Пока нормально Шмидт Гэри

Глава 5 / Гравюра CCLXXXVIII

Желтоногий Улит

* * *

Вот две последние недели октября в цифрах:

Три драки в школьном коридоре на первом этаже. Побед – ноль. Поражение – одно. Ничьих – две, потому что вмешался мистер Феррис.

Одна драка с варварскими ордами в классе мистера Макэлроя. Ничья, потому что вмешался мистер Макэлрой.

Две драки в школьном коридоре на втором этаже. Побед – ноль. Поражение – одно. Ничья тоже одна, потому что вмешался мистер Феррис.

Две драки в раздевалке спортзала. Обе закончились вничью, потому что вмешался Отис Боттом: Так Называемого Учителя Физкультуры нигде не было видно.

Одна драка во время кросса по пересеченной местности на физкультуре. Одно поражение.

Одна драка в туалете для мальчиков. Ничья. Вмешался Джеймс Рассел.

Две драки по дороге из школы в Дыру. Побед – ноль. Поражений – два. Но еще бы чуть-чуть, и все могло бы кончиться наоборот.

Двенадцать драк, которые едва не состоялись. Вероятный прогноз: восемь побед, четыре поражения. Вы мне не верите? Ну и что? Что с того?

Пять дней отсидки после уроков.

Две угрозы применить отсидку, потому что зачинщиком драк в раздевалке якобы был я – если верить Так Называемому Учителю Физкультуры. Хотя это вранье.

Короче говоря, мои дела в Средней школе имени Вашингтона Ирвинга шли не то чтобы очень здорово. Мистер Барбер сказал, что я должен сделать для «Географической истории мира» новую обложку из оберточной бумаги, – раньше я этого не делал, потому что не брал его драгоценную книжку с собой на урок, а оставлял в шкафчике, и мистер Барбер, похоже, начал подозревать, что я изорвал ее в клочки. Я не сдал мистеру Макэлрою Итоговую карту по культуре Китая и не смог однозначно ответить ему, собираюсь я в конце концов выполнить это задание или нет. Джейн Эйр до сих пор так и не поняла, что влюбилась в мистера Рочестера, хотя, казалось бы, сколько еще надо симптомов? Я больше не поднимал руку в кабинете у миссис Верн, а после того, как я не захотел отвечать ей даже тогда, когда она сама меня вызвала, она перестала меня вызывать. На физкультуре я продолжал бегать по пересеченной местности, хотя для всех остальных уже началась секция борьбы. Я просто уходил из зала, и никто мне ничего не говорил, даже Так Называемый Учитель Физкультуры. А на двух очередных лабораторных работах у мистера Ферриса я палец о палец не ударил, и Лил пришлось делать все самой. Включая операции с вонючими химикатами. И кого волнует, что «Аполлон-7» успешно отделился от «Сатурна», чтобы максимально точно причалить потом ко второй ступени, потому что это было необходимо для подготовки полета на Луну? Кого это волнует? Кларисса – тупая игрушечная лошадь. Пускай качается сколько ей влезет – что с того?

Потому что, куда бы я ни пошел в этой тупой Средней школе имени Вашингтона Ирвинга, везде меня встречали одни и те же взгляды. И смех. И ухмылочки. Уроды.

И куда бы я ни пошел в этом тупом Мэрисвилле, везде были все те же взгляды. И смех. И ухмылочки. Уроды.

Знаете, что при этом чувствуешь?

Я бросил помогать мисс Купер работать над Программой борьбы с неграмотностью. Кого мы обманывали?

Я не бросил разносить по субботам заказы. Угадайте, кто забирал мои деньги и не давал мне перестать?

Но с мистером Пауэллом я после этого не встречался. Не знаю, ждала меня Лил в библиотеке или нет.

Я больше не рисовал.

И мне даже не хотелось.

Как будто Морская Чайка опустила голову и совсем отказалась от неба.

* * *

Так что вам, наверное, понятно, почему в день Ежегодного осеннего пикника для всех работников Бумажной фабрики Балларда у меня не было особенного желания прыгать от радости.

И у моего отца тоже.

Совершенно ясно, что мистер Толстосум Баллард – круглый идиот, сказал он, и что он сам или Эрни Эко могли бы управлять бумажной фабрикой с завязанными глазами и у них получилось бы лучше, в сто раз лучше, чем у него, сказал он. Мистер Толстосум Баллард только и знает что сидеть у себя в кабинете в своей чистой белой рубашке и шелковом галстучке и объяснять всем остальным, что они должны делать, сказал он. Но чтобы запачкать свои чистые белые ручки – этого вы от него не дождетесь, черт бы его драл. Вы никогда не увидите его на электропогрузчике или в кабине тягача. Древесная пульпа? Мистер Толстосум Баллард не узнает ее, даже если споткнется и полетит туда носом, сказал он. Вот что происходит, когда становишься богатым, черт бы его драл. Ты перекладываешь всю работу на плечи маленьких людей, а сам знай посиживаешь в кабинете да считаешь прибыль, сказал он. И никакими Ежегодными Осенними Пикниками этого не поправить. Куда там!

Когда мой отец бывал дома – а это случалось нечасто, потому что почти каждый вечер к нам заходил Эрни Эко и они уезжали вместе, – так вот, когда он все-таки бывал дома, от него редко можно было услышать что-нибудь другое, кроме этого.

Так что идти туда никто не хотел. Идти на пикник, который устраивает этот урод, мистер Толстосум Баллард? Нет уж, спасибо. Но в последнюю субботу октября отец велел нам сесть в машину – всем, даже моему брату, – и повез нас на Ежегодный осенний пикник для всех работников Бумажной фабрики Балларда. Можете себе представить, как нас это обрадовало. Особенно когда отец сказал, что такого жмота, как мистер Толстосум Баллард, днем с огнем не сыщешь и еды вряд ли будет много. Да и та, что будет, вряд ли окажется такой уж хорошей. Разве от урода и жмота можно ждать нормального отношения к подчиненным? То-то и оно!

Единственное, из-за чего мы туда едем, сказал он, – это викторина. Потому что вся их викторина, по словам Эрни Эко, будет посвящена Бейбу Руту. А кто знает про Бейба Рута больше, чем мой отец? Никто. Думаете, я вру? Вы знаете, сколько хоумранов сделал Бейб Рут в Мировой серии? Не знаете. А мой отец знает – пятнадцать. Может, вы знаете, что в 1927-м Бейб Рут поставил свой знаменитый рекорд – шестьдесят хоумранов за один сезон. Но знаете ли вы, когда он сделал пятьдесят девять хоумранов? Вряд ли. А мой отец знает – в 1921-м. А знаете вы, сколько хоумранов Бейб Рут сделал в финальной игре 1928 года? Три. И все за один матч.

Мой отец мог рассказать вам и это, и еще много чего другого, потому что однажды он даже встречался с Бейбом Рутом. Он пожал Бейбу руку и угостил его пивом, а Бейб подмигнул ему и сказал: «Да ты отличный парень!»

Лучше Бейба Рута для отца никого не было.

А еще Эрни Эко сказал, что призом за победу на викторине будет мяч, подписанный кем-то из «Янкиз». Возможно – так сказал Эрни Эко, – даже самим Бейбом.

Вот почему мы все отправились на Ежегодный осенний пикник для всех работников Бумажной фабрики Балларда – потому что мой отец хотел выиграть мяч, подписанный Бейбом Рутом.

Просто блеск.

Мне пришлось доставить все субботние заказы поскорее, что было нетрудно – как вы, может быть, помните, – поскольку не всем известны основные принципы физики. Миссис Мейсон вообще не заказала пончиков. У мистера Лефлера не перегорело ни одной лампочки. Дети миссис Догерти играли наверху, когда я пришел. А миссис Уиндермир даже не заглянула на кухню.

Честно говоря, мне хотелось бы, чтобы по крайней мере дети Догерти были…

Ну и что? Что с того? Я не придурок.

В общем, никто на моем месте не мог бы вернуться быстрее, чем я, хотя и это оказалось недостаточно быстро – угадайте, для кого.

* * *

Погода стояла замечательная, и как-то чувствовалось, что таких осенних деньков осталось уже совсем немного. Солнышко припекало, словно думало, что на дворе по-прежнему середина лета и до ноябрьской хмари еще добрых несколько месяцев. По голубому небу медленно и лениво, как на каникулах, плыли редкие белые облачка. Трава была теплая и пахучая, как в апреле, но деревья не забыли, что сейчас уже октябрь. Они все полыхали огнем, и птицы в их разноцветных листьях допевали свои последние песни. Нагретый воздух дрожал над каменными стенами, а гранит искрился.

– Какой чудесный день! – сказала мать.

Отец ничего не ответил. Наверное, думал про Бейба Рута.

Ежегодный осенний пикник для всех работников Бумажной фабрики Балларда всегда проводился на озере Мэрис, но поскольку мы приехали поздно, нам пришлось оставить машину примерно за милю оттуда – и все потому, сказал отец, что я не разобрался вовремя со своими заказами. Правда, мы бы и без этого опоздали, сказал он: нашему Дугго хоть скипидару под хвост плесни, он все равно будет ползать, как черепаха. Но даже сюда доносился запах жареной курицы – мы почуяли его, едва вылезли из машины. А еще услышали крики и веселый гам. Когда мы шли к озеру, люди вокруг махали руками и окликали друг друга, а потом они помахали нам, и какие-то женщины подошли к матери знакомиться, взяли ее за руки и повели знакомить с кем-то еще, потому что этот кто-то тоже жил совсем недалеко от нас, и разве не ее они видели этой осенью в церкви Святого Игнатия?

Отец и мы с братом пошли мимо длинных столов, и кто-то окликнул нас, и отец буркнул что-то в ответ, а потом этот кто-то порылся в куче пакетов, вытащил два и подозвал меня с братом и отдал их нам.

В пакетах были часы «Таймекс». Думаете, я вру? Настоящие часы «Таймекс» с секундной стрелкой и настоящим кожаным ремешком, с числами до двенадцати и числами до двадцати четырех, чтобы можно было узнать точное время суток. Часы «Таймекс». Подарок от Бумажной фабрики Балларда.

Брат посмотрел на меня. А я – на него.

Даже между теми, кто терпеть друг друга не может, иногда – хотя это длится не больше секунды – возникает полное взаимопонимание. Он улыбнулся, я тоже, и мы оба надели свои часы и стали смотреть, как бегут их секундные стрелки.

У моего брата эти часы были первые в жизни.

И у меня тоже.

Отец поглядел на наши запястья.

– У вас скоро кожа от металла позеленеет, – сказал он. – Вот увидите.

* * *

Я и не знал, что на Бумажной фабрике Балларда работает столько народу. Здесь собрался чуть ли не весь Мэрисвилл. Недалеко от нас играли в волейбол, и никто даже не пытался вести счет.

В другом месте играли в бейсбол, мужья против жен. Думаю, вы сами можете себе представить, как это было смешно. Отец стоял неподалеку с Эрни Эко – они ухмылялись и отпускали разные шуточки.

Примерно человек десять метали подковы, и оттуда доносились такой звон и крики, как будто занятия умнее и придумать нельзя – хотя для этих придурков, наверное, так оно и было.

Я пошел к озеру, где по случаю жары купалась целая куча ребят (чего я решил не делать сами знаете почему), – примерно восемь пар затеяли сражение, сидя друг у дружки на плечах, а еще кто-то просто нырял с чужих плеч, и там был Джеймс Рассел, который помахал мне, чтобы я шел к ним, но я покачал головой, и он кивнул.

И надо всем плыл запах жареной курицы, и потрескивал жир, капающий в костер, и дымок стелился над бейсбольным полем, и над метателями подков, и над волейболистами, до самых столов, накрытых чистыми белыми скатертями, где женщины – включая мою мать – расставляли миски с салатами, и блюда с булочками, и кувшины с розовым лимонадом, и тарелки с вареной кукурузой, от которой валил пар, и новые миски с салатами, пока весь остальной народ не начал перебираться с бейсбольного поля поближе к ним, а потом один из поваров около грилей крикнул: «Готово!», и тогда все подтянулись еще ближе и выстроились в очередь, и повара притащили огромные подносы с горами жареных куриц, и в теплом голубом воздухе разнесся просто потрясающий запах, и я посмотрел на маму, которая улыбалась во весь рот, словно вернулась домой после того, как долго-долго где-то пропадала.

А первым в очереди оказался мой брат. Ну надо же, какая неожиданность.

Но это ничего не значило, потому что даже если бы здесь собрались все жители города Мэрисвилла в полном составе, они и то не смогли бы съесть такую прорву еды. Все было как в сказке: стоило опустошить тарелку, как она тут же куда-то исчезала, а вместо нее точно по волшебству появлялась другая, еще полнее. И жарилось еще больше куриц, и дымились чаны с вареной кукурузой, а потом в очередь прибежали ребята с озера, мокрые с головы до ног, и все они вопили, что нечего запрещать им обляпываться едой, раз они все равно скоро опять вернутся в воду, а потом все так объелись курицы, салатов и кукурузы, что стали пробовать сесть поудобней, держась за живот, а потом на лужайку выкатили большие алюминиевые тележки, и все дети помчались к ним и полезли внутрь за фруктовым льдом, и клубничными пирожными, и вафельным мороженым, и Джеймс Рассел схватил меня за руку и крикнул: «Бежим!», и я тоже побежал и достал оттуда эскимо в апельсиновой глазури.

Эскимо в апельсиновой глазури! Знаете, как это вкусно в яркий осенний день, когда ты наелся до отвала жареной курицы и твоя мама смеется по-настоящему, как смеялась когда-то давным-давно, и ты вдруг замечаешь, что твой отец держит ее за руку, чего не бывало ни разу за последние сто, а может, и двести лет?

Пока не появился Эрни Эко и мать не отошла в сторону.

Потом все матери убрали со столов, вытерли длинные белые скатерти и свернули их, весело смеясь, и сложили в коробки оставшуюся еду, а ее осталось немало. Ребята снова побежали купаться, и Джеймс Рассел крикнул: «Пошли!», но я снова покачал головой. Тогда он сам помчался к озеру, и мне было очень трудно не возненавидеть его, когда он нырнул туда ласточкой и вынырнул со смехом, и какой-то малыш стал карабкаться на него, чтобы сигануть в воду с его плеч.

Потом около очищенных столов стало собираться больше взрослых, и я пошел на площадку, где кидали подковы: хотел посмотреть, что в этом занятии такого умного. Кто-то закричал, что скоро начнется викторина и все должны найти себе партнера, чтобы соревноваться парами. Я огляделся. Мой отец стоял с Эрни Эко. Они о чем-то шептались – наверное, о том, как они выиграют.

Я поднял подкову и бросил. Недолет. Большой.

Я бросил другую. Снова недолет. Большой.

Взял третью. Перелет. Большой.

Просто блеск.

Я бросил последнюю. Она снова не долетела, но покатилась и плюхнулась в песок рядом с колышком. Неплохо.

Что и сказал мне какой-то старикан, когда я пошел собирать подковы.

– Неплохо. Но, по-моему, если ты будешь держать ее вот здесь, посередке, она полетит чуть дальше.

Я поднял все четыре подковы.

– Может, покажете?

Он взял подкову так, что ее концы торчали наружу.

– Смотри, – Он занял место напротив колышка. – Становишься пяткой сюда и отводишь руку назад. – Он пару раз махнул подковой взад и вперед. – А потом отпускаешь на взлете. – Он бросил подкову. Она не наделась на колышек, но звякнула о него. – А дальше только вопрос тренировки, – добавил он.

Я попробовал. Поставил пятку куда он велел и сделал пару взмахов рукой, как он. Потом посмотрел на него. Он кивнул, и я бросил подкову.

– По-моему, лучше кидать по более высокой дуге, – сказал он. – Тогда они не будут откатываться после того, как упадут на землю.

Я бросил еще одну. Недолет. Слишком высокая дуга.

– Неплохо, – сказал он.

Я отдал ему последнюю подкову. Я не придурок.

Он взял подкову так, как будто делал это уже полтора миллиона раз. Уперся пяткой. Размахнулся.

Подкова вылетела из его руки в голубое небо. Медленно повернулась один раз, точно примериваясь. Подлетая к колышку, она вытянула концы вперед, как ныряльщик руки, и шлепнулась на песок, ни капельки не подскочив и даже не дотронувшись до колышка, но обняв его настолько идеально, как будто кто-то подошел туда и специально положил ее именно так.

Я посмотрел на старикана.

– Я же тебе говорил, дальше только вопрос тренировки, – сказал он. – А сейчас знаешь что? Мне очень пригодился бы партнер для викторины. Я участвую в ней уже двадцать пять лет и ни разу даже близко не подобрался к призу.

Он протянул мне руку.

Я ее пожал.

– Значит, партнеры, – сказал он, и мы пошли обратно к чистым столам.

Несколько ребят доедали остатки вафельного мороженого, а компания их отцов закурила сигары, и длинные струйки дыма тянулись от них в золотые деревья. На столах лежали стопки желтых блокнотиков и карандаши. Участники брали их и подписывали сверху свои имена. Некоторые (например, мой отец и Эрни Эко) с очень серьезным видом нумеровали страницы в своих блокнотах. Но таких было мало. Остальные спокойно болтали и смеялись – наверное, потому, что Бейб был им до лампочки, они про него ничего не знали и даже не рассчитывали выиграть.

И правильно делали.

Потом какой-то чудак в галстуке – представляете, галстук! на пикнике! – влез на стул, поднял над головой черную книжечку, и все радостно завопили. Я подумал, что этот чудак в галстуке, должно быть, и есть тот самый мистер Толстосум Баллард – урод, который управляет своей бумажной фабрикой хуже, чем мой отец и Эрни Эко управляли бы ею с завязанными глазами.

– Вопросы нашей викторины! – выкрикнул он, и все снова завопили и захлопали. – Здесь десять основных вопросов и один дополнительный, на случай, если он понадобится. Победит команда, которая ответит точнее всех. Приз этого года – бейсбольный мяч с подписями…

Ладно, сейчас вы решите, что дальше я все выдумал, но это не так. Иногда вам ничего не остается, кроме как верить мне на слово. Вот что сказал этот чудак в галстуке:

– …бейсбольный мяч с подписями Роджера Мариса, Мики Мантла и Джо Пепитона!

Ликующие крики со всех сторон. Не кричали только мой отец и Эрни Эко.

– Плюс, только в этом году, по пятьдесят долларов каждому партнеру!

Сами понимаете, народ и тут не промолчал.

– Плюс парковочные места рядом со входом на фабрику в течение целого года!

Думаю, это многим из собравшихся пришлось по вкусу, потому что все опять покричали как следует.

– А теперь давайте начнем!

Бейсбольный мяч с подписями Роджера Мариса, Мики Мантла и Джо Пепитона! Все из команды «Янкиз» – и именно эти трое, если вы помните, сделали хоумраны в шестом матче Мировой серии 1964 года против «Сент-Луис Кардиналс».

Да пусть этот мистер Толстосум Баллард хоть трижды урод, кому какая разница!

Я посмотрел на своего партнера.

– Думаешь, у нас есть шанс? – спросил он.

– А то, – сказал я.

– Вопрос номер один, – сказал мистер Толстосум Баллард. Он так и стоял на стуле. – В скольких матчах подряд в 1941 году Джо Димаджо делал удары, позволяющие ему без помех добежать до первой базы?

Мой партнер посмотрел на меня.

– Ты знаешь? – спросил он.

Я взял карандаш и записал число 56. Если он даже этого не знает, подумал я, толку от него будет немного.

– Написали? Да ладно вам, ребята, вы либо знаете, либо нет. Гадать тут бесполезно. Следующий вопрос: сколько иннингов[4] подряд в игре Мировой серии отподавал всухую Уайти Форд?

Стоны и смех вокруг. «Ты что, издеваешься?» – крикнул кто-то.

Я отдал карандаш обратно своему партнеру.

– Тридцать три и две трети, – шепнул я.

Он записал.

– Следующий вопрос. В 1960 году «Янкиз» сделали больше хоумранов, чем любая другая команда в истории бейсбола. Сколько именно?

Опять стоны. И опять смех.

«Сто девяносто три», – прошептал я.

Мой партнер записал.

– Ну вот, а теперь самый легкий. Готовы?

Веселые выкрики.

– В какие два года подряд Роджеру Марису присуждалось звание самого ценного игрока Главной лиги бейсбола?

– Это даже я знаю, – сказал мой партнер. И записал: «1960, 1961».

– Хорошо, давайте посмотрим, как у вас со статистикой. Какая у Джо Димаджо статистика по выходам на биту[5] за всю жизнь?

– Триста двадцать пять, – прошептал я.

– А какая у Мики Мантла лучшая статистика по выходам на биту за один год карьеры?

– Триста шестьдесят пять, – прошептал я.

– Каким был этот показатель в среднем для всей команды «Янкиз» в Мировой серии 1960 года?

Стоны.

– Триста тридцать восемь, – прошептал я.

– Спокойней, спокойней! – сказал мистер Толстосум Баллард, дергая себя за галстук. Наверное, ему стало жарко. – Есть вопросики и потруднее – надо же нам отделить настоящих мужчин от сосунков! Миссис Стенсон, прошу меня извинить. – Смешки. – Попробуйте-ка осилить вот этот: сколько вымпелов Американской лиги взяли «Янкиз» под руководством Кейси Стенгела?

Мой партнер посмотрел на меня.

– Десять? – спросил он.

Я кивнул. Он записал.

– Вопрос номер девять: мы все знаем, что в 1961 году Роджер Марис побил рекорд Бейба по хоумранам, сделав шестьдесят один. А сколько хоумранов сделал в том же году Мики Мантл?

– Пятьдесят четыре, – прошептал я.

Мой партнер это записал.

– И последний вопрос: в какие пять лет подряд «Янкиз» становились чемпионами мира?

– Ну, это я помню, – сказал мой партнер и записал в блокноте: «1949, 1950, 1951, 1952 и 1953». – Я был на последней игре в каждом из этих сезонов, – добавил он.

– В каждом-каждом? – спросил я.

Он кивнул.

– Нет никакой радости становиться старым хрычом, если по дороге ты не перехватил чего-нибудь хорошего, – сказал он.

Стоит ли мне говорить вам, что, когда мистер Толстосум Баллард объявил ответы, все наши оказались правильными? А стоит ли говорить, что у моего отца с Эрни Эко правильными оказались не все? Стоит ли говорить, что думал по этому поводу мой отец? И что он думал обо всей викторине, посвященной «Нью-йорк янкиз», в которой не было ни одного вопроса про Бейба?

Но этим дело еще не кончилось. Когда мистер Толстосум Баллард попросил команды, ответившие правильно на все десять вопросов, поднять руки, таких пар нашлось целых три.

Просто блеск.

– Похоже, несмотря на все ваши стоны и жалобы, вам было не так уж трудно, – сказал мистер Толстосум Баллард. И вынул из своей черной книжечки отдельный листок. – Ну что же, теперь переходим к решающему вопросу, и уж на этот-то раз, я уверен, вам придется попотеть! Итак, вопрос только для этих трех пар, чтобы определить, кому достанутся мяч, денежная премия и парковочные места. Готовы? Все готовы? И никаких подсказок со стороны, ребята. Готовы? Внимание: чем дорого любителю бейсбола число двести шестнадцать?

Наступила такая тишина, как будто Земля вдруг остановилась на своей орбите.

– Можете повторить вопрос? – крикнул кто-то из оставшихся игроков.

– Чем дорого любителю бейсбола число двести шестнадцать?

Я посмотрел на две другие команды. У них был такой вид, как будто их попросили назвать атомные номера всех инертных газов.

Мой партнер посмотрел на меня.

– Понятия не имею, – сказал он.

Я шепнул ему на ухо.

– Ты уверен? – спросил он.

Я кивнул.

– Точно?

– Точно.

– Откуда ты знаешь?

– Я сам однажды посчитал.

Он улыбнулся – не как моя мать, но тоже ничего.

– Знает кто-нибудь? – крикнул мистер Толстосум Баллард со своего стула.

Остальные пары покачали головами. А мой партнер все улыбался. Потом наклонился ко мне.

– Скажи им, – попросил он.

И я сказал.

Но если вы думаете, что я шибко умный, то вы перестанете так думать, когда узнаете, что случилось после.

Раздались какие-то не очень дружные хлопки, и мистер Толстосум Баллард слез со стула, подошел к нам и пожал нам руки.

– Откуда ты узнал ответ на последний вопрос, парень? – спросил он.

– Он сам однажды посчитал, – ответил мой партнер.

Мистер Толстосум Баллард опять подергал себя за галстук. Видать, его здорово припекло.

– Ну и как же мы выдадим все эти награды? – спросил он и посмотрел на меня. – Машину ты еще не водишь, так что парковочное место тебе вроде бы ни к чему. И денежную премию тебе давать как-то нехорошо, потому что ты даже на фабрике не работаешь.

– Что-нибудь придумаем, – сказал мой партнер.

Тогда мистер Толстосум Баллард посмотрел на моего партнера.

– А с вами как быть? Вы же знаете, что вам не положено выигрывать.

– Почему это? – спросил я.

Он засмеялся.

– А как, по-твоему, это будет выглядеть, если босс заберет все призы?

– Хорошего мало, – сказал я. – Но вы ведь даже не играли.

– Да не я, – ответил он и показал на моего партнера. – А он.

Я посмотрел на партнера.

– Боб Баллард, – сказал он и протянул руку.

* * *

Дорога домой прошла более или менее в тишине, если не считать отца, который объяснял нам, как несправедливо было не задать ни одного вопроса про Бейба, просто-таки ни единого, и что в любом случае это было не соревнование, а мухлеж, и мистер Толстосум Баллард знал все вопросы заранее, потому что иначе откуда бы кто-нибудь взял ответ на этот последний вопрос про триста шестнадцать?

– Про двести шестнадцать, – сказал я.

Он мрачно посмотрел на меня в зеркальце над передним стеклом.

– Ты что, так ни шиша и не понял? – спросил он. – Да он подставил тебя больше всех. Навешал тебе лапши на уши и изобразил все так, как будто ты без него отвечаешь на вопросы, хотя знал правильные ответы с самого начала. Вот уж жмот так жмот! Денежки-то отдавать не хочется! И парковочные места тоже. А бейсбольного мяча у него, наверное, и вовсе нет. Ну и жулье! Он, видать, не подумал, что кто-нибудь его раскусит. Ну что, отдал он тебе твой мяч?

– Он велел зайти к нему в кабинет завтра после школы.

– Я бы на твоем месте ни на что не рассчитывал. Так уж устроен этот собачий мир. Надо быть полным дураком, чтобы кому-нибудь верить.

Я посмотрел на брата. Он полировал стеклышко своих новых наручных часов.

Может, отец и прав.

В понедельник я не пошел в кабинет к мистеру Толстосуму Балларду.

Я не хотел узнавать, как устроен этот собачий мир.

* * *

Вот первая неделя ноября в цифрах: