Пока нормально Шмидт Гэри
Наверное, вы уже догадались?
Там не было ни одной фамилии.
Так Называемый Учитель Физкультуры все наврал. Он выбирал пары совсем не случайно, урод.
Я перевернул листок.
Чисто.
– Эй, Альфред, – сказал я.
Перевернул другой.
Но следующий листок не был чистым.
Там был рисунок. Джеймс Рассел в прыжке под баскетбольным кольцом. За ним можно было различить всех ребят из его команды.
Думаете, я вру? Похоже, Так Называемый Учитель Физкультуры знал кое-что о Композиции На Нескольких Планах Одновременно.
Я перевернул и этот листок.
Отис Боттом, висящий посередине каната с таким видом, что было понятно: никто и никогда не сможет заставить его подняться выше.
Еще листок.
Я. Бегу.
Еще.
Вся наша команда шлепает по волейбольным мячам.
Еще.
Вся наша команда, но теперь играет в волейбол по-настоящему. Я подаю. Футболки на мне нет. И татуировки тоже.
На этот листок я смотрел дольше.
Потом перевернул еще несколько, почти до самого конца.
И замер.
Низкая дорога в высокой траве.
Тела. Много тел. Все лежат как попало, целыми кучами.
Другой листок.
Вьетнамец, старый и морщинистый. Мертвый. Его глаза открыты, а сам он, скрюченный, лежит на дороге. За ним девочка без одежды, тянется к его руке. Но она так и не дотянулась.
Другой листок.
Мальчишка моложе меня. Под ним смятая соломенная шляпа. Его лицо – то, что от него осталось, – с испуганным глазом. За ним горят хижины. По всей дороге к хижинам – тела. А внизу надпись: «Милай»[8]. И еще: «Я был там».
– Кто тебе позволил, Свитек?
Это был голос Так Называемого Учителя Физкультуры. Он пронесся по залу, как гроза по долине, и выхватил планшет у меня из рук.
– Кто разрешил тебе трогать мои личные вещи?
– Никто, – сказал я.
– А ну вон отсюда! – Пронзительный крик сержантским голосом. – Немедленно! И никогда больше не смей трогать мои вещи! Понял? Вон!
Я пошел переодеваться.
А позже в этот же день мисс Купер – я ее не просил, наверное, так просто совпало, – мисс Купер написала мне освобождение от физкультуры, чтобы я мог продолжать вместе с ней работу над Программой борьбы с неграмотностью.
Так что потрясающий финал занятий по волейболу прошел без меня.
* * *
Лукас вообще говорил мало, а если рядом был отец, то он и вовсе молчал. Обычно он говорил, если рядом была мать. Иногда я слышал их поздно ночью, в тишине и в темноте. Они тихонько разговаривали, потом замолкали, потом начинали снова. Иногда плакали. Каждый вечер, когда они оставались одни, мать меняла повязку, которая закрывала Лукасу глаза. Потом мы слышали снизу ее негромкий оклик, и Кристофер спускался, чтобы принести Лукаса наверх, в нашу спальню.
Он не рассказывал, что с ним случилось – как он потерял ноги, а может быть, и глаза. Иногда я входил в кухню, и он сидел там у стола, подставив лицо под солнечный свет, как будто хотел разглядеть его тепло. А иногда можно было увидеть, как он пытается приподнять в кресле свое тело, как человек, который пробует справиться с тяжелым грузом, – да так оно, в общем-то, и было. Иногда ему приходили письма от тех, с кем он служил, или от врачей и сестер, которые лечили его после ранения. Я сказал ему, что мог бы читать их вслух. Но он ни разу меня не попросил. Он сказал, чтобы я их все выкидывал, но я не послушался.
Его культи болели, а иногда он наклонялся туда, где раньше были его ноги, – хотел почесать их, но чесать было нечего. Только он все равно старался, а потом бросал и закрывал руками лицо, и вы видели, как он напрягается изо всех сил, лишь бы заставить себя не думать, что все пропало и спасения уже нет.
Нам велели возить Лукаса к доктору в Нью-Йорк через каждые две недели, и так неизвестно сколько, но отец сказал, что не может мотаться через весь штат по два раза в месяц. Тогда мы нашли в Кингстоне доктора, который согласился осмотреть Лукаса, а когда отец во время первого же посещения поднял страшный шум насчет того, сколько это стоит, доктор сказал, что у него тоже сын во Вьетнаме, до сих пор – он там работает санитаром. Поэтому он будет лечить Лукаса бесплатно, пока его сын оттуда не вернется, а отец сказал, что не надо ему никакой благотворительности, черт бы ее драл, и доктор перестал с ним разговаривать и сказал Лукасу, что осмотрит его еще через две недели, а пока пусть делает вот эти упражнения.
Но Лукас их не делал.
Через две недели, как раз перед началом школы после рождественских каникул, мы снова поехали в Кингстон, и у того доктора оказался еще глазной доктор, который ждал нас. Отец сказал, что его не надуешь и он не взял с собой денег, так что, если они думают… Глазной доктор повернулся к нему спиной и размотал повязку, которая была на глазах у Лукаса.
Потом он повернулся к отцу.
– Высказались? – спросил он.
Это был первый раз, когда мой отец видел Лукаса без повязки. И я тоже.
Ожоги по всему лицу. Та кожа, которая осталась, блестела и была натянута туго-туго. Брови и ресницы пропали – казалось, навсегда. И все выглядело влажным и как будто ободранным.
Похоже было, что он уже никогда не вернется в небо.
* * *
На Рождество, как вы понимаете, в нашем доме не было большого веселья. Накануне отец ушел куда-то вместе с Эрни Эко, а Лукас не захотел идти на праздничную мессу, так что Кристофер остался с ним и мы пошли туда вдвоем с матерью. Елки у нас не было, и если бы мистер Баллард не прислал всем своим работникам ветчины, мы, скорей всего, ужинали бы размороженными гамбургерами. Подарки? Да какие там подарки!
Так вот, я пошел в церковь Святого Игнатия. Как обычно, было мокро и холодно – и внутри, и снаружи, хотя внутри горело столько свечей, что я даже удивился, как они все влезли в один маленький зал. Впереди стояли два пихтовых деревца, и их аромат смешивался с восковым запахом свечей. А рядом с алтарем стояла колыбель, накрытая голубым покрывалом. Еще там был хор красивых мальчиков с красивыми прическами и в красивых беленьких мантиях – они пели «Вести ангельской внемли» такими красивыми голосами, как будто на свете только и есть что сплошная красота. И я вспомнил Лукаса, как он сидит дома в своей коляске, поэтому я просто не понял, когда мать обернулась ко мне и сказала – погромче, чтобы красивая музыка органа и красивое пение не помешали мне разобрать ее слова:
– Какое чудесное Рождество!
Я поежился.
Столько свечей – а все равно холодно.
* * *
Это был не последний раз, когда мне пришлось ежиться. Поздно ночью Кристофер втащил Лукаса наверх, мы уложили его в постель и укрыли. А потом лежали с открытыми глазами и слушали его сны.
И я снова видел того мальчишку со смятой соломенной шляпой. Горящие хижины. Руку девочки. Милай. Я был там.
Потом Лукас пытался повернуться, и раздавался его тихий стон, и Кристофер вставал, и я знал, что Лукас тоже не спит в темноте, которая теперь окружает его и ночью, и днем.
– Тебе чем-нибудь помочь? – спрашивал Кристофер.
– Ты там не был. Чем ты можешь помочь?
И никто из нас не знал, что сказать, чтобы ему стало хоть капельку легче.
* * *
В начале первого в новом году урока естествознания мистер Феррис поставил Клариссу на передний лабораторный стол и качнул ее.
– Отис Боттом, – сказал он, – знаешь ли ты, какое историческое событие в мире науки состоится в этом новом, тысяча девятьсот шестьдесят девятом году?
По лицу Отиса Боттома было видно, как он жалеет, что рождественские каникулы уже кончились. Думай он хоть целый день, вряд ли ему пришел бы в голову правильный ответ.
– Дуг Свитек? – спросил мистер Феррис.
– Полет на Луну, – прошептала Лил.
– Полет на Луну, – сказал я.
– Спасибо, Лил Спайсер. Да, полет на Луну. Сейчас «Аполлон-8» уже облетел ее и спустился до расстояния в шестьдесят девять и восемь десятых мили над лунной поверхностью. Подумайте об этом. Со времен первых проблесков человеческого сознания мы глядели на Луну и гадали, каково было бы ступить на нее. В 1969 году то, что оставалось для человека загадкой в течение тысяч лет, вы можете увидеть на экранах ваших телевизоров. Это наш первый шаг с Земли в Солнечную систему. И первый шаг на просторы нашей галактики.
Кларисса качалась вовсю. Думаете, я вру?
– И что они там найдут? – Отис пытался как-то загладить свое незнание.
– Ах, Отис Боттом. В этом-то и вопрос. Что они там найдут? Кто знает? Может быть, все будет в точности так, как они ожидали. А может быть, их ждут сплошные сюрпризы. Но скоро наступит день, когда человек шагнет на поверхность Луны, и это будет свидетельством нашего прогресса. В пору, когда мы не очень-то прогрессируем во всех прочих областях, перед нами, леди и джентльмены, откроются грандиозные перспективы. Пожалуй, это и есть лучший ответ на твой вопрос, Отис Боттом. Они найдут там перспективы.
Я подумал о Лукасе, которого всегда окружает темнота. Разве он не захотел бы это увидеть?
Весь остальной день я ходил как будто слегка ошарашенный. Сами подумайте – Луна!
Перспективы!
Ну и дела!
* * *
В январе на уроках тренера Рида начались занятия в новой секции – общего физического развития и выносливости. Мы все должны были пройти кучу разных проверок, чтобы показать, сколько приседаний мы можем сделать за четыре минуты, сколько раз отжаться, сколько подтянуться, и так далее, а вдобавок еще бегать на время сто ярдов и милю. Президентский совет назначил спортивные нормативы, обязательные для всех американских школьников, которые не хотят в будущем умереть от сердечного приступа, и тренер Рид решил, что заставит нас их сдать.
Так что на очередном уроке мы изучали, как правильно приседать и отжиматься: все по очереди брали друг друга за лодыжки и считали приседания, а потом подсовывали друг другу под грудь кулаки, чтобы определить, насколько низко надо опускаться, когда отжимаешься. После всего этого мы совершили контрольный забег. Это было примерно так же интересно и увлекательно, как выглядит на словах.
Помните, как гордо Снежная Цапля держит свой клюв? Как ей все равно, что где-то вдалеке к ней идет охотник? Как она смотрит на этого охотника и говорит: «Ну и что?»
Как она относится к Перспективам?
После урока все пошли в раздевалку, а я заглянул в кабинет к тренеру Риду. Он сидел за столом, заваленным Президентскими таблицами по физподготовке с кучей пустых квадратиков, которые надо было заполнить.
– Можно? – спросил я.
Он поднял глаза от планшета, потом перевернул его.
– Чего тебе? – сказал он.
– Я видел ваши рисунки. У вас хорошо получается, – сказал я.
Он посмотрел на свой перевернутый планшет. Потом на меня – подозрительно.
– И что?
– Вы рисовали войну, – сказал я.
Тренер Рид молчал. Его рука нажимала на планшет, вдавливала его в стол.
– Мой брат тоже там был, – сказал я. – Недавно вернулся.
Прошла, наверное, целая минута.
– Нет, – наконец сказал тренер Рид. Другим голосом, не сержантским. – Из Вьетнама никто никогда не возвращается. По-настоящему.
Он поднял планшет и приложил к груди.
– Мой брат не читает письма, которые ему присылают.
Тренер Рид кивнул.
– Ему нужен кто-нибудь, кто пережил то же самое.
Тренер Рид посмотрел на меня.
А я – на его планшет.
– Может, и вам тоже, – сказал я.
– Иди домой, Свитек, – ответил он. – Я занят. – Снова сержантским голосом.
– Я мог бы помочь, – сказал я.
Он засмеялся. Невесело.
– Помочь, – повторил он.
– Мог бы заполнять вам карточки. Вписывать туда всех учеников и результаты – те, с которых они начали, как потом продвигались, до чего дошли. В общем, все цифры, какие надо.
Тренер Рид поднялся и сел на край стола.
– С чего вдруг такая забота? – спросил он.
– Так вы хотите, чтобы я помогал, или нет?
– Нет, – сказал он.
Я пожал плечами.
– Ладно.
И повернулся уходить.
– Погоди-ка, – остановил он меня. И потеребил пальцами свой планшет. – Я подумаю. Иди пока переодевайся. Я тебе скажу, когда вернешься.
Я кивнул.
– Ага.
Когда я вернулся обратно, его кабинет был закрыт. Но на двери висела записка. «Свитек, – прочитал я, – можешь начать с результатов по второму уроку».
Я остался после школы, чтобы поработать с таблицами.
* * *
– Знаете что, мистер Пауэлл, – сказал я в следующую субботу. – По-моему, тут Одюбон ошибся. Я про охотника.
– Ты считаешь, что он неправильно выбрал для него место на картине?
– Нет. Его вообще не должно там быть.
– А что ты нарисовал бы вместо него?
– Другую цаплю. Она только что увидела эту и собирается подлететь, чтобы поздороваться.
– Это была бы уже другая история, – сказал мистер Пауэлл. – Как по-твоему, Лил?
Она подошла и посмотрела на картину. Потом взяла меня за руку.
Знаете, что при этом чувствуешь?
Ты чувствуешь себя так, будто ты астронавт, который в первый раз ступил на Луну.
Так, будто тренер Рид вдруг пришел в нашу Дыру и сел рядом с Лукасом.
Так, будто тебе сказали, что слова директора Питти были неправдой.
Так, будто ты только что вернул одну из картин с птицами туда, где ей полагается быть.
Так, будто кто-то знает, что ты придурок, и все равно угостил тебя холодной кока-колой.
Так, будто у тебя есть Перспективы.
Глава 7 / Гравюра CCLX
Вилохвостые Качурки
* * *
Знаете, как часто в нашем тупом Мэрисвилле идет зимой снег? Раз в неделю. Иногда два. А знаете, в какой день недели снег идет всегда? В субботу. Каждую субботу, весь январь и даже в феврале. Каждую!
Помните, чем я занимаюсь с утра по субботам?
Вы думаете, доставка заказов отменяется, если на улице холод, и ветер, и метель, и снег под ногами не тает, как на Лонг-Айленде, а становится все глубже и глубже, и мороз стоит такой, что куртка Джо Пепитона совсем не спасает, и мои пальцы начинают примерзать к ручке тележки, так что приходится натягивать на них рукава куртки Джо Пепитона, но на уши-то мне натянуть нечего, и они уже почти отвалились, но тут мистер Лефлер подарил мне свою серую шерстяную шапку, и Лил говорит, что я в ней шикарно выгляжу, хотя, по-моему, я в ней похож на придурка, но я все равно ее ношу, потому что мне вовсе не хочется, чтобы у меня отвалились уши, и к тому же разве я не сказал вам, что Лил нравится, как я в ней выгляжу?
Каждую субботу все проходило одинаково. Я вставал в темноте, потому что небо закрывали густые облака и снег валил вовсю, причем это продолжалось чуть ли не с полуночи, так что он уже лежал толстым слоем и на земле, и на улицах с тротуарами. Лукас и Кристофер еще спали, а я надевал под куртку Джо Пепитона практически все, что мог найти, потом натягивал серую шерстяную шапку, которая так нравилась Лил, завязывал шнурки на кроссовках и выходил из дому, и буквально через три шага мои ноги промокали и замерзали. До того как выпустить меня из магазина, мистер Спайсер всегда наливал мне чашечку горячего шоколада. Утром я выпивал ее и отправлялся в путь с первой партией заказов. В начале января я еще возил тележку, но очень скоро мистер Спайсер сообразил, что мне будет гораздо удобней, если поменять ее на старые санки. И он был прав – с санками дело пошло намного быстрее. Думаете, я вру?
Но вы не поверите, до чего холодный ветер иногда дует в нашем тупом Мэрисвилле.
У миссис Мейсон меня всегда поджидала чашка теплого молока, потому что я, как придурок, сказал ей, что мистер Спайсер не разрешает мне выходить от него без чашки горячего шоколада, и она решила, что будет угощать меня чем-нибудь другим – так она сама мне объяснила. И выбрала подогретое молоко. Скоро я к нему привык.
У мистера Лефлера меня всегда поджидала чашка горячего чая. Скоро я и к нему привык.
У миссис Догерти меня всегда поджидала тарелка манной каши. К ней я не привык. Фронси шепнула, что она ничего, если насыпать в нее побольше коричневого сахару. Мне это не помогло.
У миссис Уиндермир меня всегда поджидала чашка горячего кофе. Черного – она сказала, что это единственный способ пить кофе, если ты хочешь быть бодрым и по-настоящему служить богу вдохновения, а именно это ей и необходимо с тех пор, как она работает над сценической адаптацией – угадайте, чего.
Ага. «Джейн Эйр». Думаете, я вру?
Когда я сказал ей, что «Джейн Эйр» читали только те, кого заставлял учитель литературы, и ни один человек, если он в своем уме, не захочет платить приличные деньги, чтобы сидеть в театре и смотреть на героев этой книги, она отхлебнула кофе и сказала: «Тощий Посыльный, я еще не закончила свою пьесу, а за билетами уже выстроилась очередь».
Можете вы себе представить, чтобы кто-нибудь покупал билеты на «Джейн Эйр»? Например, Джо Пепитон?
Вот и я не могу.
* * *
Всю зиму напролет я боролся с дующим в лицо ветром, таскал за собой свои тупые санки, натягивал на руки рукава куртки Джо Пепитона и каждые полчаса бегал в уборную из-за холода и всего этого теплого питья – шоколада, молока, чая, кофе.
Зато потом, когда я возвращался от миссис Уиндермир, Лил ждала меня в магазине, и мистер Спайсер разогревал для нас куриный суп с лапшой – по своему собственному рецепту, с большой добавкой курицы и лука, – и я снимал мокрые кроссовки и ставил их рядом с батареей, и снимал мокрые носки и клал их на батарею, и вытягивал мокрые ноги так, чтобы они очутились как можно ближе к батарее, и ел куриный суп с лапшой до тех пор, пока не согревался опять. А потом мы шли в библиотеку, где нас ждал мистер Пауэлл и где мы уже начали работать над выразительностью движения.
Между прочим, тут нам здорово пригодилась бы Снежная Цапля, но она теперь тоже пропала – из-за снега.
Думаете, я вру?
Этой зимой в нашем тупом Мэрисвилле выпало так много снега, что город потратил кучу денег на его уборку и песок с солью, которым его посыпали. Когда деньги кончились, городской совет отправился в библиотеку, точно это была не библиотека, а какой-нибудь банк, и прихватил с собой бритву, а на следующий день мистер Пауэлл обнаружил, что Снежную Цаплю вырезали – вот так запросто, взяли да вырезали, и продали кому-то, чтобы раздобыть еще денег на уборку и песок с солью.
Если вы стараетесь вернуть страницы из книги Одюбона обратно на место, а тупой Мэрисвилл продает их быстрее, чем вы находите, это как-то отбивает у вас охоту стараться дальше.
Всего в альбоме Одюбона «Птицы Америки» четыре тома. В Мэрисвилльской бесплатной публичной библиотеке в тупом городе Мэрисвилле, штат Нью-Йорк, хранится только третий из них. Вот его история в цифрах:
Общее количество гравюр – одна сотня.
Полярная Крачка – отсутствует. Продана анонимному коллекционеру за границу.
Краснозобая Гагара – в доме у миссис Уиндермир.
Большеклювый Тупик – отсутствует. Мистер Пауэлл не говорит мне, где он.
Бурый Пеликан – в кабинете у директора Питти.
Желтоногий Улит – возвращен мистером Баллардом, у которого хватило на это совести.
Снежная Цапля – отсутствует. Мистер Пауэлл не говорит мне, где она.
Общее количество гравюр, которых не хватает в «Птицах Америки», – шесть.
Общее количество гравюр, которые удалось вернуть в «Птицы Америки», – одна.
Общее количество гравюр, которые надо вернуть в «Птицы Америки», – пять.
Просто блеск.
* * *
– Если ты хочешь выразительно передать движение, – сказал мистер Пауэлл, – тебе надо представлять себе птиц не так, будто они просто тебе позируют. В твоем воображении они должны не стоять на месте, а двигаться по странице. Твой карандаш должен показать их не только в момент, схваченный на картине, но и в моменты, которые были до и после этого.
Я посмотрел на мистера Пауэлла.
Он усмехнулся.
– Попробуй так: представь, что тебе не надо изображать саму птицу. Вместо этого тебе надо изобразить ее полет.
– Разве я могу?
– Не думай о птице как о плоском изображении. Думай обо всем, что ее окружает, даже если ты этого не видишь. Потом подумай о том, как разные части птицы работают слаженно или в противодействии друг с другом. Как тело птицы хочет упасть…
– А крылья хотят удержать его в воздухе.
– Именно. Все движение держится на таких противоречиях. Ты показываешь движение, намекая на эти противоречия.
– И как это сделать?
Тут-то мы и взялись за Вилохвостых Качурок.
* * *
Дела в Средней школе имени Вашингтона Ирвинга шли в целом нормально.
Моя «Географическая история мира» была почти такой же чистой, как за полгода до этого. Мистер Барбер все продолжал проверять ее, наклоняясь надо мной, когда я рисовал Итоговую карту по Индии. Я чувствовал запах его кофе, и хотя он пах не так хорошо, как тот, что варила перед моим приходом миссис Уиндермир, нюхать его все равно было приятно. Мистер Макэлрой нашел восемь фильмов по истории Филиппин, так что его проектор пищал без умолку почти на каждом уроке.
Просто блеск.
На литературе началось Введение В Поэзию, и мисс Купер говорила об этом так, как будто стихи важнее, чем полет на Луну. Знаете, научиться читать полезно по разным причинам, но поэзии среди них нет. Вот, например, кто-то задумался перед развилкой в лесу[9] – ну и что? Что с того? Кого волнует, какую дорогу выбрал этот кто-то? И почему это «решило все остальное»? И почему я должен ломать голову над тем, почему это решило все остальное? Разве не его дело мне объяснить?
Почему поэты не могут просто сказать то, что хотят, а потом заткнуться?
На математике миссис Верн отобрала группу учеников, которые проявили Незаурядные Способности, чтобы заниматься с ними Алгеброй Повышенной Сложности. Угадайте, кто туда попал? И Лил тоже.
Знаете, что при этом чувствуешь?
На естествознании у мистера Ферриса мы химическим путем получали аспирин – очень большие таблетки аспирина, и когда прозвенел последний звонок, мистер Феррис сказал, что сейчас они ему пригодятся. Кларисса в эти дни качалась вовсю, потому что подготовка к полету на Луну шла полным ходом и до появления на лунной поверхности человеческих следов осталось совсем немного, о чем мистер Феррис не забывал нам напоминать. Когда мы спросили его, неужели полет на Луну не важнее какого-то несчастного аспирина, он потер лоб и поморщился, точно у него что-то болело, а потом сказал: «Поверьте мне, без аспирина людям было бы гораздо хуже».
А если вам интересно, как мы ладили с тренером Ридом, то в январе и феврале в этом смысле тоже все было более или менее нормально. Я заполнил за него все Президентские таблицы по физподготовке за оба урока. Он называл цифры, а я записывал их куда полагалось. Когда мы дошли до особых замечаний в конце таблиц, он сказал, что писать в этой графе, и я написал. Я предупредил, что могу наляпать ошибок, но он ответил, что ему плевать.
После того как мы провозились с таблицами несколько дней, он принес мне в подарок новую спортивную майку – вместо моей обычной домашней футболки. Он отдал ее мне как-то утром, когда мы заполнили таблицы для одного урока.
– Спасибо, – сказал я. – Мой брат сейчас почти не разговаривает. И сны ему снятся все время.
– Иди в душ, – сказал он. – А то на следующий урок опоздаешь.
* * *
Вилохвостых Качурок две. Под ними бурное зеленое море, и волны на нем такие высокие, что почти дохлестывают до птиц. Качурки приближаются к нам, и их острые клювы раскрыты, потому что они отчаянно перекрикиваются – во всяком случае, так это выглядит.
– Посмотри, как ветер гонит волны, – сказал мистер Пауэлл. – Видишь что-нибудь необычное?
Я покачал головой.
– Посмотри внимательней, – сказал он. – Обрати внимание на композицию.
Он был прав. Два ветра гнали волны в двух направлениях, совсем разных.
– А как птичьи тела реагируют на эти ветры?
Два ветра толкали качурок в разные стороны, но птицы использовали их, чтобы встретиться в центре картины. Вот о чем рассказывала эта картина – о встрече, хотя при этом вы можете двигаться в разные стороны.
Все движение держится на таких противоречиях. А вы не знали?
* * *
Из-за снега мы пропустили несколько поездок к доктору в Кингстон. Отец сказал, что не хочет завязнуть, когда свернет с шоссе, а еще ему сейчас нельзя просить лишний выходной, потому что мистер Толстосум Баллард и так все время норовит его уесть. Поэтому Лукасу пока придется собраться с духом и как-нибудь обойтись.
Мать тоже собралась с духом и позвонила доктору спросить, что делать, и он продиктовал ей рецепт мази для глаз Лукаса. Еще она каждый день проверяла его культи – нет ли там красноты или запаха инфекции.
Вы понимаете, что она при этом чувствовала.
Лукас почти все время сидел на кухне с одеялом на остатках ног. Не потому, что ему было холодно. Он редко открывал рот. Никому из нас не понять, что это такое, сказал он. Нас там не было. Так чего болтать?
А если он все-таки открывал рот, то говорил по-старому. Как урод.
Когда я рассказал ему про полет на Луну и про то, что скоро на лунной поверхности появятся следы человека, он ответил: «Вряд ли это будут мои».
А когда мать попросила меня сбегать за молоком в «Спайсерс дели», Лукас сказал: «Я бы и сам сбегал, да только…»
А когда Кристофер сказал, что думает, не записаться ли ему весной на соревнования по бегу, – тут все ужасно удивились, поскольку Кристофер сроду ни в чем таком не участвовал, – Лукас сказал: «Я бы на твоем месте побежал со всех ног… ох, прошу прощенья».
И каждый раз, когда он что-нибудь говорил, все остальные замолкали. Надолго.
Что-то в этом роде случилось и во вторую субботу февраля, когда я работал над выразительностью движения Вилохвостых Качурок и у меня только начало получаться что-то путное – мои качурки стали выглядеть так, как будто они собираются танцевать друг с дружкой, – и я пришел домой и сказал матери и Кристоферу: «Наверное, они у меня все-таки затанцуют», а Лукас ответил: «Да уж, не то что я», – и наступило Великое Молчание.
И я вспомнил Желтоногого Улита и сказал:
– Заткнись, Лукас.
Читать бесплатно другие книги:
