Египетский манускрипт Батыршин Борис
– Барышня, барышня! Радость-то какая! Сергей Алексеич нашлись!
Варенька вскочила с плетеного кресла, будто подброшенная пружиной. На террасу вбежала встрепанная Глаша – кухарка Выбеговых, отправившаяся с господами на дачное житье. Круглое, пряничное ее личико раскраснелось от радости:
– Митька записку принес со Спасоглинищевского: Сергей Алексеич еще вчера ввечеру домой явились, отужинали, а поутру – сестрице своей, барыне нашей, отписали. Нина Алексеевна сейчас в слезах от расстройства чувств – сами знаете, как они по братцу убивались…
Варенька кинулась к бестолковой Глаше и схватила ее за руки:
– А что он пишет? Где пропадал? Здоров ли?
Глаша открыла было рот, чтобы отвечать, – но Варенька уже ее не слушала:
– Ой, да что я тебя спрашиваю… где тетя Нина? Сама прочту, что он там пишет. – И девочка вихрем вылетела с террасы.
В течение следующих полутора часов письмо Никонова было прочитано по меньшей мере два десятка раз. Лейтенант писал в большой спешке (он лишь наутро после своего возвращения сообразил, что надо бы известить родственников), сообщая о том, что находится в добром здравии. Просил прощения за то, что заставил поволноваться своим внезапным исчезновением, – и туманно ссылался на некие служебные обстоятельства. В конце письма Сергей Алексеич осведомлялся, долго ли Выбеговы пробудут еще на даче, – и обещал непременно навестить, как только найдется время. Отдельно Никонов передавал поклон «очаровательной племяннице» – услышав об этом, зареванная Варенька (они с Ниной Алексеевной плакали от радости все то время, что изучали письмо дорогого Сереженьки) еще больше раскраснелась и дала себе клятву не пенять кузену очень уж строго.
Вернувшись к себе, девушка немедленно засела за письмо Марине Овчинниковой. В последнее время барышни сблизились чрезвычайно – и взяли в обыкновение делиться друг с другом как самым сокровенным, так и всякого рода житейскими пустяками. Марина пока оставалась в Москве; Овчинниковы должны были перебраться в Перловку лишь через неделю, но Варенька, конечно, не собиралась так долго скрывать от подруги важную новость. Марина Овчинникова была немного знакома с Сергеем Алексеевичем – и вполне сочувствовала Вареньке, разделяя отчаяние по поводу его исчезновения. И вот теперь Варя спешила поведать подруге радостную весть – а заодно поинтересоваться, когда ждать ее сюда, в дачный поселок на Яузе. Заодно как бы между прочим Варенька осведомлялась – нет ли у Овчинниковых известий от новых квартирантов, отправившихся путешествовать – страшно сказать – в Сирию, в Святую землю, к диким туркам и арабам!
Несмотря на огорчения, связанные с исчезновением кузена, не проходило и дня, чтобы Варя не вспоминала о мальчике-американце, которого она впервые увидела в кофейне «У Жоржа». Посещения кофеен и прочих подобных заведений были категорически запрещены ученикам гимназии – и, надо же такому статься, именно там поймал их с мамой (приехавшей навестить дочку из Ярославля) противный латинист по прозвищу Вика-Глист. И если бы не Иван с отцом – Варе грозили нешуточные неприятности. А уж сколько хихикали они с подругами, пересказывая реплику Вани в адрес гимназического шпика: «Знаете, батюшка, будь мы в Арканзасе – этого мистера давно бы уже пристрелили!»
С тех пор Вареньке случилось видеть своего спасителя всего один раз – на велосипедном празднике в Петровском парке. Тогда бициклы «американцев» произвели среди спортивной публики Москвы настоящий фурор. Варя даже сама немножко покаталась на удивительных заграничных машинах – но, главное, вдоволь пообщалась с интересным мальчиком. С тех пор она не упускала случая, чтобы расспросить Марину об американских жильцах; та отвечала охотно, не упуская, впрочем, случая подколоть подругу.
Выбегов, известный в Москве путейский инженер, служащий Николаевской железной дороги, снимал домик в самом лучшем дачном месте Подмосковья – Перловке. Этим поселком из восьмидесяти особых летних домиков владел купец Василий Перлов. Самый облик дачного поселка настраивал отдыхающих, сплошь представителей московской верхушки, на легкий, беззаботный лад; между дачами не было даже заборов, ставить их считалось дурным тоном. Дома в Перловке стояли редко, скрытые деревьями, – так что соседи не создавали друг другу помех вторжением в приватное пространство. В любом домике имелись все городские удобства; на берегу реки Яузы оборудованы особые купальни, которыми отдыхающие охотно пользовались. По вечерам возле купален кипели романтические страсти; кроме взрослых дачников в Перловке хватало и молодежи: и сыновей-студентов, и дочерей, курсисток или же гимназисток старших классов, барышень вполне уже взрослых. Варенька, правда, еще не обзавелась знакомствами среди ровесников и ждала приезда Марины.
Овчинниковы тоже третий год подряд снимали дачу в Пероловке. Девочки, которые в Елизаветинской женской гимназии учились в одном классе, в первое же лето сдружились окончательно – и с тех пор очень ждали июля, когда семьи выбирались из города, чтобы провести месяц-полтора «на пленэре».
Скучать московским дачникам не приходилось: в поселок привозили музыкантов, на дощатой сцене летнего театра, прикрытой полосатым пологом шатра, шли представления московских трупп; устраивались особые дачные балы.
Домик в Перловке обходился недешево – сравнимо с арендной платой приличной московской квартиры. Однако же от желающих не было отбоя – столь популярен был этот поселок на берегу Яузы. Чтобы снять здесь дом, приходилось вносить деньги за три года вперед. Но путеец был человеком небедным; Выбеговы, как и Овчинниковы, жили в собственном доме, в средствах не нуждались – так что вполне могли позволить себе летний отдых в Перловке.
Добрый знакомый Дмитрия Сергеевича, известный московский журналист Захаров как раз на днях прислал инженеру подписанный экземпляр своей только что вышедшей из типографии книги: «Окрестности Москвы по Ярославской железной дороге». Погостив в прошлом году на даче у Выбегова, Захаров так писал о Перловке:
«Здесь, в молодом сосновом лесу, принадлежащем В. С. Перлову, выстроено им множество дач, насчитывают более семидесяти; весь лес-парк изрезан дорожками, утрамбованными красным песком, по которым можно гулять даже в сырую погоду, вскоре после дождя. По окраине дач протекает река Яуза с устроенными на ней купальнями. (…) Устройство дач со всеми приспособлениями к летней жизни привлекает сюда москвичей, которые так полюбили эту местность, что каждое лето все дачи бывают переполнены жителями, а угодливый хозяин для развлечения своих жильцов приглашает музыку, которая играет в Перловке два раза в неделю».
Варенька, закончив письмо, запечатала конверт и принялась искать Глашу; хотелось непременно отправить послание уже сегодня. Возле дач все время крутились деревенские мальчишки, в надежде заработать медяк-другой. Дачники охотно прибегали к их услугам по всякому удобному поводу – принести что-нибудь со станции, сбегать по делу, а то и доставить в Москву записочку или письмо. Прислуга Выбеговых наперечет знала окрестных сорванцов, так что Варя вполне могла рассчитывать на то, что ее письмо еще до вечера попадет на Гороховскую.
Первый визит Ольги к Никонову состоялся в два часа пополудни, на следующий день после объяснения с Геннадием. Лейтенант сам встретил девушку на «той стороне», в двадцать первом веке – и, поддерживая под локоть, провел через портал. В момент перехода Ольгу передернуло – нет, прикидываться не придется, тоннель и правда внушает ей ужас. Момент перехода через полную тьму, через мгновенное «ничто»… исчезающе короткий, застигающий на микросекунду, прямо посреди шага, он леденил кровь и совершенно выбивал девушку из колеи. А потому, уже покидая портал, она так стиснула руку Никонова, что тот с беспокойством посмотрел на спутницу:
– Все в порядке, Ольга Дмитриевна?
Он неизменно обращался к ней на «вы» и только по имени-отчеству. Впрочем, лейтенант вел себя так почти со всеми. Исключением был разве что Николка – в силу юного возраста. Гена Войтюк был для Никонова Геннадием Анатольевичем, компьютерщик Витя – Виктором Владимировичем, а здоровяк Андрей, которого иначе как «Дрон» никто не называл, – Андреем Витальевичем. Лишь к брату Ольги Никонов обращался хоть и на «вы», но попроще – «Роман» или «сержант»; видимо, в силу того что признал в нем солдата, близкого по духу, хотя и младшего по званию. Ромка не возражал – ему это даже льстило.
На мостовой, у самого портала, Ольгу с лейтенантом поджидал Николка. Мальчик нетерпеливо переминался с ноги на ногу – ему не терпелось сорваться куда-то по своим делам. Увидев парочку, он облегченно вздохнул, буркнул Ольге «здравствуйте, мадмуазель» и, сунув лейтенанту какую-то бумажку, умчался. Никонов развернул ее и улыбнулся: на ладони лежал темный, шершавый шарик, такой же, как и тот, что Николка вручил ему в прошлый раз. Волшебный ключ, открывающий дверь в будущее. Дверь, через которую они с Ольгой смогут теперь невозбранно ходить друг к другу.
Лейтенант улыбнулся этим мыслям и не заметил, как неприятно, всего на миг, изменилось выражение лица спутницы. Ольга видела, что передал офицеру Николка, – и скривилась от отвращения к себе. Николка сам, без всяких хитроумных комбинаций, спланированных Геннадием, отдал шарик от коптских четок – видимо, не представляя, как можно поступить иначе, не помочь двум симпатичным людям, попавшим в затруднительное положение. Давно уже Ольга не испытывала таких болезненных уколов совести!
Впрочем, рефлексировать слишком долго она не собиралась. Девушка взяла себя в руки, и вовремя.
– Вот видите, Ольга Дмитриевна, теперь нет никаких препятствий к тому, чтобы ваши друзья могли бывать у нас, когда только пожелают. – И офицер положил ей на ладонь заветную бусину.
Ольгу опять передернуло – правда, на этот раз она сумела не подать виду. Что же – Никонову их намерения ясны насквозь? И чего тогда стоят хитроумные планы Геннадия, раз лейтенант читает их, как открытую книгу? Или она преувеличивает? Или…
Моряк не дал девушке додумать эту неприятную мысль:
– Теперь, если вы не против, – давайте посетим одно любопытное заведение. Уверен, вам понравится. Видите ли, в прошлый раз я выбирал туалеты для вас в некоторой спешке, руководствуясь… как бы это сказать… собственным вкусом. – Ольга вскинулась было возразить, но Никонов жестом остановил ее:
– Так что будет разумно, если вы исправите допущенные мной ошибки, Ольга Дмитриевна. Не так ли? Сестрица порекомендовала хорошую модистку на Кузнецком – так не откажите уж, прошу вас…
И не слушая смущенного лепета девушки (которая, к слову, не слишком-то и протестовала), Никонов увлек ее к поджидавшей возле дома пролетке.
В среду, в по-летнему душный день, в четвертом часу пополудни модный салон, один из многих на Кузнецком Мосту, расположившийся под вывеской «Мадам Клод. Моды платья и фризюр», – был закрыт. В этом не было ничего необычного: хозяйка салона, наполовину француженка, наполовину итальянка, не гналась за числом покупателей, отдавая предпочтение проверенным клиентам. К таким мадам Клод (мадемуазель, если уж быть точным) подходила трепетно, нередко закрывая торговлю, для того чтобы уделить час-другой особо капризной или требовательной посетительнице. Мадам Клод не держала работниц – жила одна, при своем магазинчике, в маленькой квартирке над ним. Жилье это, да и сам магазин, обходились бывшей обитательнице Марселя в изрядную сумму; так что на прислугу и помощниц средств от ее невеликих доходов не оставалось.
Кузнецкий Мост с самого начала девятнадцатого века считался улицей роскоши, моды, шика. С раннего утра и до позднего вечера здесь можно было видеть множество экипажей, и редко какой из них поедет, не наполнившись покупками, – мягкими кофрами с платьем, шляпными картонками и прочим милым глазу женщины скарбом. Здесь все было втридорога; но для московских модниц это не имело решающего значения: слова «куплено на Кузнецком» придавали любой вещи особенную прелесть.
Множество модных магазинов превратило улицу в обычное место гуляний и встреч аристократической публики. Здесь предлагали и пошив одежды на заказ, и продавали «конфекцион» – готовое платье и белье. Примерно с середины века готовое платье стало вытеснять сшитое на заказ, а после реформы Александра Второго повысился спрос и на товар попроще. Но «аристократическая» публика продолжала приобретать модные товары именно на Кузнецком. В здешних магазинах продавали «готовое платье из Парижа», образцы которого выставлялись в витринах на манекенах, – невиданное для России нововведение! Как раз в те годы и перебралась в Москву родная тетушка мадемуазель Клод – и много позже, уже состарившись, выписала из милого Марселя племянницу, чтобы было кому передать налаженное дело.
Новая хозяйка следовала обычаю, заведенному предшественницей, – как и та, не стремилась расширять заведение, предпочитая проверенных клиенток и обзаводясь новыми в основном по рекомендациям. Оттого и не роскошествовала, как владельцы других модных салонов. Однако москвички ценили мадам Клод именно за это отношение: им приятно было найти в живой, непосредственной француженке не только модистку, но и собеседницу, с которой можно поделиться и семейными горестями, и интимными тайнами, и свежими городскими слухами.
Впрочем, сегодняшние посетители не досаждали модистке ни сплетнями, ни откровениями. Их прислала давняя клиентка мадам Клод – супруга путейского инженера Выбегова, весьма уважаемого в Москве господина. Молодой морской офицер, младший брат госпожи Выбеговой (при взгляде на него сердце мадам Клод, дамы, прямо скажем, не юной, забилось быстрее, а щеки отчетливо порозовели), ввел в лавку под руку высокую, стройную барышню. Офицер представил ее как свою знакомую, приехавшую издалека, и попросил…
Впрочем, мог бы и не просить. Когда дело касалось дамских туалетов, мадам Клод все понимала с полуслова. И она готова была поставить свое заведение против катушки гнилых ниток, что туалет для этой особы выбирал сам лейтенант, не слишком-то знакомый с тонкостями парижской – а хоть бы даже и московской! – дамской моды.
Следующие полтора часа Никонов провел сидя в кресле и время от времени отвлекаясь на щебетание мадам Клод и Ольги. Офицер не считал возможным даже украдкой разглядывать спутницу. Он отвлекался от лежащего на столике (видимо, как раз для подобных страдальцев) петербургского журнала лишь для того, чтобы по требованию дам оценить очередной образец парижского шика. Сейчас, впрочем, девушка отложила очередное невесомое изделие из шелка и кружев в сторону и рассматривала какой-то альбом – пока мадам Клод шарила по полкам.
– Так-с, – зашелестела она страницами пестрого каталога, – посмотрим, что у нас с блузками…
Ольга отложила журнал и заинтересованно вгляделась в услужливо раскрытые перед ней страницы.
– Посмотрите: сейчас носят обычные белые блузки, но встречаются и в цвет юбки. Блузки носят как с жакетом, так и без него, – из муслина, вуали или кружева (разумеется, с нижней кофточкой из непрозрачной ткани). Отделка – мережками, аппликацией, вставками, складочками, цветной шелковой вышивкой, – подробно разъясняла модистка.
– Я бы выбрала, пожалуй, вот такую белую блузку – из муслина, с цветной вышивкой шелком, – решила гостья после некоторого раздумья.
– Хорошо, я помечу, – улыбнулась мадам. – А то забудем, не дай бог…
Она прекрасно знала, что клиентка еще десяток раз передумает.
– Я закажу выбранную вами блузку – в настоящий момент ее, к сожалению, нет, но в самом скором времени заказ доставят по почте, из Парижа. Потом я немного подгоню ее по вашей фигуре – мерки снимем чуть позже – и отошлю вам на дом. Вы же оставите адрес… или пришлете человека? – повернулась она к лейтенанту.
Тот неопределенно махнул рукой – мол, потом решим, – и мадам Клод продолжила:
– Со шляпкой несколько сложнее. Скажите, милочка… – Мадам Клод слегка запнулась… – Вы, видимо, болели тифом?
– Тифом? – удивилась девушка. – Да нет, с чего вы взяли?
– А как же иначе? – сожалеюще взглянула на бестолковую собеседницу мадам Клод. – Зачем же вы тогда делаете такую короткую стрижку? Впрочем, воля ваша, можете не отвечать… Вот, посмотрите, – продолжила модистка, – это альбом модных причесок. Я держу его специально для того, чтобы посетительницам проще было выбирать шляпки. Посмотрите-ка на самые модные стрижки – правда, все они требуют более длинных волос, чем ваши. Выбирайте, а уж потом объясните как-нибудь своему парикмахеру…
Ольга с любопытством принялась листать альбом, время от времени бросая взгляды в зеркало и поправляя волосы рукой.
– Такая прическа хорошо смотрится со шляпкой. Надеюсь, там, откуда вы приехали, известно, что барышне появиться без шляпки на улице немыслимо? – Мадам Клод не уставала удивляться тому, что спутница симпатичного лейтенанта не знала самых простых вещей, но, в конце концов, разве это ее дело?
– Запомните, дорогая, дама без шляпки и без перчаток не может появиться на улице – это попросту неприлично. Дурной тон, так сказать. Так что – выбирайте. Сейчас носят шляпки поменьше, даже токи, разнообразные береты – касторовые, плюшевые, бархатные, шотландские клетчатые, вязаные. Иногда – небольшие шляпки без полей или с узкими полями. Широкие, богато украшенные шляпы тоже носят, – но они уже не столь популярны, как года четыре назад. Впрочем, не рекомендую особых экстравагантностей, вам нужна скромная и простая шляпка.
Ольга засмотрелась на невесомые, ажурные сокровища, которые мадам Клод все выкладывала и выкладывала из круглых картонных коробок, обтянутых разноцветной тканью…
– Вот чулки. Теперь носят тонкие фильдекосовые, шелковые и шерстяные. Самые распространенные цвета – черный и белый; порой встречаются и цветные, сочетающиеся с платьем или туфлями – со стрелками, кружевными вставками.
– Шелковые чулки лучше всего телесного цвета, если такие есть, – улыбнулась девушка. – Но вряд ли их кто-то заметит.
– Ну, знаете ли, а если вам придется переходить лужу? Или садиться в пролетку? Да и… – Мадам Клод украдкой бросила взгляд на Никонова, который усиленно делал вид, что ничего не слышит, и тонко улыбнулась.
Ольга тоже усмехнулась – знала бы эта модистка, что может порассказать ей о чулках и прочих деталях женского туалета ее собеседница! Кстати, а ведь это мысль… помнится, Геннадий говорил о необходимости добывать деньги для Бригады?
– А теперь перейдем к разным милым пустякам…
Глава 17
Это лето в Москве выдалось на редкость жарким и сухим. Город задыхался; страдали и истерзанные солнечными лучами, истекающие пылью мостовые, и измученные бесконечными дневными часами лошади – и запряженные в шикарные выезды рысаки, и савраски московских «ванек», заморенные долгим стоянием на солнцепеке. Доставалось и людям; москвичи поспешили сменить суконные кафтаны, поддевки, сюртуки, мундиры на светлые коломенковые или бумажные. На углах надрывались лоточники:
– А вот квасу!
– Вода, холодная!
– Сбитня, смородинового!
Бродячие собаки, пережидающие лютые полуденные часы в тени, завистливо косились на грохочущие по камням бочки водовозов да на мальчишек-разносчиков, которые тащили в корзинах бруски льда, укутанные от жары соломой. А кухарки, спешащие с утра пораньше на рынок – пока можно было еще без ужаса ступить на поостывшую за ночь брусчатку, – с надеждой глядели на бездонное, белесое от жара небо.
– Дожжичка бы…
Но – увы, с самого конца мая ни одной капли не пролилось еще на булыжник московских улиц. Поувяла радостная майская зелень деревьев, пожухла так и не пошедшая в рост травка палисадников, заполонивших иные московские улицы после пожара 1812 года. И только Яуза да Москва-река сулили городу хоть какое облегчение – но неизменно обманывали наивного, попытавшегося найти свежесть на берегах, не всюду еще одетых в камень. Густой смрад сточных вод отгонял всякого, кто оказался слишком близко к весело искрящейся издали воде.
В Москве – жара…
А вот двоих подростков, беззаботно гуляющих по крутым переулкам близ Маросейки, жара не очень-то и занимала. В таком возрасте вообще не обращаешь внимания на телесные лишения, способные вывести из себя человека постарше. Ну, жарко и жарко – подумаешь! Пусть взрослые проклинают погоду, солнце и жару, исходят потом, карабкаясь по вздыбленным горбом мостовым…
– Так вот, Яш, – торопливо говорил один из мальчиков, тот, что поменьше, одетый в белую полотняную гимнастерку, какие дозволялось летом носить гимназистам вместо форменных суконок. – Я очень надеюсь, что господин лейтенант нам все-таки поможет. Он, может, и обижен на Олега Иваныча за то, что тот оставил его там (тут мальчик неопределенно мотнул головой, обозначая некое загадочное место, явно известное собеседнику), – но я же ему помог вернуться, верно? И вообще – он офицер, да еще и моряк…
Его товарищ покачал головой:
– Вам, конечно, виднее, пан Никол… то есть прости – тебе виднее. Наверное, поможет, раз обещал, – офицер, у них с этим строго. Хорошо, если так: его-то эти лбы так просто не запугают. Он ведь военный, револьвер при себе носит…
Молодой человек был одет почти как и гимназист: в светлую полотняную блузу и фуражку, на манер гимназических или студенческих. Но если у первого мальчика на фуражке красовался гимназический герб (с выломанными, как и положено, римскими цифрами), то у второго никаких «казенных» украшений не было, что позволяло угадать в нем то ли исключенного из гимназии, то ли экстерна. Внешность его – высокий, чернявый, с характерным горбатым носом и темными, слегка навыкате глазами – указывала на выходца из западных губерний империи, из-за черты оседлости. Впрочем, говор со следами характерного московского «аканья» выдавал в нем человека, прожившего в Первопрестольной уже не один год.
– Только вот что я вам… тебе скажу. Лейтенант, конечно, господин благородный, офицер… а вот друзей его, которые из будущего, я бы поостерегся. Особенно – Геннадия. Ну не верю я ему, пан Никол, хоть режьте! Замыслил он что-то, точно вам говорю. Да вы в глаза ему посмотрите – нет, добрые люди так не глядят…
– Да брось ты, Яша! – отмахнулся гимназист. – Сколько раз уж говорил… Ну сам подумай, чего ему недоброго задумывать? Ольга рассказывала – ученый он, историк, вроде Олега Иваныча! Конечно, ему у нас все интересно. А что смотрит внимательно и настороженно – так это потому что привык. Знаешь, как у них там, в будущем? Только успевай по сторонам головой вертеть, а то – враз переедут эти… автомобили. Они так по улицам носятся – ты и представить не можешь. Только зазеваешься – и все, никакой доктор не поможет. А уж народу там сколько…
Яков с сомнением покачал головой:
– Ну, ты, Никол, как хочешь, а мне он все равно подозрителен. Правильно, что мы решили пока ни Геннадию, ни другим лишнего не говорить! Надо и господина Никонова попросить, чтобы он им ничего не рассказывал, – а то мало ли… Да и чем они нам могут помочь? Ни города не знают, ни порядков наших…
– Ну, это ты зря, – не согласился гимназист Николка. – У них там знаешь сколько всяких штук? Враз любого бандита можно отвадить. Да вот хоть баллончик вспомни, из которого я их тогда, в подворотне… А еще такие коробочки – мне Иван показывал. «Шокеры», или «шикеры»… не помню. Гальванические. Знаешь, что это такое?
Яков отрицательно помотал головой.
– Как бы тебе объяснить… – Николка в задумчивости почесал подбородок. – Это… в общем… коробочка такая, а в ней – гальванический заряд. Он колется… то есть не колется, а бьет… или не бьет, а искра выскакивает… Ну, в общем, если этим шикером ткнуть в бок – то будет что-то вроде маленькой молнии и больно очень. Так больно, что можно даже чувств лишиться, вот!
– Да? – Яков с сомнением посмотрел на собеседника. – Наверное, полезная штука. А у вас… у тебя, Никол, есть такой гальванический шикер?
– Нет, – вздохнул гимназист. – Мне Ваня только баллончик дал. К тому же этот шикер заряжать надо – а то не заработает, как мой телефон, в самый важный момент. А заряжать здесь нечем – у нас в домах электричества нет.
– «Элетричества»? – переспросил Яков. – А это что еще такое?
– Не «элетричества» а электричества. Ну, это и есть гальванические заряды. Только у них они там в таких круглых штуках в стене, «розетки» называются. В них надо всякие машинки вставлять, чтобы те заряжались.
– В стене? – не понял собеседник. – И там эти… заряды гальванические? А как тогда у них в домах по комнатам ходить – если из стен заряды бьют, да еще так, что от них сознание потерять можно?
Никонов ребят не ждал. Он вообще не ждал гостей – когда Феодора постучалась в его комнату на втором этаже со словами: «Сергей Алексеич, к вам какие-то мальцы просются», – он как раз собирал вещи: намеревался ехать на Ярославский вокзал, к вечернему поезду до Сергиевского Посада. Лейтенант хотел наконец навестить сестру с семьей на даче – принести извинения за беспокойство, которое доставил им своим исчезновением. С инженером Выбеговым Никонов уже успел встретиться; Дмитрий Сергеевич частенько ночевал не на даче, а в Москве, не желая терять времени на утомительную дорогу до места службы. Путеец как человек, облеченный ответственной службой, вполне удовлетворился туманным намеком лейтенанта на дела, связанные с военными секретами, и лишь слегка тому попенял:
– Понимаю, голубчик, военная тайна – это святое, но что ж вы так Нину-то поволноваться заставили? Могли бы, кажется, и намекнуть…
Впрочем, сейчас дома не было и его, так что Никонов вздохнул, закрыл бювар с бумагами (он намеревался по дороге просмотреть наброски докладной записки в Научный комитет) и пошел встречать неожиданных визитеров.
Примерно полчаса понадобилось Яше с Николкой на то, чтобы изложить лейтенанту суть затруднений. Управились бы и быстрее, если бы Николка не норовил все время перебить Яшу и вставить свои, весьма эмоциональные, реплики. Спутник его, напротив, выражался коротко и по существу, чем немало удивил лейтенанта: среди людей невоенных, да еще в столь юном возрасте, нечасто встретишь тех, кто умеет точно и без лишних подробностей изложить суть дела. Впрочем, знай Никонов о том, что Яков имеет в определенных кругах репутацию восходящей звезды частного сыска, – он бы так не удивлялся.
Поездку в Перлово, конечно, пришлось отложить. Дав мальчикам выговориться, лейтенант отправил прислугу за самоваром и баранками, – а сам задумался, глядя, как мальчики жадно глотают обжигающий чай с вишневым, этого уже года, вареньем; по его части хозяйка дома была великая мастерица.
– Где, вы сказали, Яков, находится эта лечебница? – спросил лейтенант, дождавшись, когда юный сыщик справится с очередной баранкой. – Кажется, где-то в районе Самотечной улицы?
Яков поперхнулся.
– Ну да, вашсокобродие господин лейтенант. Вот как дойти до угла Самотеки, в сторону Божедомки – так там третий дом за Остермановой усадьбой, по левой стороне. Неприметный такой домишко, – я, вашсокобродие, в Москве уже который год живу, а и понятия не имел, что там желтый дом!
– Клиника, – поправил Якова лейтенант. – В желтом доме буйных держат, а в клиниках – людей с сумеречными расстройствами ума. Впрочем, не суть важно… значит, говоришь, не знал? То есть эта клиника как бы тайная?
Яков помотал головой:
– Ну вы и скажете, вашбродь! Какие такие тайны могут быть в Москве? Да еще и на Божедомке? Нет, окрестная публика, конечно, знает, что в доме обитает доктор. Говорят – то ли немец, то ли француз. Но только обычного народа он не принимает, ездят к нему все больше в дорогих экипажах – народ тихий, степенный, денежный. Мальчишки мне говорили – попервоначалу люди думали, что там этот абортмахер обитает. Ну, которых дамочек в интересном положении выручает – ежели какая из них затяжелеет втайне; или, скажем, когда муж в отъезде – к такому и бегут. А то скандал, сами понимать должны…
– Ну хорошо, – поморщился Никонов. Эти подробности были ему неприятны. – Так, значит, оказалось, что абортов в доме не делают?
– Ну да, – кивнул Яша. – Привозят туда людей разных – когда пожилых господ, когда дамочек. А как-то студента привезли – университетского. Сынка купца Ипатова, того, что кожами торгует; сынок-то жизни хотел себя лишить, стрелялся, да, видать, рука дрогнула. Теперь его там и держат. И доцент наш там же.
– А можно выяснить, в какой он палате? – поинтересовался Никонов. – Сам ведь говоришь – люди там содержатся богатые. А значит – живут по одному в комнате. Хорошо бы узнать – в какой именно комнате держат этого доцента?
– Да узнать-то можно, – поскреб в затылке Яков и вдруг вскинул на Никонова удивленный взгляд: – А зачем это вам, вашсокобродь? Неужто?..
Никонов кивнул:
– Угадал, молодец. Уж не знаю, зачем этому бельгийцу Николка, но доцент ему явно нужен позарез. И уверяю вас, молодые люди, этот Ван дер Стрейкер собирается вытрясти из него тайну прохода в будущее. Видимо, то ли не узнал у него еще чего-то важного, то ли хочет, чтобы Евсеин для него сделал что-то… Так почему бы нам с вами не навестить господина доцента и не расспросить его самого, в чем дело? А с бельгийскоподданным разберемся потом. Ну как, согласны?
Глава 18
– Ну и зачем ты снова ее привел? – прошипел Яков. От возмущения он позабыл о своем обычном пиетете. – Только этой курицы из будущего нам не хватало! Теперь господа офицеры все отменят, вот увидишь…
Николка виновато молчал. Возразить было нечего – по всему выходило, что виноватым опять оказался он.
А ведь как все хорошо было задумано! Когда Никонов сделал неожиданное предложение – найти и освободить захваченного бельгийцем доцента Евсеина, – мальчики слегка опешили. Но сомневались они недолго и одобрили авантюрный план. Надо признать, ни Яков, ни сам Николка не ожидали от моряка такой решительности – они вообще не особо рассчитывали на помощь с его стороны. И тут – такой поворот! Так что уговаривать мальчиков не пришлось; обоим надоело играть в этой темной истории роль слепых, ничего не понимающих жертв, и они жаждали перейти в наступление. Особенно горячо «за» выступал Яков – ему в предстоящем «деле» отводилась особая роль. Да и вообще – кто, как не он, вытащил на свет темную историю с Ван дер Стрейкером и похищенным доцентом?
Впрочем, решительность решительностью, а здравый смысл Никонову отнюдь не изменил. Переждав первые, бурные восторги мальчиков, он слегка охладил их пыл: противник мало что многочисленнее, так еще и явно сильнее: случись схватка с Ван дер Стрейкером и его громилами – им троим придется туго. Николка было заикнулся, что Никонов – офицер и у него наверняка имеется револьвер, – на что лейтенант с улыбкой заметил, что и у противника револьверы тоже, несомненно, есть. Так что он, Никонов, предлагает привлечь к задуманному делу своего друга – Евгения Петровича Корфа, барона, бывшего конногвардейца, атлета и владельца фехтовального клуба.
Как ни противился Николка тому, чтобы посвящать нового человека в их дела, – пришлось уступить лейтенанту. Никонов был кругом прав: в подручных у злодея-бельгийца было не меньше трех человек, и это только те, кого им довелось увидеть. А сколько их еще? Двое из этих троих выглядели сущими головорезами; ни один из мальчиков не брался предсказать, чем закончится их схватка с лейтенантом. Да и револьверы у громил есть – Яша сам видел.
В общем, после недолгих споров решено было звать Корфа. Яшу отрядили на Самотеку, следить за клиникой; Никонов же поехал в клуб, к барону. Заодно отвез домой Николку – мало ли какие сюрпризы могли ожидать мальчика по дороге! Встреча была назначена на следующий день у Никонова, на Спасоглинищевском, в девять утра. Никонов даже предлагал опять заехать за Николкой на Гороховскую, но тот решительно отказался: не маленький, сам управится! И на тебе – управился…
Николка уже выходил со двора, как его внезапно окликнул знакомый женский голос. Мальчик обернулся – недалеко от того места, где возникал в стене портал, стояла Ольга. Девушка была в платье светло-бежевого цвета, с легким кружевным зонтиком от солнца и в изящной, из сеточек, спиц и шелка шляпке. Николка мельком подумал – неужели она добиралась до портала на той стороне вот в этом наряде? Мальчик уже успел составить некоторое представление о модах и обычаях двадцать первого века и понимал, что женщина в подобном платье непременно привлекла бы внимание потомков.
– Здравствуй, Никол, – обрадованно заговорила Ольга. – Ты не окажешь мне услугу? Мы с Сережей… с лейтенантом Никоновым то есть, договорились встретиться – а я плохо знаю вашу Москву. Ты не проводишь меня до его дома? А то еще заблужусь…
«Договорились? Как же так? – Мысли проносились в голове мальчика, обгоняя одна другую. – Лейтенант что, забыл об этом, когда договаривались насчет Евсеина? Тогда придется все ей рассказать – а мы с Яшей решили пока не доверять гостям из будущего…»
Ольга заметила растерянность Николки:
– В чем дело, Никол? Или… ах, понимаю, ты куда-то собрался?
Мальчик кивнул, надеясь отделаться от непрошеной спутницы, но девушка не обратила на это ровным счетом никакого внимания:
– Ты уж прости, но я сама ни за что не доберусь до этого… Спасоглинищевского, да? Давай ты меня поскорее довезешь туда – и тогда сможешь пойти по своим делам. Ты найди пока… как у вас называется… биндюжника, а я подожду…
– Извозчика, – машинально поправил девушку Николка. – Только, сударыня, я не могу, правда…
Он твердо решил отказать Ольге. В самом деле – а вдруг лейтенант обо всем забудет? В том числе – и о доценте Евсеине. А что, очень даже свободно: вот увидит ее, в этой красивой шляпке – и сразу же перестанет думать обо всем остальном! Нет, так не пойдет – в конце концов, сердечным хлопотам они могут уделить внимание и потом, а тут такое дело ждет! Да и барон, наверное, уже приехал…
– Но как же мне быть? – Голос девушки наполнился таким неподдельным отчаянием, что от решимости Николки не осталось и следа. – Сергей меня ждет… я так надеялась! Знали бы вы, Никол, как мне страшно было проходить через этот ужасный темный портал! Наверное, я никогда к этому не привыкну…
– Что вы, сударыня, это совсем не страшно! – Николка принялся утешать готовую расплакаться барышню. – Это ничего, вы скоро привыкнете. Вот я, например, – в первый раз тоже немножко испугался, а с тех пор уж и забыл, сколько раз ходил туда-сюда!
– Но вы же мужчина… – Ольга одарила мальчика чарующей улыбкой, от которой он сразу почувствовал себя на голову выше ростом и по крайней мере вдвое шире в плечах. – Конечно, вы привыкли! А мне, женщине…
…Через пять минут Николка с Ольгой уже тряслись на извозчике по Земляному Валу. Николка, размахивая руками, взахлеб рассказывал Ольге о предстоящей схватке с бельгийцем. Девушка поддакивала, то и дело поправляя отворот кружевной изящной перчатки, за которым притаилась палочка цифрового диктофона…
Яша с Николкой сидели в гостиной у Никонова. Сидели молча – Николка страдал от того, что в очередной раз учинил глупость, поставив товарищей в сложное положение, а Яков… он просто молчал, прислушиваясь к голосам, доносящимся из-за двери. Впрочем, делал он это как бы между делом – молодой человек считал необходимым выказать товарищу крайнее недовольство и потому старательно держал на лице маску холодного равнодушия. Яков подсмотрел такое выражение у Никонова и теперь старательно копировал.
Наконец Николка не выдержал.
– Ну что ты все дуешься, Яков? – Мальчику отчаянно хотелось оправдаться. – Что за секреты, в конце концов? Да и все равно господин лейтенант все рассказал бы, разве нет? У них же роман…
– Ну да, роман… – недовольно буркнул начинающий сыщик. Ему и самому хотелось уже поговорить. – Сам, что ли, не видел, как лейтенант удивился, когда ты ее привел? Он ее не ждал, точно говорю! Да вот сам послушай, – и Яша кивнул на прикрытую дверь гостиной.
За дверью беседовали, причем на повышенных тонах. Сколько ни прислушивались мальчики, они различали лишь отдельные слова; понять, о чем идет речь, не представлялось возможным. Понимали только, что рассерженная Ольга что-то выговаривает своему возлюбленному, – и тот вяло оправдывается, пытаясь как-то прервать поток упреков и обвинений.
Яша толкнул Николку в бок локтем:
– Вот видишь? Теперь она нам точно все испортит!
– Подслушиваем, значит, молодые люди? – раздался из-за спины бас. – Нехорошо, стыдно…
Мальчики подскочили, будто подброшенные пружинами, и обернулись. Перед ними стоял Корф; когда Ольга с Никоновым удалились в комнату: «Сережа, нам надо серьезно поговорить!» – барон, извинившись, тоже оставил гостиную. И вот – появился вновь, застав Яшу с Николкой за столь предосудительным занятием.
– Евгений Петрович, вы не так поняли, – принялся оправдываться Николка, но барон перебил его, впрочем, вполне добродушно:
– Да ладно, понимаю… самому беспокойно. Как бы не спасовал дорогой Серж. Девица-то какая – огонь! – Бывший конногвардеец подмигнул Николке: – Ох, чую, уговорит она его…
– И что тогда, господин барон? – осторожно поинтересовался Яша. Молодой человек робел перед Корфом куда сильнее, чем Николка, – все-таки разница в происхождении давала о себе знать. – Что же – тогда придется все отменять… ну, насчет доцента и клиники?
Барон хохотнул:
– Вот уж не думаю, молодые люди. Голову на отсечение – сейчас эта мамзель уговаривает моего друга Сержа взять ее с собой. Я-то сразу понял – стоило увидеть, как у нее глазки вспыхнули. Барышня-то не так проста, как он думает.
Николка хотел было возразить, что ничего такого Никонов не думает, раз уж знает, что Ольга из будущего, – но вовремя прикусил язык. Вчера, после жаркой дискуссии, они договорились пока не просвещать Корфа насчет этого обстоятельства.
Тут встрял Яков:
– Вам-то хорошо смеяться, господин барон. А мне как быть – бежать на Самотеку или нет? Уговорились ведь…
Во время состоявшегося вчера военного совета было решено – Яков отправляется к клинике первым, занимает привычный наблюдательный пункт и не меньше двух часов следит за швейцарской и парадным входом подозрительной клиники. А когда прибывают основные силы в виде Никонова, Корфа и Николки, – докладывает о результатах.
– Беги, – великодушно разрешил барон. – Устраивайся там, присматривай, как и что. Ну а мы тут пока разберемся что к чему…
Яков пожал плечами и нехотя пошел к выходу – ему явно не хотелось уезжать в самый разгар событий.
Николка со вздохом отошел от двери и присел на канапе. И вовремя – створки распахнулись, и в гостиную прошествовала Ольга. Всем своим видом девушка показывала, как горда она одержанной в нелегком споре победой.
Следом из комнаты появился Никонов; ему было не по себе. Барон скрестил руки на груди и молча воззрился на друга – Корф явно не собирался облегчать лейтенанту его нелегкую задачу. Никонов принялся с деланым интересом рассматривать английскую гравюру на стене.
В гостиной на целые две минуты воцарилось молчание.
– Ну что же ты, Сережа? – не выдержала наконец Ольга. – Давай, скажи им, что мы решили!
– Вы решили? – язвительно осведомился барон. – Не знал, сударыня, что вы в курсе нашей маленькой шалости.
Надо сказать, сам барон узнал о намеченной авантюре только сегодня с утра: вчера Никонов его не застал, зато сегодня с утра заехал в клуб и без лишних разговоров увез недоумевающего Корфа с собой. На вопрос: «Серж, что ты на этот раз затеял?» – лейтенант загадочно молчал и лишь намекнул на данное несколько недель назад обещание прояснить барону некоторые обстоятельства – например, эскападу с американским гостем. Корф спорить не стал, но по всему видно – на этот раз он уж добьется внятных объяснений.
Недоумение Корфа длилось недолго – Никонов изложил другу заранее заготовленную историю о попавшем в беду ученом, иностранном авантюристе и заокеанском путешественнике, который во время скитаний по Востоку набрел на некую загадку – и вот теперь явился в Россию, чтобы продолжить свои поиски. Барон порывался было задавать вопросы, но лейтенант решительно эти попытки пресек – надо было срочно готовиться к предстоящей вылазке. Буркнув что-то вроде: «Ну ладно, Серж, будь по-твоему, но не рассчитывай, что я это просто так забуду», – барон принялся за дело. До приезда мальчиков оставалось еще часа полтора; за это время Корф успел сгонять выбеговского привратника на Маросейку, в свой клуб, с запиской. Посланный явился назад, навьюченный разнообразным снаряжением. Компактные, удобные «бульдоги» – Корф затребовал аж четыре револьвера; два взял себе, а один предложил Никонову. Лейтенант, впрочем, отказался – у него был свой. За огнестрельным оружием последовал целый набор кастетов, зловещего вида стилет, а на закуску – две короткие дубинки из гуттаперчи (американская новинка, похвастал Корф). Кроме всех этих смертоубийственных и зубодробительных штуковин посыльный доставил короб с одеждой – пару мягких теннисных туфель и удобный прогулочный костюм неброского коричневого цвета. Никонов остался в своей полотняной паре. Кастеты и дубинки он проигнорировал, ограничившись револьвером и тростью, в рукоять которой, как некогда у Пушкина, был залит свинец. И потом долго, с явной иронией наблюдал, как выбирает себе снаряжение Корф. Барон, перебрав кастеты, выбрал один, самый шипастый; потом пристроил за пояс дубинку. За голенище высокого английского ботинка на шнуровке всунул клинок в особых ножнах с ремешком, позволяющим закрепить их на икре.
Одоспешившись, барон принялся бродить по комнатам, то приседая, то подпрыгивая, то резко поворачиваясь, – проверял, не мешает ли движениям вся эта воинская экипировка. Так он и расхаживал, пока не появился Яков и не уставился горящими глазами на разложенный на столе арсенал. Поняв, что нашел в лице молодого человека внимательного и заинтересованного слушателя, барон взялся за очередную жертву – и скоро Яков стал счастливым обладателем револьвера системы «бульдог» и кастета (в дополнение к уже имевшейся у него свинцовой гирьке на петле). С ней молодой человек с некоторых пор старался не расставаться.
Когда в гостиную вошла Ольга (за ней, изнывая от чувства неловкости, плелся Николка), барон как раз закатал правую штанину до колена и поправлял прилаженные на могучей волосатой икре ножны со стилетом. Ремешок охватывал ногу барона под самой коленкой – поверх матерчатого пояска, к которому крепились миниатюрные подтяжки, поддерживающие высокие, на ладонь не доходящие до колена, носки. Увидев эту картину, Ольга фыркнула и отвернулась от барона, силясь скрыть усмешку. Корф побагровел и, засуетившись, принялся приводить свой туалет в порядок. Реакцию девушки бывший конногвардеец воспринял превратно – на самом деле Ольгу рассмешило вовсе не неловкое положение, в котором очутился Корф, а невиданный ею доселе аксессуар, больше всего напомнивший девушке некоторые игривые детали женского туалета.
Сконфуженный барон покраснел, набычился, но быстро взял себя в руки – сделал вид, что ничего особенного не произошло. Он поправил штанину и принялся с независимым видом расхаживать по комнате; Ольга же, уединившись с Никоновым в кабинете, устроила лейтенанту сцену – и конечно же результат не заставил себя ждать.
– Значит, вам не нравится мое общество, сударь… простите, мы, кажется, не были представлены? – Девушка надменно взглянула на Корфа.
– Барон Корф, – любезно ответил барон. – Ротмистр лейб-гвардии кирасирского его величества полка в отставке, к вашим услугам, мадемуазель…
– Ольга Смольская. – Девушка делано присела в реверансе. Барон слегка поморщился – он не терпел излишне самостоятельных барышень, и уж особенно – бестужевок и прочих суфражисток[21]. Заметив недовольную гримасу барона, Ольга было вскинулась, но тут же взяла себя в руки.
– Так чем же вы, барон, недовольны? – повторила она вопрос, уже несколько помягче. – Серж не смог отказать мне в просьбе и позволил участвовать в вашей… небольшой затее. Вы полагаете, что он поступил опрометчиво?
Барон неопределенно хмыкнул:
– Сержу, конечно, виднее, сударыня… но позволю себе заметить, что прогулки такого рода – неподобающее занятие для столь прелестных особ. Мы, видите ли, собираемся…
– …поймать парочку негодяев, намотать им кишки на забор – а заодно вытащить из дурдома весьма достойного человека? – мило улыбаясь, закончила за Корфа Ольга. – Поверьте, барон, я полностью поддерживаю это начинание. Кстати… Сережа говорил, что у вас завалялся лишний ствол? – Девушка подошла к столу, взяла «бульдог» и картинно, как в кино, протарахтела барабаном по предплечью.
Барон ошеломленно воззрился на собеседницу. Никонов прислонился к косяку двери и ждал, предпочитая не вмешиваться; Ольга тем временем продолжала:
– Я понимаю, что мой туалет несколько… мм… не подходит для предстоящей прогулки, но все же надеюсь не стать вам обузой. – Девушка откровенно наслаждалась произведенным эффектом. – Итак, барон, не посвятите ли вы меня в детали предстоящей операции? Ведь вы, как говорил Сергей, человек опытный в делах определенного рода? Так кого будем валить?
И девушка торжествующе обвела взглядом мужчин – и обомлевшего барона, и Никонова, который так и не покинул своего наблюдательного пункта у дверного косяка, и Николку, старательно изображавшего из себя жену Лота, после не вовремя проявленного любопытства…
Дверь с треском распахнулась:
– Сергей Лексеич! Беда, Сергей Лексеич! Стрейкеровы головорезы на Гороховскую поехали, к дому Овчинниковых! Затеяли, видать, что-то нехорошее!
Яша появился столь стремительно, что прислуга даже не успела доложить Никонову о новом визите нахального молодого человека. Заговорщики как раз заканчивали сборы; условленные с Яшей два часа подходили к концу, пора было ехать к клинике. Барон, в очередной раз проверивший, ладно ли пристроен под одеждой арсенал тайной войны, совсем было предложил присесть на дорожку – как по лестнице застучали торопливые каблуки, и в гостиную влетел Яков. Он судорожно дышал, будто после долгого бега.
К нему немедленно кинулись. Ольга, враз растеряв показное высокомерие, засуетилась вокруг молодого человека. Никонов пододвинул стул – Яша кулем повалился на мягкое сиденье. Барон участливо поддерживал его под локоть; только Николка как стоял столбом, так и продолжал стоять.
Выпалив первую фразу, Яша мучительно раскашлялся. Барон обернулся к Николке, но тот уже сам сообразил – кинулся к остывшему самовару. Приняв дрожащими, неловкими руками стакан, Яков одним духом шумно, с брызгами, выпил его и начал рассказывать.
Дело было так. Прибыв на место, Яша занял уже знакомый ему наблюдательный пункт – на другой стороне улицы, наискосок от клиники. Было условлено, что, когда остальные заговорщики подъедут к месту, Ольга, которой подручные Стрейкера пока не знали в лицо, дойдет до «лазутчика» и подаст сигнал. Никонову и Корфу назначено было ждать в засаде, за углом. Там же, в квартале от перекрестка, собирались оставить извозчика – со строгим наказом во что бы то ни стало дождаться седоков. Для верности с извозчиком должен был побыть Николка.
Корф хотел сам отправиться к Яше, но его отговорили. Нельзя было исключать, что слежку успели приставить и к лейтенанту, а значит, могли видеть его с Корфом; тогда появление лейб-кирасира насторожило бы супостатов.
Дальше Яков должен был отступить к «засаде» и обрисовать барону и Никонову ситуацию. Ольге предписывалось и впредь следить за клиникой и, в случае прибытия к неприятелю подкреплений, подать сигнал.
Отменно составленный план был совершенно нарушен через какие-то четверть часа. К клинике подъехала пролетка, и из нее выбрался молодой человек в студенческом сюртуке и фуражке с гербом Императорского технического училища. В правой руке визитер держал то ли шляпную картонку, то ли круглую коробку, в такие кондитеры обыкновенно упаковывают кремовые торты. В поперечнике коробка имела вершков семь[22] и столько же примерно в высоту. Коробка была перевязана толстой бечевкой; молодой человек нес ее осторожно, держа несколько на отлете.
Яков сразу узнал студента: это он в облике мелкого приказчика следил за домом Овчинниковых – как раз перед их стычкой с громилами бельгийца. Они, кстати, тоже были здесь – в швейцарской. Раз в несколько минут один из них выходил на крыльцо и лениво осматривался по сторонам.
«Студент» пробыл в клинике недолго – скорее всего, он вообще не ходил дальше швейцарской. Через короткое время визитер вновь появился на улице; за ним покорно шли оба громилы. Коробка все так же была при молодом человеке, и он точно так же держал ее на отлете. Все трое сели в поджидавшую пролетку; извозчик тронул экипаж, и тот прогрохотал по булыжникам мостовой точнехонько мимо Яши. Молодой человек постарался слиться с кирпичным столбом ограды, за которым оборудовал наблюдательный пункт, – и тем не менее отчетливо слышал, как седок скомандовал кучеру: «Гони на Гороховскую!»
Якову повезло: не успела пролетка скрыться за углом на Самотеке, как молодой человек уже успел поймать «ваньку», сунуть тому гривенник (пообещав по прибытии еще один) и не спеша, на безопасном расстоянии, отправиться вдогонку за экипажем. Тот и правда доехал до Гороховской. За несколько кварталов от дома Овчинниковых пролетку отпустили. Громилы спрятались в ближайшей подворотне, а «студент» вышел на улицу и неспешным шагом пошел по тротуару. Коробка была при нем – и нес он ее по-прежнему осторожно, будто она была наполнена посудой из драгоценного фарфора. Дойдя до Николкиного дома, «студент» выбрал удобную позицию – в чахлом палисаднике напротив – и принялся наблюдать. Якову был отлично знаком этот палисадник: он и сам провел там не один час, причем за тем же самым занятием.
Только теперь Яше было не до наблюдений. Добравшись до поджидавшего «ваньки», Яков велел гнать что есть мочи – на Спасоглинищевский, к Никонову.
Вот уж «заставь дурака Богу молиться…»! Воодушевленный обещанным гривенником, «ванька» и правда не жалел ни своей, и без того дышащей на ладан таратайки, ни запряженной в нее ледащей клячи. На Чистых прудах пролетка зацепила задней осью за афишную тумбу, колесо отлетело – и Яков, после нескольких неудачных попыток поймать другого извозчика, кинулся бежать – и не останавливался до самого дома инженера Выбегова.
Глава 19
– Похоже, господа, эти скоты больше ничего не знают.
Барон хмуро разглядывал связанных хитровцев. Те затравленно косились на него – трусили. Отставной конногвардеец велел связать пленных «в козлы» – как это принято в австро-венгерской армии. Незадачливым душегубам спутали руки ремнями, пропустив их под коленями связанных ног, и привязали друг к другу спинами. И теперь, когда одного из них допрашивали, второй не только все слышал, но и ощущал, как подельник трясется от ужаса. А было с чего – в руках барон вертел угрожающего вида гуттаперчевую дубинку, то и дело ударяя ею по венскому креслу. Такого обращения несчастный предмет мебели выдержать не мог – резная, красного дерева, спинка, разломанная в щепки, наглядно показывала хитровцам, что будет с их ребрами, вздумай они упираться.
Никонов стоял в стороне и не вмешивался – он-то знал, что лейб-кирасир не станет мучить связанных пленников. Вот если развязать… но так далеко мстительность барона пока не заходила.
Впрочем, хитровцы и не помышляли о том, чтобы перечить Корфу. Один из них уже близко познакомился с его кулаками и хлюпал теперь разбитым в кровь носом. Пострадал злодей не на допросе, а в ходе скоротечной схватки, закончившейся для них полным поражением.
Засада была устроена по всем правилам военной науки. Зайдя в подворотню, откуда минутой раньше вышел студент со «шляпной картонкой», Яша с Николкой увидели посреди двора стрейкеровских громил. Разглядеть их мальчики не успели – громилы кинулись на них, да так, что пришлось улепетывать со всех ног. Выскочив из подворотни, Яша с Николкой опрометью метнулись за угол, и громилы, опрометчиво бросившиеся за ними, выскочили прямо на изготовившихся к рукопашной схватке офицеров. Барон двумя хлесткими ударами опрокинул первого бандита на землю, а второй и сам замер, не отрывая взгляда от черного зрачка дула никоновского «бульдога».
Стянув пленников заранее припасенными ремнями, Корф оставил Яшу стеречь их (тот щелкнул курком револьвера); а сам с Никоновым и Николкой поспешил к дому Овчинниковых – предстояло брать давешнего студента со «шляпной картонкой».
Увы, их ждало разочарование – студента на месте не оказалось. Так что пришлось грузить связанных злодеев в экипаж и ехать на Воробьевы горы. Там, возле Андреевского монастыря, за Мамоновой дачей[23], барон снимал на лето флигелек.
Каретой (барон мог позволить себе дорогой выезд) правил Порфирьич – денщик Корфа, состоявший при нем с самого Пажеского корпуса. Невысокий, коренастый, седоусый дядечка так встряхнул татей, вытряхивая их из экипажа, что у тех только зубы клацнули: барон умел подбирать слуг.
Допрашивали пленных в людской, на первом этаже флигеля. Сперва Корф посулил сдать злодеев в участок. Когда это не подействовало, в игру вступил Никонов, предложивший пленникам по десяти рублей золотом, – и пусть катятся на все четыре стороны. После того как и это не возымело желанного эффекта, Корф решительно выставил из комнаты Николку и Ольгу и взялся за дело всерьез. Гимназист, конечно, далеко не ушел – прилип к двери, вздрагивая при звуках ударов, доносившихся из людской. Пару раз он беспомощно оглядывался на Ольгу, но та сидела с независимым выражением у окна и делала вид, что происходящее ее не касается.
Еще через четверть часа Никонов позвал их обратно в комнату. Николка вошел, робея: ожидал увидеть жестоко избитых пленников, стены, забрызганные кровью. Но, к его удивлению, громилы были целехоньки – если не считать пары ссадин, полученных при задержании.
Барон кивнул вошедшим на приткнувшееся у стены канапе. Ольга присела рядом с Николкой; мальчик, скосив глаза, увидел, как девушка нашаривает за кружевной манжетой маленькую черную штучку.
Громилы состояли в среднего пошиба воровской шайке; месяц назад их разыскал на Хитровке какой-то немец. Услуги басурману требовались необременительные – стеречь какого-то человечка, упрятанного в дом скорби, да время от времени мотаться с доверенными людьми «немца» по городу. Самого нанимателя хитровцы видели всего раз; переговоры вел некий Иван, а сам «немец» появился лишь пару дней назад, когда, как выразился хитровец, «ентот барчук нам чуть глаза купоросом не выжег». Николка, поняв, что речь о нем, немедленно возгордился.
Барон задал вопрос – а не говорил ли наниматель о том, что придется кого-то убивать? Громила подтвердил – да, была речь и о том, что надо бы подколоть кого-то, но до дела, слава богу, не дошло. Никонова же заинтересовали личности «доверенных людей» – оказалось, что от немца в банду приходил «скубент», называл особое слово и говорил, что делать. «Скубент» этот, личность со всех сторон темная, нюхал кокаин (при этих словах Ольга удивленно подняла брови), имел при себе револьвер и вроде бы делал бомбы. Одну из этих адских машин он сегодня и привез с собой, а зачем – громила не знал.
Услыхав о бомбе, Николка тут же покрылся холодным потом – ведь «студент» направлялся к их дому! До мальчика вдруг дошло, какой рискованной оказалась эта история. Ну ладно он сам – а как же дядя с тетей? Им-то за что такой риск? А еще и вредина-Маринка? Николку так и подмывало выскочить из флигеля и через всю Москву бежать сломя голову на Гороховскую…
Тем временем связанных хитровцев отволокли в соседнюю комнату; стерег татей Порфирьич, вооруженный по такому случаю устрашающих размеров безменом[24].
– Это все крайне любопытно, господа, – взяла слово Ольга. – Но я чего-то не понимаю. Какой-то немец… вы ведь, Яков, кажется, говорили о бельгийце? И что это еще за Иван таинственный? Их сообщник?
Яша усмехнулся с видом явного превосходства.
– Главный он у них, барышня. «Иван» – на языке ворья означает «главарь», «вожак». Атаман, одним словом. Он и договорился с немцем – ну, то есть с Ван дер Стрейкером. Для простого народа любой иностранец – немец, если он не турок, конечно. Ну а эти – вроде как валеты, не на посылках бегают…
– Валеты? – переспросила Ольга. – Это что значит?
– Что-что! В хевре – ну, в банде, по-вашему, – блатные по мастям различаются. «Иван», или «бугор», – «король» или даже «туз», если он в большом уважении у других банд. «Шестерка» – карта, сами понимаете, самая мелочная, мусорная. Которые в шестерках в хевре ходят – те только на посылках да на атасе. А которые в валетах – те дяди серьезные, либо марвихеры, либо мокрушники, но непременно чтоб каленые[25].
– Ну ты, брат Яков, все объяснил барышне! – рассмеялся Корф. – Думаешь, она хоть слово поняла?
Ольга же, поджав губы, поглядела на барона с вызовом и, чуть помедлив, ответила Яше:
– Ладно, не надо мне тут романов заливать, я тебе не из фраеров ушастых или лохов позорных, на музыке тоже понимаю…
И с удовольствием увидела, как отвисли у собеседников челюсти. Николка только хихикнул про себя – Ваня порой выдавал и не такие словесные конструкции…
Барон расхохотался:
Читать бесплатно другие книги:
