Песни/Танцы Ручий Алексей

 Минут через пять по вагону пошла проводница – проверять билеты. Я достал свой из кармана кителя и положил на край стола. Проводница подошла, быстро взглянула в него, затем в билет моей соседки и пошла дальше. Я глотнул пива. За окном неслись заборы, депо, промышленные площадки с угрюмыми зданиями спящих цехов, скрюченными силуэтами башенных кранов и дымящими сигарами труб. Вдалеке мелькали высотки спящих микрорайонов. Где-то в сумраке проплыла подсвеченная снизу прожекторами Останкинская телебашня.

 Я взглянул на соседку: она убрала свой билет в сумку и достала оттуда книжку, название я не разглядел. Видимо, пока спать не собиралась. Я решил сходить в тамбур перекурить.

 В тамбуре стоял худой мужик в вязаном свитере и дымил папиросой «Беломора». Молча протянул мне зажигалку, увидев, что я достаю сигарету. Я прикурил и кивнул ему в знак благодарности.

 - На побывку? – спросил мужик.

 - Насовсем. Дембель.

 - Ну, поздравляю тогда, молодец!

 - Спасибо.

 Мужик докурил, потушил окурок в пепельнице, прилаженной к стене, и ушел в вагон. Я встал лицом к наружной двери и попытался разглядеть, что творится за маленьким замызганным стеклом. Но, к сожалению, ничего толком не увидел: снаружи царила тьма, лишь изредка разрываемая светом фонарей. Поезд выехал из столицы и разрезал пространство спящих пригородов.

 Я выкурил сигарету, постоял минут пять, допивая пиво, потом выкурил еще одну. За окном промелькнули Химки, Москва-река, отражающая блеклые ночные огни, и мы понеслись дальше к северу. Домой.

 Возвращаясь из тамбура, я выкинул пустую бутылку в мусоросборник и посетил туалет – его, наконец, открыли. Потом вернулся на свое место.

 Моя соседка все так же читала книгу, как и пятнадцать минут назад. Увидев меня, она оторвалась от книги и спросила:

 - Вы спать еще не собираетесь ложиться?

 Спать вообще хотелось, но я еще не собрался. Да и просьба девушки мне была понятна: ее место было на верхней полке – если бы я собрался спать, ей бы тоже пришлось ложиться. Поэтому я ответил:

 - Пока нет.

 - Я тогда посижу, почитаю? – спросила она.

 - Да, конечно. Вообще если хотите, я могу уступить вам нижнюю полку, мне все равно, где спать.

 - Вы серьезно?

 - Абсолютно.

 - Ой, спасибо большое! – Она улыбнулась.

 - Пожалуйста.

 Мимо пронеслась какая-то маленькая пустынная станция, освещенная несколькими фонарями. В их смутных отблесках, светомузыкой проскакавших по нашему вагону, я смог разглядеть свою соседку лучше.

 Симпатичное, немного детское лицо. Рыжие волосы и зеленоватые глаза. Небольшой носик и пухлые губки. Она мне понравилась.

 - Интересная книга? – спросил ее я.

 - Да, интересная.

 - А о чем?

 - Ну как вам сказать… - она улыбнулась, - обо всем.

 - Понятно, - улыбнулся и я.

 Свет в вагоне притушили до минимума, большинство пассажиров уже легли спать. Кругом царил полумрак, лишь изредка прорезаемый сполохами пролетающих мимо окон фонарей. Интересно, в такой темноте действительно можно читать?

 - А вы военный? – спросила меня соседка спустя некоторое время.

 - Теперь уже нет, я домой еду – на дембель.

 - В Петербург?

 - Да. А вы?

 - Я тоже в Петербург. Кстати, давайте на «ты».

 - Давайте. Точнее, давай.

 Она негромко рассмеялась.

 - Меня Женей зовут. – И она протянула ко мне через стол свою небольшую ручку.

 Представившись, я легонько пожал ее влажные теплые пальцы.

 Мимо прошла проводница. Стукнула дверь в конце вагона.

 - А ты тоже домой едешь? – спросил я свою новую знакомую.

 - Нет, в гости. К бывшему однокласснику. Я в Москве учусь.

 - Понятно. И на кого учишься?

 - На журналиста.

 - Интересная, должно быть, профессия.

 Она легонько улыбнулась.

 - По-разному. Но мне пока нравится.

 На сей раз улыбнулся я:

 - Почему пока?

 - Ну, кто же знает, что будет через год или два, я пока только на втором курсе учусь.

 - Думаешь, что разочаруешься?

 - Не знаю, все может быть. А ты кто по специальности?

 - Свободный художник.

 - В смысле?

 - Ну, как-то так. Учился на юридическом, но понял, что не мое. Разочаровался, как ты говоришь. Зато в армии пригодился. Теперь вот думаю: кем дальше быть. Может, на философский пойду.

 Проводница снова прошествовала мимо нас – на сей раз в обратном направлении, к себе в купе.

 - Чего не спите? – походя, спросила она.

 - Не хочется, - ответил я за обоих.

 Она не произнесла больше ни слова и молча удалилась.

 - А почему на философский? – спросила Женя.

 - Не знаю, хочется.

 - И кем будешь?

 - Философом, - улыбнулся я.

 Мы помолчали. Я решил сходить перекурить.

 - Я пойду покурю, хорошо? Если хочешь, можешь ложиться спать.

 - Я не хочу.

 - Ладно, как знаешь.

 Я стоял и курил в тамбуре, сквозь мутное стекло на двери вагона проносились блеклые пятна фонарей, один раз проскочил встречные поезд. Мелькали километровые столбики, ведя свой нескончаемый счет, ползли минуты, часы… я приближался к дому.

 Вышел заспанный мужик и тоже закурил.

 - Не спится? – спросил он.

 - Нет, - ответил я, потушил окурок в пепельнице и вернулся в вагон.

 Женя смотрела в окно. Вокруг сопели и ворочались люди. В вагоне было душно.

 - Странно, - сказала Женя.

 - Что странно?

 - Что ты хочешь быть философом.

 - Почему?

 - Не знаю. В наше практичное время люди хотят быть политиками, экономистами, юристами в конце концов… А ты – философом.

 - Наверное, я странный.

 - Наверное. Странный сосед по вагону, уступивший свое место…

 -… Который вдобавок еще и лишает тебя сна.

 - Скорее уж я тебя его лишаю.

 Мы засмеялись.

 - Тише вы, - цыкнула проводница из открытой двери своего купе.

 - Хорошо-хорошо, - поспешил успокоить ее я. – У вас кофе есть?..

 Потом мы пили кофе и болтали. Улыбались друг другу. Придумывали названия безвестным поселкам, внезапно возникавшим из ночной мглы в окне и так же внезапно исчезавшим.

 - Я хочу изучать жизнь, потому что интереснее нее в этом мире ничего нет. Деньги, политика, законы и рынки – это все производные, - говорил я, - в основе же лежат неколебимые глыбы бытия, его первостепенные принципы. Человеческие взаимоотношения, отношения человека с внешним и собственным внутренним миром. На этом базисе строится все остальное.

 - Но кто-то ведь должен делать обыкновенные практичные вещи, - улыбалась Женя, - не всем же заниматься осмыслением глобальных проблем.

 - Не всем, а только таким странным попутчикам, как я…

 И мы снова болтали, болтали, болтали. Ночь сходила на нет, уступая место блеклому чухонскому утру. Мы приближались к Петербургу.

 За окном мелькали поймы рек в утреннем тумане, зеленые перелески, поля, медленно просыпающиеся русские деревеньки. Покосившиеся дома, силосные башни, пустующие фермы. На проносившихся мимо платформах появлялись первые люди, ждущие утренних электричек.

 - Скоро будем дома, - сказал я.

 - Кто-то дома, а кто-то в гостях, - поправила меня Женя.

 - Ну да. Ты права. Никогда не думала перебраться в Питер?

 - Не знаю. Вообще мне нравится ваш город: он более уютный и душевный, чем Москва. Живой какой-то что ли... Архитектура эта старинная, атмосфера набережных, дворов-колодцев… И люди – совсем другие люди, приветливые и отзывчивые…

 - Ну и?..

 - Для начала надо институт закончить, - она улыбнулась, - а потом можно будет думать и о переезде.

 Я сходил еще раз на перекур. Потом зашел в туалет и умылся, пока не образовалась очередь из начинавших просыпаться пассажиров вагона. Вернулся на свое место. Женя пила кофе.

 - Я сдала белье, - сказала она, - ничего? Ты спать не собираешься?

 - Нет, - я посмотрел на часы, - через два часа уже приедем.

 - Я так и подумала.

 Следуя примеру моей попутчицы, я сходил и взял у проводницы кофе. Наполнил стакан из бачка с кипятком напротив ее купе.

 - Только закипел, - сказала мне проводница.

 - Ага. Хорошо.

 Проводница пошла по вагону будить пассажиров. Я двинулся следом за ней к своему месту, где оставил новую знакомую.

 - А в армии вообще как было? – спросила меня Женя.

 - По-разному там было, трудно сказать.

 - Не жалеешь, что пошел?

 - Я вообще никогда ни о чем не жалею. Наша жизнь – это захватывающий спектакль, где нам отведено такое количество ролей, которое никогда не сможет сыграть ни один профессиональный актер. Если специально играть, конечно. А так – в процессе взаимодействия с окружающей реальностью каждый из нас раскрывает свой артистический талант… так что пусть этот спектакль длится и дальше, предлагая нам все новые и новые пути развития сюжета. Нам не о чем жалеть, потому что в конце всех нас ждет непременная овация! Я не жалею о прошлом, я предпочитаю настоящее.

 - Понятно. Ты действительно философ! Но это все-таки время…

 - Никогда не жалей о времени, ведь само время нас не жалеет. И потом – я приобрел колоссальный жизненный опыт. Я ведь не в восемнадцать лет пошел, как большинство, когда вообще ничего не смыслишь в жизни. Я увидел людей, совсем других людей, не тех, которых знал. Люди в экстремальных условиях ведут себя иначе, нежели в обыденной жизни. Они становятся теми, кто есть на самом деле. Подлецы – подлецами, хорошие люди – хорошими людьми. Вот поэтому все это не зря…

 - Философски.

 - А как же.

 Я глотнул кофе.

 - Мы во сколько прибываем? – спросила Женя.

 - В начале десятого.

 - Знаешь, странно как-то. Я ведь вообще могла в Питер не поехать, билет взяла за час до поезда – и то сомневалась, хочу ли ехать. А вот взяла – и с тобой познакомилась.

 - Видишь, я ж говорю: никогда ни о чем не жалей.

 - Наверное, ты прав.

 - Давай я тебе экспромт прочитаю. Стихотворение.

 - Ты стихи пишешь?

 - Немного. На самом деле это я сочинил, когда в последний раз ходил курить в тамбур. Там, знаешь ли, особая атмосфера, поэтическая.

 - Читай тогда скорее!

 - Итак:

Этой встречи могло не случиться

В пене дней, так похожих на бред:

Я мог бы просто напиться,

Ты могла бы не взять билет.

Мне б тогда не увидеть улыбки,

Озарившей грешный мой путь,

Ведь жестокой судьбы ошибка

Могла разом все перечеркнуть.

Слава богу, все стало, как стало, –

Словно в старой сказке точь-в-точь;

Жаль одного – слишком мало

Длилась эта в поезде ночь…

 - Ты сейчас это сочинил, правда?

 - Правда.

 - Классно!

 - Ну, как умею…

 - Нет, правда, замечательно. И так в тему. Даже про билет.

 - Я не волшебник, я только учусь.

 Мы посмеялись. Потом Женя пошла умываться. А я пошел курить. Мы приближались к конечной точке нашего маршрута. Последний бросок до дома…

 …- Действительно, жаль, что так мало длилась эта ночь в поезде, - грустно улыбнулась Женя, когда вернулась, - только познакомились и уже надо расставаться.

 - Что поделаешь. Это спектакль – жизнь, и такие у нас в нем роли. Но, раз случилось так неожиданно познакомиться, можно это знакомство и продолжить. Ты как считаешь?

 - Я только за!

 - Тогда нам необходимо обменяться номерами телефонов и при первой же возможности встретиться!

 - Так и поступим.

 Мы обменялись контактами и договорились обязательно встретиться. Если я буду в Москве – звоню ей, если она в Питере – звонит мне.

 - Ну, вот и замечательно.

 - Да!

 А наш поезд, между тем, въезжал в Петербург. Потянулись угрюмые пакгаузы Ижорских заводов, мрачные заборы Металлостроя, поезд сбавил ход. Пассажиры на соседних местах собирали вещи. Кто-то ругался на непослушного ребенка в конце вагона.

 - Тебя будут встречать? – спросил я Женю.

 - Вряд ли. Не люблю, когда меня встречают, сама до места доберусь.

 - А меня, наверное, будут.

 - Друзья?

 - Да.

 - Понятно, - в ее голосе скользнула едва заметная грусть.

 По вагону прошла проводница:

 - Через десять минут прибываем!

 Мы стали собираться. Я достал свою сумку и одел китель, фуражку оставил в руках. Люди потихоньку покидали свои места.

 - Ну что, пойдем?

 - Пойдем.

 Мы стали двигаться по проходу в сторону тамбура.

 - Не торопитесь, - кричала проводница, - все успеют выйти.

 Поезд въезжал на Московский вокзал, маневрируя по путям. Мимо поплыл перрон, на котором толпились встречающие.

 - Вот и приехали, - сказал я вслух.

 - Да. А ты совсем не поспал.

 - Я-то что… Вот тебе не дал…

 - Я еще успею, - улыбнулась Женя.

 Наконец поезд остановился. Проводница открыла дверь вагона. Пассажиры потянулись на выход.

 Я вышел первым и подал Жене руку. Она легонько спрыгнула на платформу.

 - Давай теперь прощаться, - улыбнулась она.

 - Давай.

 - Ну пока!

 - Пока. Я тебе позвоню.

 - Хорошо. Обязательно позвони.

 И она пошла прочь. Я остался стоять.

 Сквозь толпу увидел приближающихся друзей: они меня узнали и двигались ко мне, широко улыбаясь и приветственно махая руками. Я же провожал взглядом свою новую знакомую, она лавировала в толпе, постепенно удаляясь. Внезапно остановилась, обернулась и, найдя меня глазами, улыбнулась. Потом пошла прочь, уже не оборачиваясь. Улыбнулся и я.

Помню, мне так хотелось остаться

Где-то рядом с тобой… навсегда…

А мимо мелькали станции,

Мимо неслись города.

Мы знали: пусты обещанья,

Меня ждали дела, тебя – старый друг,

И впереди как синоним прощанья

Из болот выползал Петербург.

Рассекая реальность перроном

На до и после этих коротких часов,

Когда в душной утробе вагона

Мы лишали друг друга снов.

Не забыть улыбки мне девичьей

И двух глаз зеленых огней,

Но как в песне у Макаревича

Каждый пошел своею дорогой, а поезд – своей.

 Я почти закончил родившееся где-то внутри стихотворение. Строки, запечатлевшие еще один виток сюжета в этом спектакле под названием «Жизнь». В спектакле, где нам уготованы подчас совершенно неожиданные роли. Пусть все так и будет. Эта песнь спета, но сколько их еще впереди?

 Я пошел навстречу друзьям.

Танец Одинокого певца.

 Так бывает. И даже часто. Тебе просто становится противно – и все. Быть статистом легко, но неинтересно. Дорога героя – другая. Это прыжок в пропасть без парашюта. Ты знаешь, что разобьешься, знаешь, что назад пути уже нет. Ты будешь терзаться, плакать ночами, кусать локти, но все кончено. И тогда тебе становится противно.

 Это гадкое чувство – когда что-то ноет внутри. Словно какая-то деталь сложного механизма под названием Ты, какая-то совершенно мелкая шестеренка разболталась и начинает дребезжать, задевая сотни других. В такие минуты, часы, дни и месяцы трудно писать. По крайней мере, стихи. Стихи выходят сырые и серые, словно похмельная блевотина. Их совершенно невозможно читать.

 Эти стихи необходимо сжечь. Как, впрочем, и все другие. Стихи… Не много ли надежд мы вкладываем в покойника? Этому парню каюк. И он в отличие от нас это хорошо понимает.

 Хотя две или даже три женщины в моей жизни отдались мне за мои стихи. Пожалуй, так можно сказать. Они были безумны. Стихи и безумие – это разные грани одного целого. Даже, правильнее, - это и есть одно целое. Безумие обреченного на смерть героя, вакхическая пляска сумасбродного сатира.

 Реальность и сны переплетаются. Ты видишь город убийц – город, устроенный по принципу храма, город, по сути, и являющийся храмом, храмом Смерти – и вот он здесь, в твоем померкшем существовании, в истошном настоящем, на бумаге, в этих наползающих друг на друга строках.

Страницы: «« « 12345678 » ... »»