я просто хочу нажраться кваалюда в спокойной обстановке — вдали от любопытных глаз швейцарских банкиров? Да нет, просто Джанет знает меня как облупленного. Она не уступала в этом отношении Герцогине. А поскольку я врал Джанет гораздо меньше, чем своей жене, она гораздо лучше чувствовала, когда я замышлял что-нибудь этакое.
И я соврал и на этот раз:
— Я не понимаю, на что ты намекаешь. Но, коли уж ты завела об этом разговор, так уж и быть, объясню. Видишь ли, оказалось, что в Лондоне есть один дико клевый ночной клуб, называется «Аннабель». Туда так просто не попадешь. Зарезервируй мне лучший столик в этом заведении на завтрашнюю ночь и скажи им, чтобы приготовили для меня три бутылки шампанского «Кристаль» во льду. Но если это сложно…
— А вот этого не надо! — взвилась Джанет. — Нет ничего сложного! Ваш столик будет вас ждать, мистер Белфорт. Не нужно ли мне позаботиться еще о каких-нибудь деталях завтрашнего вечера?
— Ох, какая же ты язва, Джанет! Ты ведь знаешь, что я действительно… О`кей, раз уж ты подала мне такую идею — почему бы тебе не заказать еще двух первоклассных курочек? Одну для меня, а другую для Дэнни. Знаешь, давай лучше трех — вдруг с одной из них выйдет облом. В этой Европе никогда не знаешь…
Ладно, давай заканчивать! Хочу спуститься вниз, немного размяться, а затем отправлюсь на Бонд-стрит, прошвырнусь по магазинам. Отец будет счастлив, получив очередной счет! А теперь, прежде чем я повесил трубку, напомни мне, пожалуйста, как сильно ты меня любишь и как сильно скучаешь по мне!
В трубке прозвучало без всякого выражения:
— Вы лучший босс во всем мире, и я люблю вас, и скучаю по вам, и не могу без вас жить.
— Так я и думал, — ответил я благосклонно и положил трубку, не попрощавшись.
Глава 17
Директор подделок
Ровно через тридцать шесть часов мой «Лирджет», загудев и взревев, как истребитель, оторвался от бетона Хитроу и взмыл в утреннее пятничное небо. Тетка Патриция сидела по левую руку от меня — на ее лице застыло выражение смертельного страха. Она вцепилась в подлокотники своего кресла так сильно, что костяшки пальцев побелели. Я не сводил с нее взгляда секунд тридцать, и за это время она моргнула один только раз. Я чувствовал себя виноватым, но что я мог поделать? Когда тобой заряжают полый снаряд длиной пятнадцать футов и выстреливают в воздух со скоростью пятьсот миль в час — такое мало кому доставляет удовольствие.
Дэнни сидел лицом ко мне, спиной к кабине экипажа. Он возвращался в Швейцарию спиной вперед; меня бы лично это малость выбило из колеи. Но, как и на многое в жизни, Дэнни, похоже, было на это совершенно наплевать. На самом деле, несмотря на шум и вибрацию, он уже крепко спал в своей обычной позе — с запрокинутой назад головой и широко открытым ртом, полным огромных сверкающих зубов. Не стану отрицать, что эта его невероятная способность — моментально засыпать в любых условиях — просто сводила меня с ума от зависти. Как можно разом выключить все мысли, роящиеся в твоей голове? Ну да ладно. Сон был его даром и моим проклятием.
Я наклонился к крошечному овальному окошку и нечаянно стукнулся о стекло головой, но несильно. Прижавшись носом к стеклу, я смотрел на Лондон, становившийся подо мной все меньше и меньше. В этот ранний час — в семь утра — густой слой тумана все еще накрывал город плотным одеялом, и все, что я мог разглядеть сквозь него, — это стержень Биг-Бена, выпиравший из тумана, как огромный эрегированный член, отчаянно жаждущий секса. После тридцати шести последних часов одной мысли об эрекции и сексе было достаточно, чтобы окончательно скрутить мои измученные нервы в запутанный клубок.
Внезапно я осознал, что сильно скучаю по жене. Надин! Моя любимая Герцогиня! Где она сейчас, когда я так в ней нуждаюсь? Как было бы здорово положить голову на ее теплую, нежную грудь и зарядиться силой! Но нет, это было невозможно. В этот самый момент она находилась за океаном — возможно, терзалась мрачными догадками насчет моих недавних похождений и вынашивала коварный план мести.
Я продолжал пялиться в окно, одновременно пытаясь разобраться в том, что же все-таки произошло в прошедшие тридцать шесть часов. Я искренне любил свою жену. Так почему же я вытворял все эти ужасные вещи? Наркотики ли тому виной? Или наоборот — мои проступки толкали меня к тому, чтобы принимать наркотики в надежде на то, что они притупят чувство вины? Вот уж вечный вопрос — что было раньше, курица или яйцо, — и такие вопросы могут свести с ума.
А затем пилот заложил резкий левый вираж, и ослепительные лучи утреннего солнца полыхнули над правым крылом и вонзились в салон самолета, чуть не вытряхнув меня из кресла. Я уклонился от слепящего света и бросил взгляд на тетку Патрицию. Э-эх, бедняжка Патриция! Она все еще сидела, застыв как статуя, вцепившись в свои подлокотники, не подавая признаков жизни. Я почувствовал, что должен подбодрить ее хоть как-то. И голосом достаточно громким, чтобы прорваться сквозь рев двигателей, я прокричал:
— Ну как тебе, тетя Патриция? Это тебе не пассажирский лайнер. Чувствуешь драйв?
Я повернулся к Дэнни — он все еще дрых! Невероятно! Вот гад!
Я сосредоточился на плане действий на предстоящий день и на тех задачах, которые мне нужно было выполнить. Что касалось Патриции, тут все было просто. Всего-то и дел — привести ее в банк, а потом увести ее оттуда как можно скорее. Она улыбнется скрытым камерам, подпишет несколько бумаг, позволит им снять копию со своего паспорта, и на этом все.
В четыре часа пополудни тетя уже снова будет в Лондоне. Через неделю она получит свою кредитку и начнет пожинать плоды нашей договоренности. Я буду только рад за нее!
А я, как только закончу с Патрицией, увижусь с Сорелем, чтобы обговорить оставшиеся мелочи и разработать примерный график перекачки нала. Начну, пожалуй, с пяти миллионов… или, может, с шести, а там видно будет. Я знал в Штатах несколько человек, которые проворачивали подобные делишки. Но я подумаю об этом, когда вернусь домой.
При некотором везении я мог бы управиться со всеми своими делами за один день и уже на следующий день вылететь из Швейцарии в Нью-Йорк с первым утренним рейсом. Как это было бы здорово! Я любил свою жену! И я наконец увидел бы Чэндлер и взял бы ее на ручки! Она была просто чудом, несмотря на то, что умела только спать, какать да есть питательные детские смеси. Я был уверен, что однажды она проявит свои таланты! И она была настоящей красавицей! С каждым днем она становилась все больше похожа на Надин. Это было здорово, и я так этого хотел!
Но все же надо сосредоточиться на текущем дне, особенно на предстоящей встрече с Роландом Фрэнксом. Я много размышлял над тем, что сказал мне Сорель, и нисколько не сомневался, что такой человек, как Фрэнкс, будет для меня нежданной удачей. Трудно даже представить, что я смогу совершить, когда в моем распоряжении будет человек, искушенный в изготовлении документов, способных обеспечить правдоподобное алиби. Прежде всего появлялась возможность использовать мои заокеанские счета для проворачивания делишек по Правилу S, в обход Правила № 144 с его двухлетним запретом на перепродажу акций.
Если бы Роланд смог создать подставные компании под видом законных предприятий с иностранным капиталом, это позволило бы мне использовать Правило S для финансирования моих собственных компаний, прежде всего «Доллар Тайм». Эта компания крайне нуждалась в срочном вливании двух миллионов баксов. И если бы Роланд справил нужные бумаги, я мог бы вложить в «Доллар Тайм» свои собственные бабки, незаконно переведенные в Штаты. Этот вопрос следовало бы обсудить в числе первых на встрече.
Как странно все-таки: я так презирал Камински, а ведь именно он свел меня с Жан-Жаком Сорелем. Вот уж точно говорят: никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. С этой мыслью я закрыл глаза и попытался уснуть. Уже скоро я снова окажусь в Швейцарии.
Офис Роланда Фрэнкса занимал первый этаж трехэтажного здания из красного кирпича на тихой, мощенной булыжником улочке. По обеим сторонам улицы теснились маленькие лавочки, торговля в которых, несмотря на разгар дня, явно текла вяло.
Я решил встретиться с Фрэнксом с глазу на глаз; это казалось мне благоразумной предосторожностью — учитывая, что дела, которые нам предстояло обсудить, могли засадить меня в тюрьму на пару тысяч лет.
Но я не позволил столь ужасным соображениям бросить тень на предстоящую встречу с моим Директором Подделок. Да — именно так! По какой-то необъяснимой причине я не мог выбросить эти два слова из своей головы. Директор Подделок! Возможности с ним открывались… буквально безграничные! Как много дьявольских уловок можно было использовать! Сколько законов можно было обойти под непробиваемой броней правдоподобного алиби!
Кстати, с теткой Патрицией все прошло без сучка без задоринки. Это показалось мне хорошим предзнаменованием. Она уже летела обратно в Лондон (и я надеялся, что на этот раз чувствовала себя в «Лирджете» гораздо лучше — после пяти-то рюмок ирландского виски, пропущенных за обедом!). А Дэнни… ну, это отдельная история. В последний раз я видел его в кабинете Сореля: он увлеченно слушал лекцию банкира о шаловливых повадках женских особей Швейцарии.
Так или иначе, коридор, ведущий в кабинет моего Директора Подделок, был мрачным и затхлым. Такая обстановка слегка разочаровала меня. Конечно, официальная должность Роланда называлась вовсе не Директор Подделок, ничего похожего! И я мог бы побиться об заклад, что я был первым, который употребил эти слова вместе для характеристики почтенного швейцарского доверительного собственника.
Выражение «доверительный собственник» было совершенно безвредным и не имело никакого негативного привкуса. С юридической точки зрения, оно служило лишь привлекательным обозначением лица, уполномоченного законом вести дела другого лица — доверителя. В Штатах услугами доверительных собственников пользовались состоятельные васпы; они поручали доверительным собственникам управление своей собственностью или капиталами, предназначенными для их тупоголовых сынков или дочек. Большинство доверителей действовали в строгом соответствии с указаниями, которые дали им родители-васпы.
Если все шло по плану, тупоголовым отпрыскам не удавалось прибрать к рукам часть наследства до тех пор, пока они не повзрослеют настолько, чтобы хотя бы суметь признать тот факт, что на самом деле они полные тупицы в бизнесе. Но и тогда у них оставалось достаточно бабок, чтобы вести образ жизни, достойный состоятельного васпа.
Но Роланд Фрэнкс был не из этой породы законопослушных доверительных собственников. И давать ему указания буду лично я, к собственной пользе и выгоде. Он будет отвечать за все мои бумаги, за заполнение любых официальных формуляров, необходимых для представления в самые различные официальные инстанции. Он будет стряпать самые правдоподобные на вид документы, объясняющие перемещение по миру огромных денег и покупку акций компаний, тайным владельцем которых буду становиться я сам. А затем он будет переводить мои деньги, следуя моим указаниям, в те страны, которые я выберу.
Я открыл дверь в кабинет Роланда и сразу увидел моего ненаглядного Директора Подделок. У него не было приемной, только просторный, прекрасно оборудованный кабинет с обшитыми красным деревом стенами и густым темно-бордовым ковром на полу. Роланд сидел за большим дубовым столом, покрытым ворохом бумаг… О, оказывается, это настоящий швейцарский жирдяй! Роланд был примерно с меня ростом, но брюхо у него было огромное, а на лоснящемся лице сияла хитрющая улыбка, которая, казалось, говорила: «Я провел большую часть жизни, придумывая способы, как половчей обвести всех вокруг пальца… И преуспел в этом!»
За спиной Роланда высился большой книжный шкаф из орехового дерева высотой добрых двадцать футов, он упирался прямо в потолок. В шкафу красовались сотни томов в кожаных переплетах — все одинаковой величины, одинаковой толщины и одинакового темно-коричневого цвета. Отличались лишь названия, тисненные по корешку переплета золотыми буквами. Я видел похожие шкафы в Штатах. Это были переплетенные уставные документы компаний, которые выдаются доверительному собственнику после регистрации. В каждой папке хранился устав корпорации, паевые сертификаты, оттиски печати компании и тому подобное. К книжному шкафу была приставлена старомодная библиотечная лесенка на колесиках.
Роланд Фрэнкс встал навстречу мне и схватил мою руку, прежде чем я успел ее поднять. Улыбаясь до ушей, он сказал:
— Ах, Джордан, Джордан — мы должны с вами стать настоящими друзьями! Я столько о вас слышал от Жан-Жака. Он рассказал мне о ваших замечательных предприятиях, о вашем прошлом и посвятил меня в ваши планы на будущее. Нам столько всего надо обсудить, а времени так мало, не правда ли?
Я с готовностью кивнул, немного ошарашенный его напором и его габаритами, но я уже любил его. Он казался очень искренним, очень открытым. Он казался человеком, которому можно доверять.
Роланд подвел меня к черной кожаной кушетке и жестом пригласил присесть. А потом и сам уселся в стоявшее рядом черное кожаное кресло с невысокой спинкой. Достав из серебряного портсигара сигарету без фильтра, он вытянул из кармана брюк серебряную зажигалку под стать портсигару, зажег ее и склонил голову набок, чтобы не обжечься о пламя высотой дюймов в десять. И, наконец, глубоко затянулся.
Я молча наблюдал за ним. Наконец, секунд через десять, Фрэнкс выдохнул дым, но лишь самую каплю. Невероятно! Куда же девался остальной?
Я хотел уже задать этот вопрос вслух, но Роланд опередил меня:
— Вы обязательно должны мне рассказать подробности вашего полета из Штатов. Эта история уже стала притчей во языцех, — он подмигнул. Затем воздел руки ладонями вверх, пожал плечами и добавил: — Что до меня, то я… эх, я обычный человек, и для меня во всем мире существует только одна женщина: моя любимая жена! — Роланд закатил глаза. — Но как бы там ни было, я наслышан о вашей брокерской фирме и о других компаниях, которыми вы владеете. Немало для человека вашего возраста! Вы ведь, в общем-то, еще совсем молодой, а уже…
Директор Подделок говорил и говорил о том, какой я был молодой и замечательный, но мне было сложно следить за его речью: я был полностью поглощен зрелищем его огромного двойного подбородка и толстых щек, которые колыхались взад-вперед, словно парусная шлюпка в бушующем океане. У Фрэнкса были умные карие глаза, низкий лоб и толстый нос. Кожа у него была очень белая, а голова казалась посаженной прямо на плечи, безо всяких признаков шеи. Волосы темно-каштановые, почти черные, зачесанные назад по его круглому черепу. И мое первое впечатление было верным: он источал какую-то внутреннюю сердечность, радость жизни довольного собой и миром человека, которому вполне комфортно в собственной шкуре, хотя ее хватило бы на то, чтобы выстлать всю Швейцарию.
— …Так что, друг мой, все дело в деталях. Вещи различаются по внешним признакам. И главное, как говорят у вас, расставить точки над «i», уточнить все детали, не так ли? — спросил с улыбкой Директор Подделок.
Я ухватил лишь конец его монолога, но суть была ясна: главный вопрос — письменные улики. Более скованно, чем обычно, я ответил:
— Я совершенно с вами согласен, Роланд. Я всегда считал себя человеком осторожным и аккуратным, человеком, трезво воспринимающим мир, в котором он живет и работает. Люди вроде нас с вами не могут позволить себе быть неосторожными и беззаботными. Это привилегия женщин и детей. — Мой тон так и дышал благоразумием, но в глубине души я надеялся, что Роланд никогда не смотрел «Крестного отца». Я чувствовал некоторую неловкость из-за того, что так нагло подражал дону Корлеоне, но сдержать себя уже не мог. Фильм был просто напичкан значительными сценами, и воспроизвести одну из них казалось вполне естественным. Да и, собственно говоря, в известном смысле я жил жизнью, довольно похожей на жизнь дона Корлеоне, разве не так?
Я никогда не вел деловых разговоров по телефону; я сократил свой круг доверенных лиц до горстки старых и надежных друзей; я прикармливал политиков и офицеров полиции; брокерские компании «Билтмор», и «Монро Паркер» платили мне ежемесячную дань… Правда, в отличие от меня дон Корлеоне не зависел от разрушительного пристрастия к наркотикам и не позволял белокурым красоткам так легко манипулировать собой. Ну да, такие уж у меня недостатки, никто не совершенен.
Явно не думая о «Крестном отце», Роланд ответил:
— Невероятная проницательность для человека ваших лет! И я совершенно с вами согласен. Беззаботность — увы, этой роскоши ни один серьезный человек себе позволить не может. И сегодня нам предстоит уделить большое внимание некоторым вопросам. Вы убедитесь, mon ami, что я смогу сослужить вам большую службу и оказать много разных услуг. Не сомневаюсь, что вам уже известны мои, так сказать, обычные функции — надзор над оформлением документов и организация корпоративных форм. Так что это мы опустим. Вопрос: с чего мы начнем? Как вы сами думаете, мой юный друг? Начните, и я вам помогу.
Я улыбнулся и сказал:
— Жан-Жак сказал мне, что вы — человек, заслуживающий полного доверия, и лучший специалист в тех вопросах, которыми занимаетесь. Так что не будем ходить вокруг да около. Я буду говорить, исходя из предположения, что нам с вами предстоит вести дела сообща в течение многих лет.
Я сделал короткую паузу, ожидая обязательного кивка Роланда и улыбки в ответ на мой покровительственный тон. Я никогда не был большим любителем покровительственного тона… но раз уж мне довелось впервые столкнуться лицом к лицу с Директором Подделок… мне показалось вполне уместным вести себя именно так.
Как я и ожидал, Роланд приподнял уголки губ и почтительно кивнул. Затем он снова глубоко затянулся и начал выпускать абсолютно круглые колечки дыма. «Как красиво!» — подумал я. Безупречные круги сероватого дыма, примерно полдюйма в диаметре каждый, казалось, сами по себе рождались в воздухе.
Я тоже улыбнулся и продолжил:
— У вас получаются очень красивые колечки, Роланд. Быть может, вы прольете немного света на то, почему швейцарцы так любят курить? Не поймите меня превратно — я только за курение, если оно вас «заводит». Мой отец был одним из самых заядлых курильщиков. Но швейцарцы, мне кажется, воспринимают курение несколько иначе. Почему так?
Роланд пожал плечами и сказал:
— Тридцать лет назад так же было и в Америке. Но ваши власти любят совать свой нос куда не следует — даже пытаются ограничить право человека на простые мужские удовольствия. Они развязали пропагандистскую войну против курения, которая, к счастью, не имела успеха по эту сторону Атлантики. Как нелепо, когда правительства пытаются решать, что человеку можно, а что нельзя вводить в свой организм. Интересно, что же теперь на очереди — вкусная еда?
Фрэнкс широко улыбнулся, а затем с большим удовольствием похлопал свой толстый живот.
— Если такой день наступит, mon ami, я вставлю себе в рот пистолет и спущу курок!
Я позволил себе легкий смешок, покачал головой и развел руки в стороны, как бы говоря: «Да ты вовсе не такой уж и толстый!»
А вслух сказал:
— Что ж, вы ответили на мой вопрос, и то, что вы сказали, по-моему, вполне логично. Правительство Соединенных Штатов слишком назойливо вторгается во все сферы жизни, и именно по этой причине я сижу сегодня здесь. Но у меня есть еще много вопросов, связанных с бизнесом в Швейцарии; большинство из них проистекают из моего недостаточно ясного представления о вашем мире — то есть о банковском деле Швейцарии. И это сильно нервирует меня. Я твердо убежден: знание — сила. И в такой ситуации, как эта, когда ставки чрезвычайно высоки, недостаток знаний — верный путь к беде.
Так что мне нужно стать более осведомленным. Любой человек в какой-то момент нуждается в наставнике. И я обращаюсь за этим к вам. Я не имею никакого представления насчет того, какие дела в вашей компетенции. На что, к примеру, наложено табу? Где предел трезвому расчету и здравомыслию? Что считается неосторожным и безрассудным? Все эти вещи мне очень важно знать, Роланд; я должен их знать, если хочу избежать неприятностей. Мне нужно понимать все ваши банковские законы, от буквы до буквы.
Если это возможно, я бы хотел взглянуть на судебные обвинительные акты из прошлого, чтобы составить представление о том, из-за чего у других людей возникали проблемы, какие ошибки они допускали и как обезопасить себя от их повторения. Я — любитель истории, Роланд. И я твердо убежден в том, что человек, который не учится на прошлых ошибках, обречен повторять их. Именно так я поступил, когда основывал «Стрэттон», и тот опыт оказался бесценным.
На это Роланд сказал:
— Еще одно доказательство вашей невероятной проницательности, мой юный друг! И я с большим удовольствием соберу для вас нужную информацию. Но, возможно, я смогу ответить на кое-какие вопросы прямо сейчас. Видите ли, по большому счету все проблемы, с которыми сталкиваются американцы, никак не связаны с тем, что происходит по эту сторону Атлантики. Как только ваши деньги окажутся здесь, я размещу их в десятке различных финансовых учреждений, не размахивая никакими красными тряпками перед глазами ваших бдительных быков. Со слов Жан-Жака я понял, что сегодня утром банк посетила миссис Меллор, не так ли?
Я кивнул:
— Да, и она уже летит обратно в Англию. Но у меня есть копия ее паспорта на тот случай, если он вам понадобится, — я похлопал рукой по левому карману пиджака, показывая Роланду, что эта копия при мне.
— Чудесно, — сказал Роланд. — Просто чудесно. Если вы соблаговолите предоставить ее мне, я подошью ее к остальным документам нашей корпорации. К слову сказать, хочу заверить вас, что Жан-Жак делится со мной сведениями только с вашего согласия. В противном случае он никогда бы не упомянул о появлении миссис Меллор в его банке. И я бы хотел добавить, что в этом случае наши отношения с Жан-Жаком, так сказать, односторонние. И не скажу ему ничего о наших с вами делах, если вы сами меня на это не уполномочите.
Да, вот еще что: я бы настоятельно рекомендовал вам не рисковать всем сразу, то есть не помещать все деньги в один банк. Только не поймите меня превратно: «Юньон Банкэр» — замечательный банк, и я советую вам поместить туда большую часть своих капиталов. Но банки есть и в других странах — скажем, в Люксембурге или Лихтенштейне. И они тоже могут сослужить вам добрую службу. Проводя операции во многих странах одновременно, можно свить такую запутанную паутину, что распутать ее службам одной страны будет просто не по силам.
В каждой стране действуют свои законы. И то, что наказуемо, к примеру, в Швейцарии, может быть совершенно законным в Лихтенштейне. В зависимости от характера сделок мы смогли бы создать отдельные юридические лица для каждого типа операций с тем, чтобы совершать в каждой конкретной стране только законные на ее территории сделки. Но я описываю все это сейчас лишь в общих чертах. Возможностей на самом деле гораздо больше.
«Невероятно! — подумал я. — Настоящий Директор Подделок!» Помолчав несколько секунд, я сказал:
— Быть может, вы вкратце обрисуете мне все ходы и выходы? Вы даже не представляете, какое облегчение я бы ощутил. Я имею в виду, что есть очевидные выгоды в том, чтобы вести дела от имени юридического лица — будь то в Штатах или в Швейцарии. Но меня интересуют как раз менее очевидные выгоды. — Я улыбнулся, откинулся глубже на спинку кушетки и положил ногу на ногу. Эта поза должна была сказать Роланду: «Давай, выкладывай все по порядку; я никуда не тороплюсь».
— Конечно, mon ami; сейчас мы подходим к самой сути нашего дела. Каждая из этих корпораций выпускает акции на предъявителя; это значит, что имена владельцев акций не регистрируются ни в документах компании, ни в каких-либо реестрах. Теоретически тот, кто в действительности владеет бумагами — так называемый предъявитель, — и должен быть признан их правомочным владельцем. Есть два способа подтвердить ваше владение какой-либо долей той или иной публичной компании. Первый — это сертификат на владение обыкновенными акциями, то есть подтверждение того, что вы лично являетесь владельцем этих ценных бумаг. В этом случае вы берете на себя ответственность за их хранение в надежном месте, возможно в банковской ячейке на территории Соединенных Штатов или в каком-то другом депозитарии. Второй способ — арендовать номерную депозитную ячейку в Швейцарии и хранить сертификаты акций в ней. Доступ к этой ячейке будете иметь только вы. И, в отличие от счета в швейцарском банке, такая ячейка действительно имеет только номер. То есть она анонимная.
Если вы выберете этот путь, я бы посоветовал вам тогда арендовать ячейку сроком на пятьдесят лет и внести всю плату за пользование ею вперед. В этом случае никакие власти не смогут получить к ней доступ ни при каких обстоятельствах. О ее существовании будете знать только вы и, возможно, ваша жена, если вы того захотите. Но если вам интересно мое мнение, я бы не советовал вам сообщать вашей жене. Будет разумнее дать мне указания, как с ней связаться — если, не дай бог, с вами что-нибудь случится. Я гарантирую вам, что ваша супруга будет оповещена незамедлительно.
Только, пожалуйста, друг мой, не усматривайте в моих словах намека на то, что я сомневаюсь в надежности вашей жены. Я уверен, что она — достойнейшая молодая леди, и я уже наслышан о том, какая она красавица. Просто мне известны случаи, когда обиженная или рассерженная супруга приводила агента Внутренней налоговой службы туда, куда его приводить не следовало.
Этот совет Роланда вдруг отозвался в моем мозгу зловещим напоминанием о призраках шести миллионов убиенных евреев — призраках, бродящих по улицам Цюриха и Женевы в поисках своих швейцарских банкиров. Хотя, должен признать, Роланд производил впечатление человека, который в аналогичном случае поступил бы по совести. Впрочем, откуда взялась у меня такая уверенность? Мне ли — Волку в овечьей шкуре — было не знать, насколько обманчивой бывает внешность? Пожалуй, я мог бы рассказать о ячейке своему отцу — или, еще лучше, отдать ему запечатанный конверт с условием открыть его только в случае моей безвременной кончины (вероятность таковой, учитывая мое пристрастие к дайвингу и пилотированию вертолетов под кайфом, совершенно не исключалась).
Я решил оставить все эти тревожные мысли при себе.
— Я предпочел бы второй вариант — по целому ряду причин. И несмотря на тот факт, что я никогда не получал повестки из министерства юстиции, думаю, все же резонней хранить все мои документы за пределами его юрисдикции. Как вы, возможно, догадываетесь, все мои проблемы связаны с нарушением гражданского законодательства, но никак не с уголовщиной. Я — законопослушный бизнесмен, Роланд. Я хочу, чтобы вы это сознавали. Я всегда стремлюсь поступать правильно. Но дело в том, что многие американские законы о ценных бумагах неоднозначны, допускают двоякое толкование; они не являются ни абсолютно логичными, ни совершенно бессмысленными. Скажу вам честно, Роланд: во многих случаях (а на самом деле в большинстве) это спорный вопрос — нарушен закон или не нарушен.
Что за бред я несу! Но как же красиво все это звучит! И я продолжил:
— Иногда я получал пинки за то, что считал совершенно законным. Справедливо или несправедливо, но это — данность. Я могу сказать, что большинство моих проблем напрямую связаны с плохо проработанными законами — законами, предназначенными для выборочного применения к тем лицам, которых власти надумают преследовать.
Роланд рассмеялся:
— О, mon ami, вы неподражаемы! Какой замечательный взгляд на вещи! Пожалуй, мне никогда прежде не доводилось слышать, чтобы кто-либо выражал свою точку зрения в такой захватывающей, увлекательной манере! Великолепно! Просто великолепно!
Я хмыкнул в ответ и сказал:
— Что ж, от такого человека, как вы, я воспринимаю эти слова как комплимент. Не буду отрицать, что время от времени — как и любой предприниматель — я несколько перехожу за черту и иду на риск. Но все риски я, как правило, просчитываю. Добавлю — тщательно просчитываю. И каждый риск у меня всегда уравновешивается документами, под которые не подкопаешься. Они обеспечивают мне правдоподобное алиби. Полагаю, вам знаком этот термин?
Роланд медленно кивнул головой, явно зачарованный моим талантом сходу придумывать оправдания любым нарушениям любых когда-либо изобретенных законов. Только невдомек ему было, что Комиссия по ценным бумагам и биржам уже разрабатывала новые законы в попытке меня остановить.
Меня несло:
— Я вычислил, что вы появитесь. Знаете, когда я открывал свою брокерскую фирму пять лет тому назад, один очень умный человек дал мне очень умный совет. Он сказал: «Если хочешь уцелеть в нашем сумасшедшем бизнесе, ты должен действовать, допуская, что каждая твоя сделка будет в конечном итоге тщательно проанализирована агентами бюро из трех букв. И ты должен быть уверен, что в один прекрасный день сможешь объяснить, почему эта сделка не нарушает законов о ценных бумагах, а значит, и никаких других законов.
Сейчас, Роланд, могу вас заверить, девяносто девять процентов того, что я делаю, я делаю абсолютно по закону. И вся проблема в том, что оставшийся один процент все время портит мне жизнь. Возможно, было бы разумно как можно дальше дистанцироваться от этого одного процента, насколько это в человеческих силах. Я полагаю, вы могли бы стать доверительным собственником всех этих корпораций, не так ли?
— Да, друг мой. Согласно швейцарским законам, я буду уполномочен подписывать документы от имени корпорации и заключать контракты, которые сочту наиболее выгодными для корпорации и ее бенефициаров. Конечно, те операции, которые я сочту приемлемыми, будут рекомендованы вами. К примеру, если вы скажете мне, что полагаете целесообразным вложить деньги в новое издание, участок земли или что-либо в таком духе, я буду обязан последовать вашему совету.
И именно в этой части мои услуги будут наиболее полезными для вас. Видите ли, каждая сделка, совершенная нами, будет сопровождаться папкой с документами и корреспонденцией от различных аналитиков рынка ценных бумаг, экспертов по недвижимости или иных специалистов. Так что у меня будет основание для инвестирования. Иногда я мог бы привлекать внешнего аудитора, в обязанности которого входило бы снабжать меня заключением о надежности вложения. Конечно, такой аудитор всегда бы выдавал нужное нам заключение, а не затейливый непонятный отчет с гистограммами и цветными таблицами. Ведь именно подобные вещи поддерживают правдоподобное алиби. Если у кого-нибудь и возникнет вопрос о том или ином вложении, я просто продемонстрирую толстое досье и пожму плечами.
Но, повторюсь, mon ami, пока что мы обсуждаем все в самых общих чертах. Есть много иных способов, которыми я поделюсь с вами и которые позволят вам вести свои дела словно под шапкой-невидимкой. А кроме того, если когда-нибудь вы решите перекачать часть ваших денег обратно — вернуть их в Соединенные Штаты — то есть вообще без документов, то и тут я смогу быть вам полезен.
«Интересно», — подумал я. Этот момент больше всего тревожил меня. Я подвинулся вперед, на самый краешек кушетки, сократив дистанцию между нами до трех футов. А затем сказал, слегка повысив голос:
Читать бесплатно другие книги:
