Поэтическая афера Карьянов Григорий

– До сих пор в кабинете. Он сейчас беседует с поэтом… Юношей, – ответил Еремин. – Чернов вышел лишь для того, чтобы взять коньяк, и снова ушел в кабинет. Я думал, вечер неминуемо завершен, но коль пришла наша гостья, не все потеряно.

– Степан Сергеевич, Вы всегда очень любезны, – ответила Катенька. – Может быть, пройдем в дом, не думаю, что Чернов уж сильно обидится, начни мы читать без него.

– Только если Вы начнете первая. Тогда он явно не будет против, – пошутил Еремин, но Катенька приняла это как вызов.

– Тогда прошу, господа, мы начинаем наш вечер, – сказала она, и мы поднялись в квартиру.

Мы не вели себя обособленно, просто среди всех гостей, что пришли сегодня к Чернову, было мало тех, кто мог переступить через себя для знакомства. Они так и сидели по креслам и диванам, делая вид, что читают написанное на их бумажках. На самом же деле они смотрели на нас с какой-то долей зависти, когда мы вошли в комнату с бутылкой коньяка, принесенной Катенькой, и тарелкой с дольками лимона. Все места были заняты гостями, но, пододвинув столик, что стоял в углу, мы обступили его. Голубев и Ильич явно скучали, но на приглашение присоединиться отказались. На секунду я подумал, что они почувствовали обособленность нас с Зориным, но это чувство быстро прошло.

– Я хочу поднять этот бокал за нашу прекрасную поэтессу, Екатерину Федоровну, которая всегда является украшением этого клуба, – сказал Зорин. Мы с Ереминым весело поддержали этот тост, кроме Катеньки, которая вновь просила не называть ее так.

– А Вы, Николай, играете с огнем, между прочим, – сказал Покровский, подойдя к нашему столу.

– Это Вы о чем? – поинтересовался Коля.

– Вы знаете, о чем я говорю, – он открыл бутылку и налил себе стопку.

– Оставим этот разговор, тост произнесен, назад дороги нет, – сказала Катенька, и мы выпили.

– И все-таки я хотел бы обсудить этот вопрос, пройдемте, господин Покровский, – предложил ему Коля. Они ушли на кухню, а мы, выпив еще, освободили место для чтения.

– Катенька, прошу, – сказал ей Еремин. Она вышла на середину и начала читать:

Она продолжала читать это стихотворение, но эти первые четверостишья заставили меня посмотреть на нее по-другому. В Катеньке было много пережитого, о чем нельзя было узнать, не прочитав ее стихи. Та прекрасная и улыбающаяся женщина, которую нельзя увидеть в печали, писала проникновенные до глубины души стихи. Я смотрел на нее и не мог сопоставить строки и ее саму. Словно она пишет не о себе, а о ком-то, кого никто из нас не знал, кроме нее самой.

Когда она закончила свое чтение, никто не аплодировал, все были погружены в раздумья. Катенька лишь улыбнулась, легко и уверенно, поклонилась и подошла ко мне. На ее место вышел Еремин.

– Я прочту Вам отрывок из своего рассказа «Дуэлянты», – он начал читать, но я его не слушал, изредка бросал взгляды на Катеньку, та теребила в руке длинные бусы, которые висели у нее на шее. Отрывок Еремина заставил всех улыбнуться, кто-то даже засмеялся, я последовал их примеру, так как Еремин поднял взгляд и посмотрел на публику.

– Он прекрасно пишет, – сказала Катенька. Мне нечего было ответить. – Вы не находите? – спросила она обращаясь ко мне.

– Простите, задумался.

– Я тоже отвлеклась и потеряла мысль, что до нас хотел донести Степан Сергеевич, но я читала его книгу, в который были «Дуэлянты».

– Не знал, что Еремин выпустил книгу, – удивился я.

– Уже лет пять назад как, – улыбнулась Катенька. – Кого Вы еще не читали из собравшихся?

– Если честно, то никого. Я и о Чернове услышал лишь после знакомства с Зориным.

– Николай очень Вас хвалил, рассказывая о Вашем трудолюбии.

– Не ожидал, что Вы меня обсуждали, – сказал я, и мне стало неловко. – Я на днях взял у него «Золотые колосья», но так и не прочел.

– Это удивительная вещь, скажу я Вам. Он написал ее меньше чем за год, работал над ней, не жалея сил. Он многое поставил на этот роман. Ему Афонин из Петербурга предлагал выпускаться в журнале, только отказался Николай, он все-таки очень гордый. Я его очень уважаю за это, – сказала Катенька. Мы продолжили слушать выступающих, с кухни доносился спор Покровского и Зорина, иногда, правда, он затихал и можно было услышать звон бокалов.

– Вы не откажете составить мне компанию и пройти в подъезд? – Катенька достала мундштук и вопросительно посмотрела на меня.

– С радостью, – ответил я, понимая, что выйти, никого не обидев, можно только лишь во время заминки, которая произошла как раз сейчас. Некто Шмелев уронил стопку своих стихов, и теперь все гости помогали ему их собрать.

Проходя мимо кухни, я обратил внимание на сидящих за столом Зорина и Покровского, которые очень оживленно что-то обсуждали. Выйдя в подъезд, Катенька пару раз покружилась и стала у окна.

– Я, наверное, совсем выжила из ума, – сказала она смеясь.

– Нет, что Вы, – заволновавшись, начал переубеждать ее я.

– Тогда почему Вы так смотрите? – спросила она, выпуская дым.

– Простите, я задумался, – сказал я, стараясь принять как можно более непринужденное выражение лица.

– О чем, позвольте узнать, Вы думаете?

– Евгений, тот поэт, что сейчас у Чернова, он мой товарищ. Попросил устроить им встречу. Не знаю, насколько правильно я поступил, поддавшись на его уговоры. Вдруг Чернову не понравятся его стихи?

– Новый поэт в нашем клубе? Мне интересно послушать, – сказала Катенька.

– Нет, да и вряд ли будет, понимаете, Катенька, он здесь проездом, сам из Петербурга. Так что если он и будет что-либо читать, то, может быть, лишь сегодня.

– Там что-то происходит, Вы слышите? – спросила она, бросая папиросу и убирая мундштук.

– Кажется, да, – из квартиры Чернова действительно раздавались какие-то выкрики или что-то очень похожее. Мы поспешили подняться в квартиру. Когда мы открыли дверь, стало понятно, что звуки происходят из комнаты, где сидят гости. Мы поспешили туда. В центр комнаты был вынесен стол, который раньше находился в кабинете у Чернова. Сам же Чернов был здесь, он был пьян, галстука не было, верхние пуговицы на рубашке были расстегнуты, а его всегда причесанные волосы взлохмачены. На столе стоял Фитиль, без пиджака, без галстука, с раскрасневшимся от жары и, наверное, коньяка, лицом.

– Давай еще, – выкрикивал Чернов. – Глаголом жги сердца людей! – кричал он.

Фитиль засмеялся.

– Дай прикурить, – крикнул Чернову Фитиль. Чернов подошел, дал ему сигарету, прикурил Жене, который наклонился к хозяину вечера.

– А теперь, читай! Читай! – кричал Чернов.

Фитиль, со всем присущим ему умением громко читать свои стихи, которое он продемонстрировал нам с Зориным еще в первые дни приезда ко мне, начал читать:

Этого просто не могло быть, все происходящее мне напоминало дурной сон. Мне становилось жарко. Я взглядом нашел Зорина, стоявшего у стены. Он перехватил мой взгляд и покачал головой, что не предвещало ничего хорошего. Все присутствующие были удивлены таким поведением хозяина вечера, а также молодым и не известным никому поэтом. Фитиль тем временем все продолжал:

– Держи, – Чернов протянул Жене бутылку с коньяком, тот сделал пару глотков, затем затянулся папиросой и, бросив ее под ноги, прямо на столе и начал танцевать. Чернов начал аплодировать и подбадривать. В этот момент ко мне подошел Зорин, и мы с ним вышли в коридор.

– Что здесь произошло? – спросил я.

– Я не знаю, что у «них» «там» произошло, но Чернов ворвался на кухню, растрепанный, крича, что все это должны услышать, мы вошли в комнату, а там уже стол из кабинета вытаскивают. Затем из кабинета показался Фитиль, Чернов сказал ему забираться на стол и читать, – поведал мне Зорин всю эту историю.

– Он совсем пьяный, – сказал я, смотря на Женю. Тот закончил танцевать и снова принялся читать стихи, размахивать руками и ходить по столу.

– Чернов не лучше. Я его впервые таким вижу.

– Я все равно ничего не понимаю, – сказал я.

– Так, ты остаешься здесь и ждешь окончания всего этого действа, – сказал Зорин.

– А ты куда?

– Покровский предложил познакомить меня с одним человеком, тот может устроить нам выступление. Идти нужно сейчас.

Покровский появился тут же, уже в пальто и шляпе.

– Николай, я бы остался посмотреть на Вашего поэта, – сказал Покровский, и я понял, что тот тоже сильно пьян. – Но человека нельзя заставлять ждать. Нам пора, Николай.

– Иду, – сказал Зорин и, похлопав меня по плечу, ушел с Покровским.