Злоключения добродетели Сад Маркиз

Я посочувствовала этому достойному господину, утешив его в двойном несчастье, жертвой которого он оказался. Однако он торопился поскорее отправиться в дорогу.

«Благодаря вашим заботам, – сказал Дальвиль, – я чувствую себя немного лучше. Скоро стемнеет, мы успеем дойти до постоялого двора, он в двух лье отсюда, там переночуем, а наутро возьмем лошадей и к вечеру доберемся до моего замка».

Я решила не упускать случая, который, казалось, само Небо посылает мне. С моей помощью Дальвиль поднялся на ноги, и мы отправились в путь. По дороге мне приходилось все время поддерживать усталого путника. Мы сошли с главной дороги и узкими тропинками двигались в сторону Альп. Действительно, уже через два лье мы добрались до постоялого двора, о котором упоминал Дальвиль. Ужин прошел вполне пристойно. После еды мой спутник поручил хозяйке позаботиться обо мне, и та поместила меня на ночлег рядом с собой. Наутро мы взяли напрокат пару мулов с погонщиком. Все время двигаясь в направлении гор, мы и подошли вплотную к границам Дофине.

Дальвиль, мучимый ранами, не мог идти быстро. Это не очень меня стесняло, так как я сама не была привычна к такому тяжелому пути и чувствовала себя не вполне здоровой. Мы остановились в Вирье, где мой покровитель вел себя столь же прилично и сдержанно, и на следующий день продолжили путь в том же направлении. К четырем часам пополудни мы подошли к подножию гор. Дорога становилась почти непроходимой, и Дальвиль наказал погонщику мулов не отходить от меня и оберегать от несчастного случая. Углубившись в ущелье, мы кружили, спускались вниз, поднимались вверх и, пройдя не более четырех лье, настолько удалились от всякого человеческого жилья и от какой-нибудь дороги, что я почувствовала себя на краю света. Смутное беспокойство охватило меня. Блуждая по этим неприступным каменистым тропам, я невольно вспомнила извилистые подступы к монастырю Сент-Мари-де-Буа, и эта приобретенная неприязнь ко всяким затерянным в глуши местам вновь заставила меня содрогнуться. Наконец я заметила какой-то замок, громоздившийся на краю крутой скалы, словно готовый свалиться в страшную пропасть, скорее обитель привидений, чем жилище людей из общества. Казалось, туда нет никакой дороги. Только узкая, усеянная камнями тропинка, пригодная лишь для горных коз, бесконечно извиваясь, вела туда. Долго кружа по ней, мы наконец добрались до замка.

«Вот и мой дом», – произнес Дальвиль, не подозревая, что я уже успела разглядеть замок.

Я удивилась тому, что он выбрал себе столь уединенное жилище, на что Дальвиль довольно резко ответил, что каждый живет там, где может. Его неожиданно грубый тон поразил меня, и мое прежнее спокойствие сменилось каким-то тревожным предчувствием. Когда находишься в беде, ничто не ускользает от твоего внимания, любой пустяк может вдохнуть в тебя жизнь или похоронить все твои надежды. Однако понимая, что отступать некуда, я не подала виду, что волнуюсь. Еще один поворот – и древнее сооружение словно выросло перед нашими глазами. Дальвиль сошел со своего мула, повелев мне последовать его примеру, вернул обоих мулов погонщику и, расплатившись, отпустил того, приказав возвращаться обратно. Этот поступок еще больше настораживал. На этот раз мне не удалось скрыть своего смятения.

Чего вы опасаетесь, Софи, – спросил Дальвиль, когда мы пешком шли к его обиталищу, – вы ведь не за пределами страны. Хоть замок и находится на границе с Дофине, подчиняется он Франции.

«Предположим, что это так, сударь, – отвечала я, – но отчего вам вздумалось поселиться в таком зловещем месте?»

«Зловещем? О нет, – Дальвиль исподтишка наблюдал за мной, – не волнуйся, моя девочка, это не разбойничий притон, хотя люди здесь живут не совсем добропорядочные».

«Ах, сударь, – мой голос задрожал, – вы пугаете меня, куда же вы меня ведете?»

«Я веду тебя в банду фальшивомонетчиков, потаскушка!»

И Дальвиль грубо схватил меня за руку и с силой втолкнул на подъемный мост, который опустился при нашем появлении и тотчас же после нас был убран.

«Мы уже на месте, – продолжил он во дворе, – взгляни на этот колодец. – И Дальвиль указал мне на двух закованных в кандалы обнаженных женщин, которые приводили в движение колесо, качая воду в огромный резервуар. – Вот твои подруги и вот твоя работа. Ты будешь по двенадцать часов в день крутить это колесо, и так же как твои товарки, всякий раз, когда проявишь нерадение в работе, будешь избита самым жестоким образом. Один раз в день тебе будут выдавать шесть унций черного хлеба и миску бобов. Что касается свободы, забудь об этом, тебе никогда ее не видать. Если же ты не выдержишь такой нагрузки и умрешь, тебя сбросят в шахту, которую ты видишь рядом с колодцем, на ее дне уже покоятся тридцать или сорок женщин, тебя же заменит новая раба».

«Великий Боже! – воскликнула я, бросаясь Дальвилю в ноги. – Вспомните, сударь, я спасла вам жизнь; преисполнившись признательности, вы готовы были облагодетельствовать меня, и разве не этого я вправе была от вас ожидать?»

«Что ты подразумеваешь под так называемым чувством благодарности? Так-то ты пытаешься поймать меня в сети? – спросил вместо ответа Дальвиль. – Лучше поразмысли, жалкое создание, какие цели ты преследовала, спасая меня. Из двух возможностей: следовать своей дорогой или прийти ко мне на помощь – ты выбрала ту, на которую вдохновило тебя сердце. То есть ты просто предавалась наслаждению от сознания собственного благодеяния. Так какого же дьявола ты смеешь претендовать на мою благодарность за удовольствие, которое ты сама себе доставила?! И как это тебе взбрело в голову, что человек, который купается в золоте и роскоши, владеющий миллионным состоянием, для которого ничего не стоит прогуляться ради собственного удовольствия в Венецию, соизволит опуститься до того, чтобы быть обязанным какой-то оборванке? Да, ты мне подарила жизнь, но все равно я ничего тебе не должен, ибо ты при этом пеклась лишь о своем наслаждении. Раба, твое дело – работа!

Заруби себе на носу, что цивилизация, подчинившая природу, вовсе не затронула ее естественных законов. Так, природа создала тварей изначально сильных и слабых с намерением, чтобы одни всегда подчинялись другим, подобно тому как ягненок всегда склоняется перед львом, а насекомое – перед слоном. Положение же людей зависит от их сноровки и ума, и их вес в обществе отныне определяется не физической силой, а могуществом денег. Самый богатый становится самым сильным, а самый бедный – самым слабым. Однако при таком изменении характера власти первенство сильного над слабым все равно сохранялось в природе, которой безразлично, кто господствует – самый сильный или самый богатый – и кого заковывают в кандалы – самого слабого или самого бедного.

Что же касается чувства благодарности, за которое ты ратуешь, Софи, то природа его не признает. Она не знает закона, согласно которому наслаждение, испытанное кем-то при оказании некоей услуги другому, должно побудить того другого в знак признательности отказаться от своих естественных прав. Разве встречала ты среди животных, которых мы приручили и которые нам служат, пример такого рода чувствительности? Если я возвышаюсь над тобой своим богатством и могуществом, то естественно ли в моем положении отказываться от своих законных прав в твою пользу лишь на том основании, что ты доставила себе удовольствие, спасая меня, в надежде своей хитростью чего-то от меня добиться? Даже если услуга оказана равным равному, и то душа гордая и возвышенная никогда не унизится до благодарности. Разве не чувствует себя оскорбленным тот, кто принимает благодеяние, и не является ли его унижение достаточной платой тому, от кого исходит услуга? Не тешит ли свое самолюбие человек, испытывающий превосходство над тем, кого он облагодетельствовал? И, если чувство долга задевает гордость того, кто принимает чужую милость, становясь ему в тягость, кто может запретить человеку освободиться от такого рода чувства? Мне неприятно опускать глаза всякий раз, когда я встречаюсь с выжидающим взглядом того, кому я обязан. Таким образом, неблагодарность не порок, а добродетель гордой души. Благотворительность же, напротив, приличествует лишь душе слабой. Раб проповедует ее своему хозяину лишь оттого, что сам нуждается в ней, но тот, кто может позволить себе подчиниться лишь собственным страстям и законам природы, должен тратить силы лишь на то, что способствует его выгоде или наслаждению. Пожалуйста, пусть слабые люди оказывают услуги в свое удовольствие, если им это нравится, но пусть не требуют ничего взамен».

Дальвиль не дал мне времени для ответа, по его приказу двое слуг схватили меня, сорвали одежду и заковали в цепи, как тех несчастных женщин; с этого мгновения я должна была включиться в их мучительное занятие. Мне даже не дали передохнуть после долгого изнурительного пути. Не прошло и четверти часа, как вокруг этого рокового колеса собралась вся банда фальшивомонетчиков во главе со своим вожаком. Мошенники закончили свою урочную работу и пришли поглазеть на меня. Позорное клеймо, незаслуженно осквернившее мое многострадальное тело, вызвало у них взрыв насмешливых замечаний. Они грубо ощупали все, что я, помимо своей воли, предоставляла им в полное распоряжение, сопровождая свои действия язвительными ухмылками и издевательствами. Наконец эта мучительная сцена закончилась, и они отошли в сторону. Тогда Дальвиль вооружился хлыстом из бычьей кожи, который был всегда у него под рукой, и, размахнувшись, нанес мне пять или шесть сокрушительных ударов по всему телу.

«Вот как с тобой здесь будут обращаться, мошенница, – сказал он, – и упаси тебя Бог уклоняться от своих обязанностей! Я наказываю тебя не за какую-либо провинность, а лишь для того, чтобы показать, как я обхожусь с теми, кто увиливает от работы».

Каждый удар ранил меня до крови, никогда еще я не испытывала такой острой боли, ни от побоев де Брессака, ни от рук грубых монахов. Испуская громкие крики, я билась в цепях, однако судороги и стенания лишь вызывали взрывы хохота у чудовищ, с интересом наблюдавших за моими мучениями. Так я смогла убедиться на своем горьком опыте, что, помимо тех, кто забавляется чужими страданиями, утоляя жажду мести или теша свои извращенные сластолюбивые фантазии, существуют люди другого сорта, чье варварство простирается до того, чтобы упиваться мучениями ближнего исключительно ради услады собственной гордыни и просто безжалостного любопытства. А значит, человек, изначально скверный, остается таковым и в исступлении своих страстей, и в спокойном состоянии; и в том и в другом случае он испытывает преступное наслаждение, наблюдая за зрелищем боли и страдания себе подобного.

Неподалеку от колодца располагались три темные конуры, закрывавшиеся на засов, как тюремные камеры. Один из слуг отвязал меня и указал на мою келью, я поплелась туда, получив от него обещанную порцию воды, бобов и хлеба.

Оставшись одна, я наконец осознала весь ужас своего теперешнего положения. «Возможно ли, – размышляла я, – чтобы в мире существовали люди, настолько черствые, что им удалось задушить в своих сердцах всякое чувство благодарности, этой высокой добродетели, которой я готова была служить с великой радостью, лишь бы только нашлась благородная душа, позволившая мне проявить ее. Тех же, кто бесчеловечно отвергает чувство признательности, можно смело назвать чудовищами».

Проливая слезы, я была занята этими размышлениями, когда дверь моего карцера неожиданно отворилась. На пороге стоял Дальвиль. Не произнеся ни слова, он поставил на пол свечу, освещавшую его лицо, набросился на меня и, не обращая внимания на попытки сопротивления, овладел своей жертвой, отвечая пинками и пощечинами на все возражения и мольбы. Грубо удовлетворившись, он поднялся, забрал свечу и исчез, заперев за собой дверь. Возможно ли представить большую степень падения? Чем отличается такой человек от дикого лесного зверя?

Настал час подъема; мне не удалось отдохнуть ни минуты, однако наши камеры открыли, и нас снова заковали в кандалы и погнали на работу. Моими подругами по несчастью оказались две девушки лет двадцати пяти – тридцати, огрубевшие и обезображенные тяготами непосильного труда, но сохранившие следы былой красоты. Фигуры их еще не утратили стройности, у одной были великолепные волосы. Из печального рассказа девушек я узнала, что обе в свое время были любовницами Дальвиля, одна – в Лионе, другая – в Гренобле, что он привез их в это ужасное место, где каждая жила по нескольку лет на правах его возлюбленной, после чего в благодарность за радости, которые они ему дарили, он приговорил девушек к каторжному труду. Теперь в замке проживала очередная его пассия, более удачливая, чем предыдущие, поскольку ей, вероятно, предстояло сопровождать Дальвиля в Венецию, куда он намеревался вскоре отправиться в случае удачного завершения очередной финансовой аферы.

Дело в том, что этот мошенник недавно переправил в Испанию крупную партию фальшивых монет, с тем чтобы перевести их в Италию в виде векселей. Дальвиль вовсе не был заинтересован везти в Венецию свое золото, поскольку метод его состоял в том, чтобы посылать фальшивые деньги не в ту страну, где он собирался жить. В городе, где он желал обосноваться, он имел на руках переводной вексель из другой страны, который благополучно обменивал на настоящие наличные деньги. Его ловкий маневр до сих пор оставался неразгаданным, а поэтому фальшивый капитал по-прежнему оставался надежно помещенным. Однако в любую минуту махинация могла потерпеть провал, и желанный отъезд, на который так надеялся Дальвиль, полностью зависел от успеха этой последней сделки, а в нее была вложена большая часть его состояния. Если его фальшивые пиастры и луидоры сойдут в Кадисе за настоящие и он сумеет получить за них безупречные векселя, оформленные на Венецию, то будет обеспечен до конца своих дней. Если же жульничество будет раскрыто, мошенник рисковал быть вздернутым на виселице, чего, впрочем, вполне заслуживал. Узнав все эти подробности, я втайне надеялась, что на этот раз всевидящее Провидение не оставит безнаказанными преступления этого беспримерного негодяя, и мы втроем будем отомщены.

В полдень нам устраивали двухчасовую передышку, и каждая могла пообедать и отдохнуть в своей каморке. Ровно в два часа нас снова сажали на цепь и заставляли крутить колесо до темноты. При этом нам было строго-настрого запрещено входить в замок. Пять месяцев в году нас держали голыми. Это было обусловлено разными причинами – и нестерпимой жарой, и непосильной работой, и, как уверяли мои товарки, постоянной готовностью к ударам, которыми время от времени награждал нас неукротимый в своей жестокости хозяин. На зиму нам выдавали пару штанов и теплую фуфайку, плотно обтягивающую фигуру, чтобы облегчить безжалостному палачу доступ к нашим измученным телам. В мой первый рабочий день я не видела Дальвиля; он появился в моей камере только к полуночи и вел себя так же, как накануне. Я попыталась воспользоваться случаем, чтобы молить его о смягчении моей участи.

«А по какому, собственно, праву, – возразил мне этот варвар, – лишь на том основании, что мне вздумалось удовлетворить с тобой свою мимолетную прихоть? Разве я вымаливал у твоих ног какие-то милости? За что ты требуешь от меня вознаграждения? Я не добиваюсь твоего согласия, я просто беру и не считаю, что, пользуясь твоими услугами, должен что-то тебе взамен. Речь идет не о любви – это чувство незнакомо моему сердцу. Я пользуюсь женщиной по необходимости, подобно тому, как по нужде используют ночной горшок. Я подчиняю ее своим желаниям лишь с помощью денег или силой, никогда не проявляя по отношению к ней ни почтения, ни нежности. Сам я в свою очередь не рассчитываю на взаимность, а требую лишь полного повиновения; таким образом, в этих отношениях нет места признательности. Или, по-твоему, вор, который в темном лесу вырвал у некоего субъекта кошелек по той простой причине, что оказался сильнее, должен испытывать некоторую неловкость за убыток, который только что причинил? Так же обстоит дело и с виной перед женщиной: обида, нанесенная ей, является лишь поводом осыпать ее новыми оскорблениями, но никак не основанием для возмещения ее потерь».

Закончив монолог, Дальвиль удовлетворил свою похоть и сразу же после этого вышел, оставив меня наедине с моими горькими размышлениями.

К вечеру он пришел проверить, как мы работаем, и, сочтя, что мы не накачали нужного количества воды, схватился за свой кнут и исхлестал до крови всех трех. Меня он щадил не больше других, что не помешало ему в ту же ночь нанести мне очередной визит. Я показала ему свежие следы побоев и дерзнула напомнить, как когда-то я разорвала свое белье, чтобы перевязать его собственные раны. Однако Дальвиль ответил на мои жалобы лишь градом пощечин и ругательств и, как обычно, получив свое, молча удалился. Так продолжалось около месяца, после чего я заслужила от своего палача милость не быть больше подверженной страшной пытке терпеть его похотливые притязания. Правда, жизнь моя от этого нисколько не переменилась, у меня не прибавилось ни привилегий, ни придирок.

Это невыносимое существование длилось целый год. Вскоре по всему замку разнеслась весть о том, что Дальвиль получил из Венеции долгожданные векселя и теперь готовился переправить дополнительную партию фальшивых монет на огромную сумму, которая уже обеспечена надежными векселями. Нужные бумаги по первому требованию Дальвиля будут отправлены в Венецию.

Негодяй и не надеялся на столь блестящий успех. Так он становился владельцем многомиллионного состояния, а я – свидетельницей еще одного примера процветания зла и наказания добродетели. Демонстрируя очередное зрелище торжествующего порока, Провидение, казалось, преподносит мне новый урок.

Дальвиль готовился к отъезду. Накануне вечером он зашел меня навестить, чего с ним давно уже не случалось. Он сам объявил и о своей непредвиденной удаче, и о предстоящем отбытии. Бросившись ему в ноги, я страстно молила даровать мне свободу и дать немного денег, чтобы я могла добраться до Гренобля.

«В Гренобле ты меня выдашь властям».

«Хорошо, сударь, – сказала я, орошая его колени слезами, – клянусь вам, что не поеду туда. Чтобы вы сами могли убедиться в моем молчании, соблаговолите взять меня с собой в Венецию, может быть, там я встречу людей менее жестокосердных, чем у себя на родине. Если вы будете столь великодушны, что вернете мне свободу, я клянусь вам всем святым, что у меня есть, никогда вам больше не докучать».

«Я не дам тебе ни одного экю, – ответил этот непревзойденный мерзавец, – все, что зовут милосердием, состраданием, благотворительностью, глубоко чуждо моей натуре. Если бы меня озолотили втрое больше, чем теперь, я все равно не подал бы и полденье какому-то жалкому бедняку. На этот счет я придерживаюсь твердых принципов и не намерен от них отступать. Бедность заложена в основе естественного порядка вещей. Создавая сильных и слабых, природа продемонстрировала свою приверженность к неравенству. Даже теперь, когда цивилизация пытается привнести некоторые изменения в законы природы, неравенство сохраняется в нетронутом виде. Бедному достается роль слабого, а богатому – сильного; я уже говорил тебе об этом. Облегчить участь бедного – значит нарушить установленный порядок и восстать против велений самой природы, то есть опрокинуть равновесие, лежащее в основе величественной вселенской гармонии. Стараясь распространить в обществе столь опасное для него равенство, мы потворствуем лени и апатии, приучаем бедняка обворовывать богатого, когда последнему почему-либо захочется отказать ему в помощи. Постепенно это может войти в привычку, и бедный разучится работать, получая различные блага без труда».

«О сударь, какие бесчеловечные принципы! Вы бы не произносили столь жестоких речей, если бы не были всегда так богаты».

«Я далеко не всегда был богат, но я сумел укротить судьбу, попирая ногами призрачную химеру добродетели, которая не сулит ничего, кроме больницы и виселицы; я вовремя понял, что вера, благодетельность и человечность – это не более чем камни преткновения на пути к счастью, и выстроил свое благополучие на обломках людских предрассудков. Я насмехался и над божественными и над человеческими законами, всегда приносил в жертву слабого, если он попадался на моем пути, и вот так, шаг за шагом, злоупотребляя чистосердечием и доверчивостью простачков, разоряя бедных и обворовывая богатых, я поднимался по крутым ступенькам воздвигнутого мной храма. Что помешало тебе поступить так же? Твоя фортуна была в твоих руках, но ты предпочла ей некую мифическую добродетель. И что же, утешила она тебя в минуты лишений, которые ты претерпела по ее вине? Твое время ушло, удача безвозвратно потеряна, тебе ничего не остается, как оплакивать свои заблуждения, пытаясь найти в твоем призрачном мире утраченное счастье».

Закончив свою речь, Дальвиль грубо набросился на меня. Он был мне так отвратителен, его бесчеловечные взгляды вызвали во мне такую ненависть, что я изо всех сил отбивалась; он ужесточил свои атаки, но и это не помогло; он осыпал меня градом ударов – и вновь не добился победы, пыл его угас, и лишь досада проигравшего сражение безумца вознаградила меня за все его оскорбления.

На следующий день перед своим отъездом этот мерзавец устроил сцену, по своему варварству превосходящую все ужасы, о которых можно прочесть в летописях времен правления Андроника, Нерона, Венцеслава или Тиберия. Все люди в замке считали, что нынешняя возлюбленная последует за ним, ведь он приказал ей облачиться в дорожное платье. Но в последнюю минуту, когда уже пора было садиться на лошадь, Дальвиль неожиданно подвел ее к нам.

«Вот твое место, презренная тварь, – сказал он своей подруге, приказывая ей раздеться, – мне хотелось бы, чтобы товарищи почаще вспоминали обо мне, и потому я оставляю им в залог дружбы женщину, в которую, по их мнению, был сильнее всего влюблен. Впрочем, для работы здесь вполне достаточно трех. К тому же я отправляюсь в опасное путешествие, где мне наверняка понадобится оружие, думаю, стоит проверить мои пистолеты на ком-нибудь из вас».

С такими словами Дальвиль зарядил один из пистолетов и приставил его по очереди к груди каждой из трех рабынь, крутивших колесо, и наконец остановил выбор на одной из своих давних любовниц.

«Отправляйся в ад, – сказал он, стреляя, – ступай и донеси весть обо мне в мир иной. Передай дьяволу, что Дальвиль, самый богатый злодей на земле, плюет на него, бросая вызов и черту, и деснице Божьей!»

Несчастная скончалась не сразу, она еще долго билась в конвульсиях, гремя цепями. Гнусный негодяй с восторгом наблюдал за страшным зрелищем. Наконец он высвободил тело из цепей, поместив на освободившееся место свою последнюю пассию, не отказав себе в удовольствии понаблюдать, как та сделает три-четыре круга и получит от его руки дюжину ударов дежурного хлыста. Лишь насладившись этими зверствами, омерзительный подлец сел на лошадь, сопровождаемый двумя слугами, и навсегда исчез с наших глаз.

После отъезда Дальвиля порядки в замке резко изменились. Его преемник, человек добрый и здравомыслящий, тотчас же приказал снять нас с цепи.

«Эта работа не подобает слабому и нежному полу, – сочувственно говорил он, – машину должны приводить в движение животные. Ремесло наше и так достаточно преступное, зачем же оскорблять Всевышнего беспричинной жестокостью?»

Он поселил нас в замке, вернул подруге Дальвиля все права и обязанности, которыми она пользовалась прежде, ничего не требуя взамен. Меня и мою товарку поместил в мастерскую, где мы занимались чеканкой монет – работой гораздо менее утомительной, чем прежняя, за которую мы к тому же были вознаграждены прекрасными комнатами и отличной едой.

Через два месяца преемник Дальвиля – его звали Ролан – сообщил нам о благополучном прибытии своего собрата в Венецию. Обосновавшись в Венеции, Дальвиль реализовал свои планы и теперь наслаждался всеми благами, о которых можно было только мечтать.

Однако судьба его заместителя оказалась иной, ведь несчастный Ролан даже в своем ремесле сумел остаться порядочным, а этого было более чем достаточно для его погибели. И вот в один прекрасный день, когда в замке все было спокойно – ведь под началом доброго хозяина даже преступная работа выполняется с радостью, – замок был внезапно окружен, ворота взломаны, какие-то люди переправились через ров, и, прежде чем наши товарищи успели подумать об обороне, замок оказался во власти сотни всадников конной стражи. Сопротивление было бесполезно, пришлось сдаться. Нас, как диких зверей, заковали в кандалы, привязали к лошадям и отправили в Гренобль.

«О Небо, – думала я в воротах Гренобля, – неужели это и есть тот самый город, где я имела глупость искать счастья?»

Процесс над бандой фальшивомонетчиков прошел быстро. Вскоре все были приговорены к повешению. Увидев клеймо на моем плече, судебные власти даже не дали себе труда меня допрашивать. И меня бы постигла та же печальная участь, что и других, если бы я не вызвала чувство сострадания у одного известного члена магистрата, являющего собой честь и совесть гренобльского суда. Это был неподкупный судья, достойный гражданин и просвещенный философ[1] . Память о его гуманности и справедливости должна навсегда сохраниться в сердцах потомков, а его почтенное имя должно быть запечатлено золотыми буквами в храме Правосудия. Он меня выслушал, более того, поверив в мою искренность и убедившись в неподдельности моих страданий, он утешал меня, проливая слезы сочувствия. О великий человек, разреши отдать тебе дань уважения, ведь признательность обездоленной вовсе не станет для тебя обременительной, а радость от встречи с твоим благородным сердцем навсегда останется самым сладким воспоминанием ее израненной души.

Господин С. согласился стать моим адвокатом. Итак, мои жалобы были услышаны, рыдания нашли отклик в душах, способных сопереживать, а великодушие и красноречие моего защитника смягчили даже каменные сердца. Кроме того, свидетельские показания остальных фальшивомонетчиков, уже приговоренных к смертной казни, оказались для меня благоприятны, что значительно поддержало рвение благородного защитника, принявшего такое живое участие в моей судьбе. Судьи признали, что я действовала по принуждению, а потому не совершила никакого преступления; с меня были сняты все обвинения, и я оказалась на свободе. Мой покровитель оказал мне и другую бесценную услугу, добившись сбора пожертвований в мою пользу. Сумма составила около ста пистолей. Казалось, наконец, я дождалась счастливых времен, когда мои предчувствия сбываются, и я уже готова была поверить, что настал конец моим мукам, однако Провидение не замедлило убедить меня в обратном.

Выйдя из тюрьмы, я поселилась на постоялом дворе напротив моста через Изер. Господин С. посоветовал мне остаться там на некоторое время, пока я буду подыскивать себе какую-нибудь службу в Гренобле. Если же у меня ничего не получится, я могу вернуться в Лион с рекомендательными письмами, которые он мне любезно предоставил. На второй день проживания в этой гостинице, сидя за табльдотом, я обнаружила, что стала объектом пристального внимания некой полной, богато одетой дамы, которую все называли баронессой. Я в свою очередь присмотрелась, и мне показалось, что я ее знаю. Мы подошли друг к другу и обнялись, как старые знакомые, хотя и не могли вспомнить, где мы встречались. Наконец тучная баронесса отвела меня в сторону.

«Софи, – обратилась она ко мне, – если не ошибаюсь, именно вас я десять лет назад спасла из Консьержери. Неужели вы не помните Дюбуа?»

Мало обрадованная подобным открытием, я все же старалась держаться вежливо, помня, что имею дело с самой ловкой и проницательной женщиной во Франции, от которой не ускользнешь. Дюбуа была сама учтивость, она сказала, что вместе со всем городом интересовалась ходом судебного процесса, но не знала, что дело касается именно меня. Проявив обычную слабость, я позволила отвести себя в комнату Дюбуа и рассказала этой женщине историю своей жизни.

«Бедная моя подружка, – обняла она меня снова, – хочу поговорить с тобой откровенно. Спешу сообщить тебе, что я разбогатела, и все, чем владею, – к твоим услугам. Взгляни, – Дюбуа стала раскрывать передо мной шкатулки, полные золота и бриллиантов, – вот плоды моей изворотливости. Если же я, подобно тебе, поклонялась бы идолу добродетели, то уже давно была бы повешена или томилась бы в тюрьме».

«О сударыня, – ответила я, – если своим благополучием вы обязаны лишь преступлениям, то всевидящее око Провидения, которое в конце концов каждому воздаст по справедливости, не позволит вам долго пользоваться нечестно нажитым».

«Ошибаешься, – возразила Дюбуа, – краткий миг передышки вскружил тебе голову, и ты вновь впадаешь в заблуждение, считая, что Провидение всегда на стороне добродетели. Для поддержания всеобщего равновесия Провидению безразлично, что один предается пороку, а другой – добродетели, его заботит лишь то, чтобы соотношение порока и добродетели оставалось неизменным, а такая мелочь, как то, какую стезю выбирает конкретный человек, нисколько его не волнует. Послушай меня, Софи, слушай внимательно, у тебя светлая головка, и мне хочется наконец-то убедить тебя.

Речь идет не о том, что, выбирая между добром и злом, человек может прийти к счастью, ибо и добродетель и порок не более чем различные способы поведения в обществе. Таким образом, вопрос не в том, какому из путей следовать, а в том, чтобы выйти на столбовую дорогу, ибо тот, кто удаляется от главной дороги, всегда не прав. В мире, где торжествует добро, я посоветовала бы тебе держаться добродетели, поскольку за нравственное поведение ты была бы вознаграждена по заслугам. Однако в нашем испорченном мире я всегда буду рекомендовать тебе порок. Кто не желает следовать проторенной дорожкой, обречен на гибель: всякий встречный его толкает и оттесняет как самого слабого и беззащитного и у него нет никаких шансов выжить. Напрасно законы пытаются установить некий порядок и призывают нас к добродетели. Слишком несовершенные, чтобы в этом преуспеть, законы способны лишь на мгновение увести от торной дороги, протоптанной миллионами, но никогда не заставят окончательно с нее сойти. Когда общие интересы людей направлены в сторону порока, тот, кто не желает развращаться вместе со всеми, будет плыть против течения. А разве может быть счастлив тот, кто вечно противостоит большинству? Ты можешь мне возразить, что порок в равной мере вреден всем. Я могла бы с тобой согласиться, если бы порочных и добродетельных людей было хотя бы поровну: в таком случае выходки одних, очевидно, задевали бы интересы других. Но наше общество прогнило до такой степени, что мои недостойные поступки подталкивают другого человека, не менее бесчестного, к очередному обращению к пороку; таким образом, его злые дела компенсируют нанесенный мной ущерб и мы оба оказываемся счастливыми. Вибрация становится всеобщей, начинается цепная реакция взаимных толчков и ответных ударов, когда каждый мгновенно наверстывает упущенное, вновь и вновь завоевывая утраченное счастье. Порок опасен лишь для добродетели, которая настолько застенчива и щепетильна, что не решается ни на какое сопротивление. Когда же она будет окончательно изгнана с нашей земли, у порока не останется конкурентов и он станет порождать новые и новые детища, жажда добродетели же не возродится никогда. Могут ли мне привести примеры благотворного влияния добродетели? Пустое словоблудие, годное лишь слабым и никчемным и бесполезное для тех, кто благодаря своей энергии и предприимчивости обходится собственными силами в борьбе с превратностями капризной судьбы. Да разве ты можешь не проигрывать, милая девочка, если упрямо движешься в обратном направлении, наперекор всеобщему пороку? Отдайся воле волн, и, по моему примеру, достигнешь желанной гавани. Ведь плывущий вверх по реке, против течения, никогда не движется быстрее плывущего вниз, ибо один противится потоку, а другой покоряется ему.

Ты всегда ссылаешься на Провидение, которое устанавливает высшую справедливость, а значит, благоприятствует добродетели. Но не дает ли оно тебе бесчисленные примеры несправедливости и беспорядка? Неужели, по-твоему, оно проявляет особое пристрастие к добру, когда насылает на людей войну, голод и чуму, наполняя вселенную злобой и пороком? Отчего ты ожидаешь, что оно непременно осудит злых людей, если оно само действует исключительно их методами? Впрочем, разве не по его воле весь мир держится на хаосе и преступлениях? Не на его ли примере мы убеждаемся в предпочтительности зла? Не от него ли исходят тончайшие движения наших чувств, не в его ли ведении все наши мысли? В таком случае можно ли утверждать, что оно пожелало бы наделить человека склонностями, которые само же сочло предосудительными? Итак, если пороки верно служат всевидящему Провидению, зачем нам желать что-то им противопоставить, по какому праву можем мы ратовать за их искоренение и что может помочь нам устоять перед их натиском? Будь в мире чуть побольше философии, в нем вскоре все встало бы на свои места, и тогда законодатели и магистраты уразумели бы, что пороки, которые они столь сурово наказывают, куда полезнее и выгоднее для общества, чем жалкие добродетели, к которым они тщетно призывают, ничем их не вознаграждая».

«Допустим, я оказалась бы слишком слабой и поддалась вашим уговорам, сударыня, – ответила я коварной искусительнице, – но как спастись от угрызений совести, что ежеминутно рождались бы в моем сердце?»

«Угрызения совести – это химеры, Софи, – перебила меня Дюбуа, – не что иное, как жалкий лепет бесхарактерной и немощной души, у которой недостает смелости их подавить».

«Подавить? Но как это возможно?»

«Нет ничего проще, ведь раскаяние вызывают лишь те поступки, которые еще не вошли в привычку. Почаще совершай те из них, что порождают у тебя угрызения совести, – и вскоре тебе без труда удастся их заглушить. Противопоставь им пламя страстей и могущественные законы личного интереса, и они рассеются как дым. Угрызения совести не свидетельствуют о преступлении, они лишь указывают на мягкость и податливость души. Если бы вышел абсурдный указ, запрещающий покидать пределы этой комнаты, ты бы тоже не избежала угрызений совести, выходя отсюда, как бы уверена ни была, что не совершила при этом ничего дурного. Таким образом, мы убедились в том, что не только преступление влечет за собой угрызения совести. Если же учесть и то, что преступление не только не противоречит фундаментальным законам природы, но с необходимостью из них вытекает, становится ясно, что подавить в себе угрызения совести ничуть не труднее, чем нарушить нелепый приказ не выходить из этой комнаты. Для начала стоит проанализировать то, что люди понимают под преступлением. На поверку это оказывается не чем иным, как нарушением их местных обычаев и национальных нравов. А значит, то, что считается сегодня преступлением во Франции, перестает являться таковым на расстоянии каких-нибудь ста лье от ее границ. Воистину, не существует такого поведения, которое по всей территории земного шара равно расценивалось бы как злодеяние, а значит, нет никаких объективных признаков, указывающих на совершение преступления, ибо все зависит от субъективных мнений и географических условий. Установив эту простую истину, нелепо стремиться к служению добродетели, которая где-то является пороком, и избегать преступлений, которые при другом климате почитаются как благие дела. Теперь я тебя спрашиваю, может ли человек при зрелом размышлении испытывать угрызения совести, когда ради собственного удовольствия или выгоды совершит у себя на родине противозаконный поступок, который однако в Китае или Японии считается весьма достойным? И, если у него хоть немного философский склад ума, разве будет он страдать от такого надуманного отличия? Итак, угрызения совести – это не более чем защитная реакция против запретов, а вовсе не против того или иного действия, и любой здравомыслящий человек рассудит, что куда мудрее покончить с ними, нежели продолжать вскармливать их в своем сердце. Нужно выработать в себе привычку совершать предосудительные поступки, вызывающие в нас угрызения совести, предварительно изучив нравы и обычаи народов, населяющих землю; затем надо стараться совершать эти поступки снова и снова, какими бы преступными они ни казались, пока светоч разума не истребит угрызения совести – это злополучное порождение невежества, трусости и неправильного воспитания. Вот уже тридцать лет, Софи, как бесконечная цепь преступлений и пороков ведет меня к богатству и успеху. Я уже близка к достижению заветной цели, еще два или три точных удара – и вместо прозябания в нищете, в которой я была рождена, я смогу получать пятьдесят тысяч ежегодной ренты. Может, ты думаешь, что, делая свою блестящую карьеру, я хоть раз укололась о шипы угрызений совести? Напрасно ты надеешься на это: мне эти муки незнакомы. Если бы даже какая-нибудь страшная катастрофа низвергла меня с вершины в бездну, я бы и тогда не опустилась до подобной слабости. Я бы сетовала на людскую злобу или на собственную нерасторопность, но всегда оставалась бы в ладах со своей совестью».

«Пусть будет так, – отвечала я, – попробуем рассуждать, следуя вашим же принципам. На каком основании вы полагаете, что моя совесть должна быть столь же закаленной, как ваша, если она не была приучена с детских лет преодолевать так называемые нравственные предрассудки? Отчего вы добиваетесь, чтобы я, наделенная отличной от вас душевной организацией, безоговорочно приняла вашу систему жизненных ценностей? Вы допускаете, что в природе существует некое разумное соотношение добра и зла, а значит, для поддержания баланса необходимо, чтобы определенное число людей служило идеалам добра, в то время как другой разряд людей предавался бы пороку. Таким образом, даже следуя вашим же нравственным правилам, мой выбор не противоречит интересам природы. Так не требуйте же, чтобы я свернула с пути, к которому призывает мой внутренний голос, и не навязывайте ваш образец счастья: он не годится для меня. Впрочем, не стоит обольщаться: бдительные законы не позволят преступникам долго наслаждаться покоем. Пример тому вы видели собственными глазами. Из пятнадцати фальшивомонетчиков спаслась только я одна, остальные же мошенники, среди которых я имела несчастье оказаться, позорно и бесславно погибли».

«И это ты называешь позором? Что значит бесчестье для человека, отвергающего всяческие принципы? Когда все мосты сожжены, честь – не более чем предрассудок, репутация – нечто зыбкое и туманное, а будущее – иллюзия, не все ли равно, где погибнуть: на эшафоте или в собственной постели? В мире существуют две разновидности злодеев. Первые, наделенные огромным состоянием и неограниченной властью, надежно защищены от трагической развязки, тогда как другие, попав в руки правосудия, никак не могут ее избежать. У этих последних, рожденных в нищете, голова соображает, и они хорошо понимают, что перед ними лишь два пути: богатство или эшафот. Если им удастся добиться удачи – они получат все, о чем мечтали, если же на их долю выпадет лишь позорная смерть, то сожаления неуместны, так как им все равно нечего было терять. А поэтому закон бессилен в борьбе со злом, ибо мерзавцы, достигшие власти и могущества, благополучно уклоняются от его карающего меча; те же несчастные злодеи, которые не имеют ничего, кроме своих страданий, не должны опасаться суровости правосудия, поскольку казнь для них явится лишь избавлением от мук нищеты и бесправия».

«И вы полагаете, что небесное правосудие оставит в лучшем мире безнаказанным того, кто не гнушался преступлениями здесь, на земле?»

«Я полагаю, что если бы на небесах действительно существовал Бог, то на земле было бы меньше зла. Но все мы свидетели тому, что в мире господствует хаос и злоба, а это значит, что-либо подобное вершится по воле Бога, либо он не в силах этому воспрепятствовать. В любом случае я отказываюсь от благоговейного трепета перед Богом, который просто-напросто слаб или зол, я без страха презираю его и смеюсь над его громами и молниями».

«От ваших слов, сударыня, меня бросает в дрожь, – поднялась я, чтобы уйти, – простите, но я не в силах далее выслушивать ваши бездоказательные суждения и богохульства».

«Не торопись, Софи, раз мне не удается одержать победу над твоим рассудком, я, по крайней мере, попробую обольстить твое сердце. Я нуждаюсь в твоей помощи, не отказывай мне в небольшой услуге. Вот сто луидоров, я на твоих глазах откладываю их в сторону. Они будут принадлежать тебе, как только моя затея благополучно реализуется».

Инстинктивно повинуясь врожденной склонности к добродетели, я, не раздумывая, попросила Дюбуа пояснить, о чем идет речь, надеясь сделать все, что в моих силах, для предотвращения готовящегося преступления.

«Итак, слушай внимательно, – начала Дюбуа. – Заметила ли ты молодого купца, приехавшего сюда из Лиона? Он уже третий день обедает за нашим столом».

«Господина Дюбреля?»

«Совершенно точно».

«И что же?»

«Он влюбился в тебя, и сам мне признался в этом. К тому же мне известно, что рядом с его кроватью стоит сундучок, где он держит шестьсот тысяч франков в золоте и ценных бумагах. Я позабочусь о том, чтобы он поверил: ты согласна его выслушать. Сделаешь вид, что увлечена; какая тебе разница? Я склоню его к мысли предложить тебе загородную прогулку и внушу, что там, на лоне природы, ваши дела продвинутся. Ты его развлечешь и будешь удерживать по возможности дольше, а я тем временем его обворую. В мои планы не входит немедленное бегство. Пока все, что я заполучу, не переправят в Турин, я останусь в Гренобле. Более того, мы употребим все возможные приемы, чтобы отвлечь от нас подозрения, и сделаем вид, что помогаем вести расследование, поэтому он нисколько не удивится, когда я объявлю о своем отъезде. Ты последуешь за мной, и, как только мы очутимся в Пьемонте, я тут же отсчитаю тебе обещанные сто луидоров».

«Я согласна, – ответила я Дюбуа, твердо решив предупредить несчастного Дюбреля о мошеннической проделке, замышлявшейся против него, и, чтобы получше обмануть злодейку, добавила: – Однако вы не учли, сударыня, что Дюбрель влюблен в меня, значит, предупредив его, а тем более уступив ему, я сумею сорвать куда более солидный куш, чем тот, что вы мне предлагаете за предательство».

«Вот это ответ! – воскликнула Дюбуа. – Кажется, я начинаю верить, что ты одарена еще большим талантом к преступлению, чем я сама. Ну, что же, – продолжила она, что-то подписывая, – вот тебе вексель на тысячу луидоров, попробуй-ка теперь отказаться».

«Все же я еще побаиваюсь, – сказала я, принимая от Дюбуа чек, – но помните, сударыня, что моя покладистость объясняется лишь моим бедственным положением, а также желанием угодить вам».

«Я предпочла бы приписать подобную заслугу твоему благоразумию, – заметила Дюбуа. – Тебе нравится ссылаться на нищету, что ж, дело твое, скажу тебе одно: слушайся меня – и в накладе не останешься».

Итак, как было условлено, я в тот же вечер начала кокетничать с Дюбрелем и вскоре убедилась в его расположении.

Надо заметить, что я оказалась в весьма затруднительном положении. С одной стороны, я бы ни за что на свете не пошла на преступление, даже если бы могла на нем заработать в три раза больше. С другой стороны, мне была глубоко противна мысль о том, что, выдавая Дюбуа, я могу послать на эшафот женщину, которой десять лет назад была обязана свободой. Мне хотелось воспрепятствовать преступлению, при этом не изобличая его, и, имей я дело с менее законченной негодяйкой, чем Дюбуа, я бы наверняка в этом преуспела. Итак, я приняла свое решение, не ведая того, что тайные козни этой страшной женщины не только расстроят все мои добропорядочные замыслы, но и заставят пожалеть о том, что я дерзнула их вынашивать.

В назначенный для прогулки день Дюбуа пригласила нас обоих отобедать у нее в комнате. Мы приняли приглашение, и обед состоялся. Затем мы с Дюбрелем спустились вниз, чтобы сесть в экипаж. Дюбуа не пошла нас провожать, и таким образом я получила возможность переговорить с Дюбрелем несколько минут с глазу на глаз.

«Сударь, у нас мало времени, слушайте меня внимательно. Вам надлежит тихо, без всякой огласки, точно исполнить все мои предписания. Есть ли у вас в этой гостинице человек, которому вы полностью доверяете?»

«Да, это мой молодой компаньон. Я могу на него положиться как на самого себя».

«Отлично, сударь. А теперь извольте немедленно приказать ему не покидать вашу комнату, пока мы будем на прогулке».

«Но ключ от комнаты я держу в кармане, что означает эта излишняя предосторожность?»

«Сударь, дело обстоит куда серьезнее, чем вы думаете. Умоляю вас, прислушайтесь к моему совету, иначе я никуда с вами не поеду. Женщина, от которой мы только что вышли, – отъявленная злодейка, она устроила нашу прогулку с единственной целью: чтобы ей удобнее было вас обокрасть. Поторопитесь, сударь, она за нами наблюдает. Эта опасная преступница не остановится ни перед чем. Передавайте побыстрее ключ вашему другу, и пусть он, желательно в сопровождении еще нескольких человек, дежурит в вашей комнате до тех пор, пока мы не вернемся. Все остальное я вам объясню, как только мы сядем в экипаж».

Дюбрель выслушивает меня, пожимает мне руку в знак благодарности и, следуя моим наставлениям, мчится отдавать распоряжения. Он возвращается, мы отъезжаем, по пути я разворачиваю перед ним всю картину задуманного преступления. Молодой человек выразил мне глубочайшую признательность за оказанную услугу. Он умолял рассказать правду о моей жизни, уверяя, что ничто из пережитого мною не способно его оттолкнуть и ничто не поколеблет его решения предложить мне свою руку и состояние.

«Мы люди одного круга, – говорил Дюбрель. – Я, как и вы, происхожу из купеческой семьи. Мои дела пошли в гору, ваши – окончились неудачей, и я был бы счастлив хотя бы отчасти облегчить те суровые испытания, которые несправедливо обрушила на вас злая судьба. Подумайте над моим предложением, Софи; я человек свободный и независимый, вскоре я перееду в Женеву, чтобы разместить там большую часть своего капитала, сохранившегося благодаря вашим стараниям. Вы последуете за мной. По прибытии в Женеву станете моей супругой и возвратитесь в Лион уже в этом качестве».

Предложение этого благородного человека было для меня столь лестным, что я не могла его отвергнуть. Однако прежде чем согласиться, я сочла своим долгом напомнить Дюбрелю обо всем, в чем в дальнейшем он мог бы раскаиваться. Оценив мою деликатность, он не стал торопить меня с ответом. За что же такое наказание, отчего всякий раз удача улыбается мне лишь для того, чтобы заставить еще живее ощутить боль от невозможности ее удержать, и отчего Провидению всегда угодно, чтобы любое доброе побуждение сердца неминуемо ввергало меня в пропасть?!

Наша беседа продолжалась; мы отъехали на два лье от города и уже собирались выйти из экипажа и насладиться прогулкой на свежем воздухе вдоль берега Изера, когда неожиданно Дюбрель сообщил мне, что очень плохо себя чувствует. Он вышел из экипажа и тут у него начались страшные приступы рвоты. Я быстро усадила его обратно, и мы помчались в Гренобль. Состояние Дюбреля было настолько тяжелым, что пришлось отнести его в комнату. Товарищи, которые оставались там по его приказу, пришли в ужас, видя мучения своего друга. Я ни на минуту не отхожу от больного. Приезжает доктор, и тут выясняется, что несчастный юноша отравлен. Едва я узнала эту страшную новость, как тут же бросилась в комнату Дюбуа. Негодяйка, она уже уехала! Я бегу к себе, мой шкаф взломан, немногочисленные деньги и вещи похищены. Узнаю, что Дюбуа три часа назад выехала в Турин. Не вызывало никаких сомнений, что именно она явилась виновницей всех этих преступлений. Видимо, она пришла в комнату Дюбреля и, обнаружив там людей, решила отомстить мне. Дюбреля она отравила еще раньше, за обедом, чтобы по возвращении несчастный юноша был занят спасением собственной жизни, а не преследованием воровки. К тому же злодейка рассчитала, что ее безопасность укрепится еще и тем, что смерть несчастного должна произойти, если можно так выразиться, на моих руках, а следовательно, я оказывалась под гораздо большим подозрением, чем она.

Я снова мчусь к Дюбрелю, мне не разрешают подходить к нему. Молодой человек испускает дух на руках своих друзей. Перед смертью он успел снять с меня все обвинения и приказал друзьям освободить меня от преследований. Едва Дюбрель закрыл глаза, компаньон передал мне его последние слова и уверил, что беспокоиться не о чем. Увы, могла ли я сохранять хладнокровие? Могла ли не оплакивать горькими слезами утрату единственного человека, который столь великодушно вызвался помочь мне вырваться из беспросветных лишений? Могла ли не сожалеть о подлой краже, которая вновь сталкивала меня в пропасть нищеты, откуда я едва-едва начинала выбираться?

Я рассказала компаньону Дюбреля историю моих злоключений и посвятила его в тайную интригу, погубившую его друга. Он сочувствовал моим мукам, скорбел о кончине товарища и корил меня за излишнюю щепетильность, помешавшую тотчас же разоблачить злодейские планы Дюбуа. Мы прикинули, что этой чудовищной женщине потребуется не более четырех часов, чтобы добраться до безопасного места. Пока мы поставим власти в известность и начнем преследование преступницы, она уже окажется вне пределов досягаемости. Нам же эта погоня может обойтись слишком дорого. Хозяин гостиницы окажется слишком скомпрометированным этой грязной историей и, сделай я донесение властям, будет шумно оправдываться, а скорее всего, выдвинет обвинения против той, что недавно избежала виселицы и жила на публичные пожертвования... Подобные доводы показались мне настолько страшными и убедительными, что я, не медля ни минуты, решила покинуть город, даже не посоветовавшись с моим покровителем господином С. Друг Дюбреля одобрил мое решение. Он не скрывал, что в случае огласки его свидетельские показания могут усложнить мое положение, поскольку он вынужден будет упомянуть и о моей связи с Дюбуа, и о прогулке с его другом. А посему он настойчиво советовал мне немедленно уехать из Гренобля, ни с кем не прощаясь. Он же, со своей стороны, обязуется никогда и ни в чем не причинять мне вреда.

Размышляя в одиночестве над этой историей, я видела, что рассуждения молодого человека весьма дальновидны. Несмотря на мою невиновность, факты были против меня. Единственное обстоятельство в мою пользу – предупреждение Дюбреля о готовящемся преступлении, – однако, не спасло его от гибели. Я не могла рассчитывать на столь слабое доказательство и решилась уехать, сообщив об этом компаньону Дюбреля.

«Мне бы очень хотелось, чтобы мой друг оставил хоть какие-нибудь распоряжения в отношении вас, – сказал молодой человек. – Я бы с величайшей радостью их выполнил. Мне бы еще больше хотелось, чтобы он сам объявил, что именно вы посоветовали охранять комнату на время прогулки. Однако ничего этого он не произнес. Он лишь беспрестанно повторял, что вы ни в чем не виноваты и чтобы вас освободили от преследований. Поэтому я вынужден ограничиться строгим исполнением его наказов. Потери, которые вы понесли из-за этого страшного происшествия, вызывают мое искреннее сочувствие. Я готов сделать для вас все, что в моих силах. Но я еще слишком молод и неопытен в коммерческих делах. Я стою в начале пути, и состояние мое пока крайне ограниченно. Я не имею прав ни на одно экю из сундучка Дюбреля, ибо обязан немедленно возвратить деньги его семье. Позвольте же, Софи, довольствоваться оказанием лишь скромной услуги, – пригласил он меня к себе в комнату. – Примите эти пять луидоров и позвольте перепоручить вас заботам одной достойной особы, – он указал на женщину, которую я мельком видела в гостинице. – Это почтенная торговка из Шалона-сюр-Сон, откуда я родом; она возвращается туда после остановки в Лионе, где устраивает свои дела. Госпожа Бертран, – обратился он к женщине, представляя меня, – рекомендую вам эту молодую особу. Она охотно будет жить и работать в провинции. Постарайтесь помочь ей так, как если бы речь шла обо мне самом, потрудитесь предпринять все возможное, чтобы устроить ее в нашем городе сообразно ее происхождению и воспитанию. Примите на себя все необходимые расходы, я возмещу их вам при первой же встрече. Прощайте, Софи. Госпожа Бертран отбывает сегодня вечером. Следуйте за ней, и пусть в моем родном городе вам, наконец, улыбнется счастье. Я же, возможно, в скором времени буду иметь удовольствие встретить вас там и засвидетельствовать свою вечную признательность за то добро, что вы сделали для моего друга Дюбреля».

Меня тронуло до слез благородство этого юноши, который, в сущности, ничем не был мне обязан. Я приняла его помощь, клятвенно заверяя, что пойду на любую работу хотя бы ради того, чтобы со временем расплатиться с ним. Про себя я думала, что, если даже очередное искушение добродетелью и ввергнет меня в новую пучину, теперь, по крайней мере, меня впервые в жизни будут согревать утешение и надежда. Я больше не говорила с моим молодым благодетелем. Вечером того же дня, когда был убит несчастный Дюбрель, я покинула Гренобль в сопровождении этой самой Бертран.

Моя спутница была владелицей небольшой крытой повозки, запряженной одной лошадью. Мы правили по очереди. В повозке были сложены товары и деньги, принадлежавшие госпоже Бертран. Там же находилась маленькая полуторагодовалая девочка, которую торговка все еще продолжала кормить грудью. На свою беду, я привязалась к ребенку как к собственной дочери.

Госпожа Бертран оказалась подозрительной, грубой и сварливой сплетницей, лишенной ума, воспитания и манер. Ограниченная, как почти все женщины из народа, она быстро утомила меня своей пустой болтовней. Каждый вечер мы вносили ее поклажу в гостиницу, а затем устраивались на ночлег в одной комнате. До Лиона мы добрались без всяких приключений. Госпоже Бертран нужно было пробыть в Лионе два дня, чтобы уладить какие-то свои дела. Меня же в этом городе ожидала весьма интересная встреча.

Я прогуливалась по набережной Роны в компании молодой горничной, прислуживающей на постоялом дворе. Вдруг передо мной появляется преподобный отец Антонин собственной персоной. Тот самый осквернитель моего целомудрия, который был мне печально знаком по маленькому монастырю Сент-Мари-де-Буа, куда меня завела несчастливая звезда, и который теперь возвысился до поста настоятеля монастыря реколлектов в Лионе. Антонин бесцеремонно подошел ко мне и, нисколько не стесняясь стоящей рядом незнакомой девушки, спросил, не желаю ли я навестить его в новой обители и возобновить наши былые утехи.

«И эта толстушка в обиде не останется, – добавил он, имея в виду сопровождавшую меня горничную. – У нас в монастыре найдутся крепкие ребята, которые смогут оказать достойный прием двум хорошеньким девочкам».

Услышав такие речи, я залилась краской стыда и попыталась сгладить ситуацию – убедить монаха, что он обознался. Безуспешно! Тогда я постаралась знаками дать ему понять, чтобы он не компрометировал меня перед моей спутницей. Однако ничто не могло угомонить этого дерзкого распутника, и он становился все более назойливым. В конце концов, видя наш решительный отказ немедленно следовать за ним, Антонин стал настойчиво упрашивать нас оставить адрес. Чтобы поскорее отделаться, я дала ему неправильный адрес. Он записал его, положил записку в бумажник, уверяя, что скоро мы увидимся. По дороге я попыталась дать горничной, сопровождавшей меня, какие-то объяснения. Возможно, они показались ей недостаточно убедительными, возможно, она просто проявила излишнюю болтливость, свойственную простолюдинкам; но, как выяснилось позже, госпожа Бертран оказалась осведомленной о моем знакомстве с этим отвратительным монахом. Впрочем, за время нашего пребывания в Лионе Антонин больше не объявлялся.

Из Лиона мы выехали поздно и за день пути успели добраться лишь до Вильфранша, где и произошла та ужасная катастрофа, которая вновь превратила меня в преступницу в глазах общественного мнения, хотя и в этой роковой истории я была виновна ничуть не больше, чем во всех других, участницей которых оказывалась из-за незаслуженных ударов жестокой судьбы. И на этот раз в пучину бедствий меня вовлекло сострадание и неистребимая жажда творить добро, которую ничто не смогло заглушить в моем сердце.

В февральский вечер, в шесть часов, мы прибыли в Вильфранш и поспешили поскорее поужинать и пораньше лечь спать, чтобы на следующий день быть готовыми к более длительному путешествию. Не прошло и двух часов, как нас обеих внезапно разбудил запах дыма, окутавшего нашу комнату. Не оставалось сомнений, что неподалеку что-то горит. Боже праведный! Весь дом был охвачен страшным пожаром. Мы, полураздетые, открываем дверь и слышим грохот рушившихся кругом стен, треск ломающихся балок и душераздирающие крики несчастных, проваливающихся в это ужасное пекло. Языки бушующего пламени стремительно приближались к нам, и мы едва успели выбраться наружу, где смешались с толпой таких же полураздетых и полуобгоревших людей, отчаянно метавшихся в поисках спасения... В этот миг меня вдруг осенило, что Бертран, более занятая собой, чем собственной дочерью, не потрудилась защитить ребенка от гибели. Не сказав ни слова, я лечу в нашу комнату сквозь сплошную стену пламени, безжалостно обжигающего мое тело, хватаю бедную малютку, бросаюсь обратно, желая отнести ее матери, опираюсь на полуобгоревшую балку – и оступаюсь. Чтобы не провалиться, инстинктивно хватаюсь за что-то рукой и выпускаю драгоценную ношу – несчастное дитя на глазах матери падает в огонь. И тут бесчестная Бертран, не вникая в мотивы поступка, который я пыталась совершить, спасая ее ребенка, не задумываясь об опасности, которой я себя подвергала, не обращая внимания на мое невыразимое отчаяние по поводу случившегося, в ослеплении собственного горя обвиняет меня в смерти своей дочери и, помутившись рассудком, свирепо набрасывается на меня с кулаками.

Тем временем пожар прекращается. Силами прибывшей подмоги удалось спасти половину гостиничных комнат. Первой заботой Бертран было вернуться в нашу комнату, которая оказалась одной из наименее пострадавших. Она возобновляет свои упреки, говоря, что надо было оставить ее дочь в комнате, где бы она не подвергалась никакой опасности. И вдруг она обнаруживает, что ее обобрали до нитки! Всецело во власти своего отчаяния и неистовой злобы, торговка громогласно объявляет меня виновницей пожара, уверяя, что я нарочно совершила поджог, чтобы сподручней было ее обокрасть. Она обещает донести на меня властям и тут же от угроз переходит к действиям, обращаясь к местному судье. Я напрасно уверяю в своей невиновности – она не желает меня слушать.

И судебный исполнитель оказывается под рукой. Он лично руководил спасательными работами и явился по первому же зову этой скверной женщины. Бертран выдвигает свои обвинения и, желая придать им законную силу, приплетает к ним все, что ей приходит в голову. Она обрисовывает меня как девицу дурного поведения, чудом избежавшую виселицы в Гренобле; жалуется, что некий молодой человек, без сомнения мой любовник, силой навязал меня ей в спутницы; упоминает о непристойных приставаниях монаха из Лиона. Словом, в ход было пущено все, что могло опорочить меня. Клевета, растравленная отчаянием и мстительностью, возымела действие. Судья выслушал ее жалобы.

Осмотрели дом. Оказалось, что пожар начался с сенного сарая. Нашлось несколько человек, которые видели, как я вечером туда заходила. И это действительно было так. В тот вечер я долго искала уборную из-за того, что служанка плохо объяснила, где можно найти ее.

Я блуждала по этому сараю и находилась там достаточно времени, чтобы можно было заподозрить меня в злом умысле, в котором меня обвиняли. Итак, начинается судебная процедура. Она ведется по всем правилам: все свидетели обвинения выслушиваются, в то время как все мои попытки оправдаться не принимаются во внимание. В результате было доказано, что я являюсь поджигательницей и что я имела сообщников, которые совершили кражу, пока я занималась поджогом. И далее, без всяких разбирательств, на рассвете следующего дня меня доставляют в лионскую тюрьму и заключают под стражу как поджигательницу, убийцу ребенка и воровку.

Надо сказать, я уже давно привыкла к клевете, несправедливости и несчастьям, которые с самого детства сопровождали любое добродетельное движение моей души. И на этот раз, вновь наткнувшись на шипы, я испытывала боль скорее тупую, чем мучительную, и больше рыдала, чем сетовала на злую судьбу. Тем не менее, повинуясь закону самосохранения, я, как и всякий страждущий, готова была испробовать любые средства, чтобы выкарабкаться из западни, куда была загнана суровыми невзгодами. И тут вдруг я вспомнила об отце Антонине. Какой бы сомнительной ни казалась возможность найти в его лице поддержку, я все же не могла отказаться от этого шанса и решила к нему обратиться. Я попросила, чтобы нам устроили встречу. Антонин не знал, кто именно пожелал его видеть, и поэтому не замедлил явиться. Разобравшись, что к чему, он притворился, что не узнает меня. Тогда я сказала надзирателю, что преподобный отец может и не припомнить меня, так как был моим духовником в годы далекой юности, и настаивала на беседе с ним с глазу на глаз. Моя просьба была удовлетворена. Едва мы остались в камере одни, я бросилась к ногам монаха, умоляя вызволить меня из беды. Я обрисовала ему весь ужас моего положения, доказывала свою невиновность. Я дала ему понять, что неприличный разговор, который он вел со мной два дня назад, восстановил против меня особу, которой я была рекомендована, и она теперь выступила в качестве моей обвинительницы. Монах выслушал меня очень внимательно.

«Вот что, Софи, – сказал он наконец, – надеюсь, что хоть сейчас ты проявишь благоразумие и не будешь выходить из себя, как делала это всякий раз, когда я пытался победить твои проклятые предрассудки. Теперь ты видишь, куда они тебя завели. Неужели ты еще не убедилась, что твои нравственные принципы ничего, кроме бесконечных бед, тебе не принесли. Так измени им хоть раз в жизни, если хочешь продлить свои дни. Я вижу только единственный способ тебя спасти. Один из наших святых отцов – близкий родственник интенданта и губернатора. Я переговорю с ним. Он объявит тебя своей племянницей и будет ходатайствовать перед властями о приостановлении судебной процедуры при условии, что ты пострижешься в монахини. На самом же деле ты исчезнешь для света, и он отдаст тебя в мои руки. Я буду держать тебя на своем попечении до тех пор, пока сочту нужным; может быть, когда-нибудь я и верну тебе свободу. Однако не скрою, что в течение этого своеобразного заключения ты будешь всецело предоставлена мне. Ты станешь покорной рабой моих капризов и прихотей, ты будешь безропотно удовлетворять их, ведь ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, Софи. Так выбирай же: мое предложение или эшафот – и не медли с ответом».

«Уходите прочь, отец Антонин, – содрогнулась я от ужаса, – вы чудовище, вы злоупотребляете моим безвыходным положением, предлагая сделать выбор между смертью и позором. Так знайте же – я скорее предпочту умереть невиновной, чтобы, по крайней мере, не мучаться от угрызений совести».

Мое сопротивление воспламенило этого негодяя, и он имел наглость продемонстрировать мне всю полноту своего возбуждения. Бесстыдник находил особую прелесть в любовных ласках среди цепей и оков, под карающим мечом правосудия, нависшим над моей головой. Я пытаюсь вырваться, он преследует меня, опрокидывает на жалкую соломенную подстилку, служащую мне ложем, и удовлетворяет свою похоть, обильно оскверняя меня отвратительными следами своего сладострастия.

«Ну, что ж, – проговорил он, поднимаясь с подстилки и приводя себя в порядок, – вы не желаете принять от меня помощь, дело ваше. Я умываю руки и не стану ни содействовать, ни вредить вам. Но, если вы вздумаете сказать хоть одно слово против меня, я обвиню вас в самых невероятных преступлениях, лишив малейшей возможности защищаться. Подумайте об этом хорошенько, прежде чем жаловаться, и постарайтесь вникнуть в смысл того, что я сейчас скажу надзирателю. Итак, я навсегда избавляю вас от своего общества».

Антонин стучит в дверь, входит надзиратель.

«Сударь, – обращается к нему этот мерзавец, – добрая девушка обозналась. Ей хотелось поговорить с отцом Антонином, но тот сейчас в Бордо. Я же увидел ее впервые и не был с ней раньше знаком. Она попросила выслушать ее исповедь – я не мог ей отказать. А теперь кланяюсь вам обоим. Если когда-нибудь понадобится моя помощь, я всегда к вашим услугам».

С этими словами Антонин вышел из комнаты. Я была не столько удивлена его наглой разнузданностью, сколько ошеломлена его коварством.

Ничто не решается так быстро, как дела в третьеразрядных провинциальных судах, почти всегда состоящих из недалеких ригористов или грубых фанатиков, уверенных, что, если надо будет, вышестоящие инстанции поправят их недоделки. Итак, восемь или десять приземистых лавочников, составляющих цвет респектабельного городского суда, единогласно приговорили меня к смертной казни. Меня тут же отправили в Париж для подтверждения приговора в высшей инстанции.

Сердце мое разрывалось от горьких и мучительных мыслей. Под какой несчастливой звездой я родилась? Отчего стоит моей душе зачать крохотный росток добродетели, как за это на меня насылается целый поток невзгод? И каким образом стало возможно, что всевидящее Провидение, которому я упоенно поклонялась с юных лет, жестоко карая меня за добрые побуждения, тотчас же являет мне примеры возвышения тех, кто, не гнушаясь ни пороками, ни преступлениями, пытался раздавить меня?

В детстве ростовщик пытается втянуть меня в воровство. Я отказываюсь – он обогащается, а меня приговаривают к повешению. Лесные разбойники грозятся изнасиловать меня за то, что я не желаю становиться членом их банды. Они благоденствуют, а я попадаю в руки растленного маркиза, который награждает меня ста ударами хлыста за несогласие отравить его собственную мать. Оттуда я бегу и попадаю к хирургу. Пытаюсь уберечь его от страшного злодейства – в знак благодарности этот палач калечит меня, клеймит как преступницу и выбрасывает вон. В конце концов хирург, вне всякого сомнения, доводит до конца задуманное преступление. И что же – он делает блестящую карьеру, а я вновь обречена на нищенское существование. Мечтая приобщиться к святым таинствам, я желаю смиренно припасть к стопам Всевышнего, чтобы истово молиться тому, кто беспрестанно ниспосылает страдания на мою долю, и вот высочайший суд, в священных мистериях которого я надеялась получить очищение, становится кровавым театром моего бесчестья и позора. Чудовище, осквернившее мою чистоту, неуклонно поднимается на вершину почестей, в то время как я вновь проваливаюсь в пропасть беспросветной нужды. Пытаюсь облегчить участь нищенки – та меня обворовывает. Оказываю помощь поверженному человеку – тот оказывается негодяем и заставляет меня крутить колесо, подобно вьючному животному, и осыпает ударами, если силы покидают меня. Теперь этот человек щедро одарен всеми милостями фортуны, а я едва не поплатилась жизнью за то, что работала на него под принуждением. Презренная женщина предлагает мне стать соучастницей в новом преступлении. Желая спасти деньги ее жертвы и предотвратить беду, я снова лишаюсь того немногого, чем еще владею. Один благородный юноша готов вознаградить меня за все мои страдания, предлагая свою руку и сердце, но испускает дух на моих глазах, прежде чем ему удается осуществить свое намерение. Рискуя своей жизнью, я бросаюсь в горящее пламя, спасая жизнь чужого ребенка, – и вот в третий раз оказываюсь под карающим мечом Фемиды. Надеясь на сострадание к моим беспримерным мукам, я взываю о помощи к негодяю, некогда обесчестившему меня. Этот изверг предлагает мне свое содействие ценой еще более страшного бесчестья... О Провидение! Позволь мне наконец усомниться в твоей справедливости. Знать бы, какие еще более страшные кары ты приберегло для меня, если бы, следуя урокам моих мучителей, я воскуряла фимиам его величеству пороку? Вот до каких крамольных мыслей я дошла в своем ожесточении против неудач, обид и оскорблений в минуту, когда вы, сударыня, соизволили бросить в мою сторону взгляд, полный жалости и сочувствия...

Прошу у вас тысячу извинений, сударыня, за то, что так долго злоупотребляла вашим терпением, рассказывая о моих злоключениях. Я лишь разбередила свои сердечные раны и потревожила ваш покой. Солнце уже поднимается, сейчас стражники придут за мной. Позвольте же мне, наконец, пойти навстречу неминуемой гибели. Я ее больше не страшусь, ибо она лишь положит конец моим страданиям. Смерти боятся счастливцы, чьи дни чисты и светлы. Существа же несчастные, не видавшие на своем веку ничего, кроме обид, до крови исколовшие ноги терниями, познавшие людей лишь для того, чтобы их возненавидеть, взиравшие на дневной свет лишь для того, чтобы его проклинать; те отверженные, у кого жестокие беды отняли родителей, счастье, поддержку, покровительство и друзей, кто утоляет жажду лишь горькими слезами и кормится лишь собственными душевными терзаниями, – такие страдальцы встречают смерть без содрогания, они даже радуются ей, подобно моряку, спешащему поскорее достичь тихой безопасной пристани, где он обретет утраченный покой. Кто знает, может, справедливый Господь вознаградит на небесах тех, кто безвинно преследовался и угнетался на земле.

Почтенный господин де Корвиль не мог слушать эту историю без глубочайшего волнения. Что же касается госпожи де Лорсанж, которая, как мы уже говорили, несмотря на ужасные заблуждения молодости, все же оставалась женщиной чувствительной, то она была близка к обмороку.

– Сударыня, – сказала она Софи, – не могу слушать вас, не испытывая самого живейшего участия... Более того, не знаю, как это объяснить, меня неудержимо влечет к вам нежнейшее чувство, и все ваши беды я переживаю как свои собственные. Вы утаили ваше настоящее имя и происхождение. Умоляю, Софи, раскройте вашу тайну. Поверьте, я прошу об этом не из праздного любопытства. Ах, если бы мои подозрения оказались верными... Неужели вы Жюстина, моя сестра?

– Жюстина... сударыня, какое имя!

– Она была бы сейчас ваших лет...

– О Жюльетта, ты ли это, неужели я слышу твой голос! – воскликнула несчастная пленница, устремляясь в объятия госпожи де Лорсанж. – Ты моя сестра, великий Боже! Какое страшное богохульство позволила я себе, сомневаясь во всеблагости Провидения! Ах, теперь я умру не такой несчастной, ведь я могу обнять тебя на прощание!

И, захлебываясь от рыданий, две сестры бросились друг другу в объятия. Господин де Корвиль больше не мог сдержать слез. Он понял, что пришло время и ему самому принять в этом деле самое живое участие. Он тотчас прошел в комнату и написал письмо министру юстиции, где страстно и заинтересованно обрисовал тяжелую участь несчастной Жюстины. Далее он поручился за ее невиновность и попросил, чтобы на время пересмотра процесса обвиняемая содержалась в его собственном замке как в тюрьме. А он по первому требованию передаст Жюстину правосудию. Господин де Корвиль представился двум стражникам, назвав свою должность, и поручил им немедленно отвезти письмо по месту назначения и вернуться за пленницей в его дом, если на то поступит указание верховного юридического лица. Поняв, с кем они имеют дело, стражники подчинились его желанию. Наконец подъехала карета.

– Пойдемте, прекрасная пленница, – обратился господин де Корвиль к Жюстине, все еще пребывавшей в объятиях сестры. – Идите же, за четверть часа вся ваша жизнь изменилась. Надеюсь, у вас больше не будет повода полагать, что ваши добродетели не вознаградятся здесь, на земле, и что судьба сталкивала вас лишь с каменными сердцами. Следуйте за мной, я беру вас под свою ответственность, и отныне все зависит лишь от меня.

И господин де Корвиль в нескольких словах объяснил сестрам, что он предпринял.

– О дорогой мой! Достойнейший мой человек! – воскликнула госпожа де Лорсанж, бросаясь к ногам своего любовника. – Воистину, это великодушнейший поступок в вашей жизни, ибо кому дано познать тайны человеческого сердца и дух закона, тот призван отомстить за поруганную невинность, спасти несчастную, измученную злой судьбой! Да, вот она, вот ваша пленница... Иди же, Жюстина, иди, беги и целуй ноги твоего справедливого защитника, он никогда не оставит тебя, как другие! О сударь, если узы вашей любви всегда были для меня драгоценны, то отныне они станут еще крепче в соединении с самым нежным уважением и благоговением!

И обе женщины в едином порыве бросились обнимать колени великодушного друга, орошая их своими слезами.

Наконец, они прибыли в замок. Господин де Корвиль и госпожа де Лорсанж старались сделать все возможное, чтобы вырвать Жюстину из пучины невзгод, и находили для себя особую радость, окружая ее радушием и комфортом. Жюстину с радостью выхаживали самыми питательными кушаньями, ее укладывали спать на лучшие постели, заботясь о том, чтобы она чувствовала себя как дома. Ей старались угодить во всем – словом, ее опекали со всей щепетильностью и ненавязчивостью, на какие только способны чувствительные души. Любовники словно соревновались друг с другом в стремлении подарить своему кумиру наивысшее счастье и заставить позабыть о былых горестях. Один превосходный врач после нескольких процедур сумел вывести позорное клеймо, оставленное злодеем Роденом. Постепенно заботы госпожи де Лорсанж и ее добросердечного возлюбленного начали приносить свои плоды: с чела нашей очаровательной и милой Жюстины стали исчезать следы перенесенных лишений. Былая грация вновь утвердила свое господство, на мертвенно-бледных щеках расцвели весенние розы, на многострадальных губах вновь заиграл смех, казалось навсегда забытый за долгие годы тяжких испытаний. Из Парижа начали поступать благоприятные новости. Господин де Корвиль поднял на ноги всю Францию; он разыскал господина С. и, пробудив в том былое рвение, объединился с ним, чтобы привлечь внимание к несчастьям Жюстины и возвратить ей утраченный покой, в котором она так нуждалась. Наконец, прибыло королевское послание, из которого следовало, что все судебные процессы, возбужденные против Жюстины, начиная с самого ее детства, прекращаются, и она снова обретает право зваться добропорядочной гражданкой. Всем трибуналам королевства отныне приказано прекратить порочить ее доброе имя, к тому же ей была назначена пенсия в тысячу двести ливров, которая должна была выплачиваться за счет золота, захваченного в мастерской фальшивомонетчиков в Дофине.

Узнав столь приятные новости, Жюстина чуть не умерла от радости. Несколько дней она проливала счастливые слезы на коленях своих благодетелей. Вдруг без всякой видимой причины ее настроение резко переменилось. Она сделалась хмурой, беспокойной, рассеянной, иногда, сидя в кругу своих друзей, она внезапно начинала плакать, не в силах объяснить повода своей печали.

– Я не рождена для такого блаженства, – говорила она порой госпоже де Лорсанж. – О, моя милая сестра, это не может продолжаться долго.

Ей напрасно повторяли, что все испытания позади, что больше нет причин для тревоги, что приняты все меры, чтобы ни один из злодеев, с которыми столкнула ее жизнь, не сумеет ей больше повредить и теперь можно успокоиться, – однако уговоры оказались напрасными. Бедная девушка, обреченная на бесконечные несчастья, и сейчас ощущала карающую десницу, нависшую над ее головой, и уже предвидела последний удар судьбы, которым должна быть неминуемо раздавлена.

Госпожа де Лорсанж еще оставалась в деревне. И вот однажды, когда все уже были готовы выйти на прогулку, началась страшная гроза. Из-за сильной жары двери и окна в доме оставались открытыми. Сверкает молния, падает град, свистит ветер, слышатся раскаты грома. Госпожа де Лорсанж напугана. Она панически боится грома и умоляет сестру поскорее затворить окна. В этот миг появляется господин де Корвиль и видит, как добрая Жюстина, спеша успокоить свою сестру, мчится к окну, пытается бороться с сокрушительными порывами ветра, и тут мгновенная вспышка молнии настигает несчастную. Сраженная Жюстина падает прямо посреди зала.

Госпожа де Лорсанж испускает пронзительный вопль и лишается чувств. На крик господина де Корвиля прибегают две служанки. Им удается привести в сознание госпожу де Лорсанж, но для бедной Жюстины всякая надежда уже потеряна. Молния ударила ей прямо в грудь и, смертельно поразив, вышла через рот. Лицо несчастной было настолько обезображено, что нельзя было смотреть на него без содрогания. Господин де Корвиль приказал немедленно вынести тело из комнаты.

– Нет, нет, – восклицает госпожа де Лорсанж, поднимаясь и показывая совершенное спокойствие, – пусть она еще побудет здесь, перед моими глазами, я должна видеть ее, это укрепит меня в решении, которое я только что приняла. Выслушайте меня, друг мой, и не пытайтесь препятствовать моим намерениям. Я сделала свой выбор, и ничто в мире не заставит меня от него отступить. Неслыханные беды, обрушившиеся на эту несчастную, свято почитавшую добродетель, – пример настолько необыкновенный и исключительный, что это заставило меня пересмотреть мою собственную жизнь. Не подумайте, я нисколько не ослеплена фальшивым блеском счастья, которым, как мы узнали из рассказов Жюстины, наслаждаются ее подлые преследователи. Подобная несправедливость – загадка Провидения, и не нам о ней судить, ибо никому не дано приоткрыть завесу этой тайны. Не следует обольщаться, ибо процветание злодея – это не более чем испытание, уготованное Провидением, подобно молнии, на миг озаряющей небо, чтобы вслед за этим низвергнуть в бездну смерти несчастного, ослепленного ее сиянием. И вот подтверждение тому, представшее нашим взорам. Непрекращающиеся лишения и ужасные злоключения этой обездоленной девушки должны послужить живым укором. Всевышний дает мне предупреждение: я должна раскаяться в своих грехах и, прислушавшись к голосу совести, возвратиться в лоно Церкви. Какое же наказание заслужила у Всевышнего я? Список моих преступлений заставил бы вас содрогнуться... Каждое мгновение моей жизни было осквернено распутством, неверием и презрением ко всяческим нравственным устоям. Чего могу ожидать я, если столь жестоко обошлись с той, которая не могла себя упрекнуть ни в одном умышленном проступке. Расстанемся же друг с другом, время пришло, ведь мы не связаны никакими узами. Постарайтесь забыть меня и сочтите за благо то, что я готова припасть к стопам Всевышнего и в вечном раскаянии молить об искуплении всех мерзостей, какими я себя запятнала. Страшный удар, который я пережила, был, однако, необходим для меня; мое обращение позволит мне надеяться на блаженство в ином мире. Прощайте, сударь, мы больше никогда не увидимся. Во имя нашей дружбы прошу вас о последней милости: не старайтесь разыскивать меня, чтобы узнать о моей судьбе. Я буду ожидать вас в лучшем мире – ваши добродетели непременно должны вас туда привести. Возможно, умерщвление плоти, которому я решила посвятить остаток отпущенных мне дней, позволит мне искупить мои преступления и я смогу когда-нибудь встретить вас там.

Госпожа де Лорсанж приказывает запрячь экипаж и, взяв с собой только небольшую сумму денег, покидает замок. Оставшееся имущество она завещает господину де Корвилю, с тем чтобы тот распорядился всеми средствами в благотворительных целях. В Париже она вступает в монашеский орден кармелиток, где через несколько лет завоевывает известность своим благоразумием, искренней набожностью и безупречностью нравов.

Что касается господина де Корвиля, то он достиг у себя на родине наивысших должностей. Сей почтенный муж заботился как о благе народа и славе государя, так и о богатстве и процветании своих друзей.

О вы, те, кто прочтет эту поучительную историю, сумеете ли вы извлечь из нее урок, подобно этой испорченной и раскаявшейся женщине? Надеемся, что и вы, как и госпожа де Лорсанж, удостоверитесь в том, что истинное счастье достижимо лишь в лоне добродетели, и если Всевышний здесь, на земле, порой позволяет подвергать ее гонениям, то лишь затем, чтобы на небесах воздать ей самую достойную награду.

Написано в течение двух недель и завершено 8 июля 1787 года.