Египетский манускрипт Батыршин Борис

Глава 4

– Ну вот, господа, значит, бельгийца этого на квартире не оказалось, – докладывал Яша. – Я расспросил, кого смог, – и мальчишек, которые на Кузнецком, и дворника из дома, что напротив Веллингова шалмана. Оказывается, Стрейкер съехал еще утром; вчера весь день сидел безвылазно, и все к нему какие-то люди бегали; под вечер послал на Николаевский вокзал справиться о поездах до Петербурга. А сегодня с утра – уехал. Налегке почти, между прочим, – из багажа только небольшой саквояж и портплед.

– Ясно! Господин шустрый, зачем ему себя отягощать… – усмехнулся Корф. – Да ты говори, говори, – кивнул он Яше.

Тот с готовностью продолжил:

– Ну вот. На вокзал он приехал, чин по чину, взял, как полагается, носильщика. Я его потом даже нашел… – Яша зашарил по карманам. – Вот, бляха номер двадцать три. Здоровый такой, белобрысый, судя по выговору – с вологодчины. И этот белобрысый сказал, что отнес багаж иностранного барина не к вагону, хотя до отхода скорого петербургского оставалось всего ничего, – а к ресторану. Там господин подозвал лакея, о чем-то с ним переговорил и пошел в ресторан, а лакей, значит, свистнул посыльного, и тот поклажу утащил. Все, больше ничего не знаю – мальчишку того я отыскать не смог, как ни старался, – ресторанные, которые при вокзале, за места крепко держатся и лишнего нипочем не скажут.

– Ну да, тебе-то – и не скажут, – хмыкнул Корф. – Ты, брат, хитрая бестия, всюду пролезешь…

Яков смущенно потупился. Чего скрывать, похвала барона была ему приятна.

– Выходит, сбежал, – нахмурился Корф. – Причем так, чтобы все решили, что господин Ван дер Стрейкер покинул Москву. Да… крайне интересно! А ведь нам никак нельзя терять этого ретивого господина из виду. Яков, друг мой, как вы полагаете – можно его отыскать?

Тот почесал в затылке.

– Почему же нельзя… если постараться… смогу, Сергей Алексеич… то есть, простите, ваше благородие! Только…

– О деньгах не думай, – отмахнулся Никонов. – Сколько надо – столько и получишь.

Яша враз повеселел:

– Ну, тогда я его живо… посулю по двугривенному мальчишкам с вокзальной площади – они враз узнают, куда такой приметный господин делся! И извозчиков прошерстят и носильщиков! А я сам пока возле заведения Веллинга покручусь – вдруг этот Стрейкер пришлет кого или сам явится? А я уж тогда его не упущу, даже и не сомневайтесь!

– Только ты того, брат, поосторожнее, – вставил Корф. – Господин-то, видать, резвый, крови не боится. «Бульдога» не потерял? А то вчера – вон какие пердемонокли творились!

– Что вы, господин барон, как можно? – сделал Яков испуганные глаза. – Вот он, с собой, за пазухой, в тряпице…

– В тряпи-ице… – насмешливо протянул ротмистр. – Тюря ты, а еще в сыщики метишь! Кто же так оружие держит? А если вытащить срочно надо – и сразу стрелять? Дай-ка покажу, как его носить…

Эта содержательная беседа происходила в знакомом уже флигеле на Воробьевых горах; несмотря на недавние коллизии, Корф счел это место вполне надежным. Хотя меры предосторожности принял: вокруг флигеля расхаживали двое городовых, истребованных у пристава Калужской части (каждому из них барон посулил за беспокойство по три рубля и по полштофа белого хлебного вина); на крыльце томился верный Порфирьич со своим грозным «Смит-и-Вессоном».

В задней комнате, той, где встретили безвременную погибель несчастные хитровцы, спал сном праведника доцент Евсеин. Порфирьич с бароновой кухаркой успели кое-как навести порядок, убирая следы взрыва. Даже выбитые стекла успели вставить – денщик самолично ездил к стекольщику, грозил расправой, Сибирью, сулил немалые деньги – и добился, чтобы последствия неприятельской диверсии были ликвидированы еще до темноты.

Кавалерийский наскок на клинику прошел вполне успешно. Когда Никонов с Корфом ввалились в швейцарскую и потребовали «самого главного», у больничных служителей душа ушла в пятки – такой грозный вид имели гости. Исцарапанные, пахнущие порохом, решительные… У Корфа за пояс был небрежно заткнут револьвер, а Никонов поигрывал тростью и недобро улыбался в ответ на всякие «Не велено» и «Их степенство изволили отбыть».

В какой-то момент барону эти отговорки надоели. Он решительно отодвинул в сторону больничного цербера и прошел внутрь – и уже через четверть часа они с лейтенантом грузили в экипаж доцента Евсеина, одетого в богатый, расшитый шелковыми шнурами халат и домашние туфли на войлочной подошве. Несчастный ученый шел за бароном как телок, не доставляя вызволителям решительно никаких хлопот.

Барон уже собирался трогаться, как набежал управляющий клиникой, представительный господин в полотняной тройке и новомодной соломенной шляпе. Он сразу разразился гневной речью о «нарушениях больничных правил», стращал городовым и даже попытался схватить Никонова за рукав. Однако лейтенант окатил нахала таким ледяным взглядом, что того отнесло от экипажа, будто хорошим тумаком. И пока служитель Аполлона (божество древних греков, как известно, покровительствовало не только музам, но и науке врачевания) метался туда-сюда, пытаясь то ли бежать за приставом, то ли хватать карету с супостатами за колесо, то ли предпринять еще что-то столь же бессмысленное, – экипаж под управлением Корфа величественно выкатился на Самотеку и был таков.

До Воробьевых гор долетели в считаные минуты – барон гнал, не обращая внимания на гневные трели городовых и брань, несущуюся с козел извозчичьих пролеток. На Садовой чуть не сцепились осями с ломовой телегой: экипаж накренился, но Корф сумел вывернуть, избежав аварии в самый последний момент. Пассажиров мотнуло, да так, что даже корректный обычно Никонов позволил себе непарламентский оборот, чем изрядно повеселил ротмистра.

Поручив Евсеина заботам Порфирьича и прислуги, Корф подозвал Якова. Молодой человек уже понял, что приказы в их маленькой команде теперь отдает барон, и лишь коротко глянул на Никонова; тот ответил утвердительным кивком. Наскоро расспросив Яшу, барон выдал юноше двадцать рублей – на расходы – и отправил назад, на Кузнецкий, выслеживать бельгийца. Напоследок барон посулил оторвать Яше голову, если тот упустит злыдня; молодой человек ухмыльнулся – он уже успел узнать добродушную натуру отставного конногвардейца и нисколечко его не пугался.

Яков убежал в город; барон позвал Порфирьича и велел ему сварить грог. Корф пристрастился к напитку из рома и крепкого индийского чая в обществе англичанина Карла Хиса, служившего когда-то при дворе наставником цесаревича.

Отослав денщика, Корф придвинул к разожженному, несмотря на жару, камину кресла – себе и Никонову. На Москву опускались сумерки; длинный день, вместивший столько событий, был на исходе – самое время посидеть, поговорить о делах.

Благо дел хватало – предстояло, например, понять, что делать дальше с несчастным Евсеиным. Вызволенный из неволи историк хоть и не походил на овощ и мог вспомнить хотя бы свое имя, до сих пор страдал огромными провалами в памяти. Корф предложил отправить пока беднягу-доцента в Тверь, под присмотр одного врача, его товарища по балканской кампании, содержавшего в этом городе клинику.

Никонов устроился в кресле; он понимал, конечно, что за текущими хлопотами не получится вновь уйти от главной темы, – пришло время объясниться. После всего, что сделал сегодня барон, а в особенности после бомбы, перестрелки и фанфаронского налета на клинику, было бы попросту неприлично и дальше потчевать его недомолвками и обещаниями.

Вошел Порфирьич с дымящимся жбаном грога на подносе. Неслышно двигаясь, старик сервировал господам маленький столик, разлил напиток по высоким кубкам (Корф любил вычурное саксонское столовое серебро, нередко употребляя его вместо фарфоровой посуды) и так же неслышно исчез. Барон взял с подноса кубок, пригубил – и с ожиданием посмотрел на Никонова. Лейтенант вздохнул и начал:

– Что ж, мон шер ами, чувствую, что время пришло. Но предупреждаю – правда может оказаться такой, что вам, при всей авантюрности вашей натуры, нелегко будет ее принять. И не подумайте, что я спятил, – уверяю вас, дорогой барон, я никогда не мыслил так ясно. Дело в том, что вашему покорному слуге случилось на днях побывать в двадцать первом веке – во времени, отстоящем вперед от настоящего момента на целых сто тридцать лет…

Два часа дня – самое сонное время в любой московской лавочке, рассчитанной на благополучную публику. Утренние покупатели давно разошлись по своим делам, время вечерних еще не наступило – господа сидят по домам, прячась от неистовой июльской жары, или торчат на службе, ворочая каким-нибудь важными государственными делами. Вот ближе к вечеру, часов в пять, перед тем как отправиться в ресторан или охотничий клуб, пообедать… Тогда – конечно, тогда господа проедутся в пролетках по Варварке и, чем черт не шутит, может, и велят притормозить перед скромной, но солидной вывеской: «Ройзман и брат. Торговля часами и полезными механизмами. Вена, Берлин, Амстердам». Любому ясно, что под такой вывеской может располагаться только серьезная фирма, хозяин которой готов выполнить любые пожелания клиентов…

От приятных мыслей старого часовщика Ройзмана отвлек звук из соседней комнаты. Непонятный какой-то звук, а пожалуй что и неприятный – острый, короткий писк. Раздражающий – будто остро наточенным лезвием провели по стеклу, и совсем незнакомый; часовщик затруднился бы сказать, откуда он взялся.

– Яков!

Писк повторился. Часовщик недовольно скривился:

– Яков? Что у тебя там сверещит? А ну иди сюда, бикицер!

– Уже, дядя Натан! Чего изволите?

Племянник возник в дверях и преданно уставился на Ройзмана.

– Почему тебя надо звать уже по семь раз? Где ты там занят ерундой, что не слышишь своего дядю, который кормит твой рот?

Яша едва сдержал улыбку. Старик полжизни прожил в Одессе и теперь, в минуты раздражения или сильного волнения, сам того не замечая, переходил на говорок Молдаванки и Больших Фонтанов. На этот раз, судя по обилию нетипичных для московской лавочки оборотов, дядя разошелся не на шутку. А значит – скоро не уймется. Придется терпеть…

– Да туточки я, дядя, вот пришел, как услышал, что зовете!

– Не делай мне нервы, их есть кому испортить! Стой здесь и слушай ушами. Берценмахер с Тверской – ну, который торгует лионским шелком и пуговицами – сказал давеча, что ты отказался выполнить его поручение насчет какого-то гешефтмахера из Лемберга[29]. Тебе что, не интересно, когда просят за таких уважаемых людей? Или ты уже работаешь в канцелярии градоначальника, что занят им помочь?

– Ну что вы, дядя Натан! Сделаю я, что хочет Берценмахер, даже и не заводите себе сомнений! Только дело одно закончу – и побегу!

– Дело он закончит! – Сварливый старик никак не унимался. – Вырванные годы! Шоб я тебе видел на одной ноге, а ты меня – одним глазом! Берценмахер, Яша, – это тебе не амбал с Привоза! И когда он просит сделать пару незаметных пустяков – таки надо брать ноги в руки и очень быстро бежать! Иди уже и не делай мне беременную голову!

– Ну шо ви кричите, дядя? Я таки понимаю слов. Все сделаю в лучшем виде, а господин Берценмахер пусть подумает за здоровье – ему еще налоги платить!

И выскочил из лавки, прежде чем Ройзман нашелся с ответом.

И надо же рации было пикнуть именно теперь! Яша уже полчаса пытался освоить хитрое устройство. Николка перед отъездом на дачу решил оставить Якову хитрый приборчик – чтобы быть в курсе событий, не покидая Перловки. А события назревали весьма и весьма важные…

Николка давно уже научился пользоваться подарками из будущего, так что Якову пришлось нагонять, следуя довольно сбивчивым объяснениям гимназиста. Первый сеанс связи состоялся лишь с третьей попытки – голос Николки еле пробивался сквозь какие-то шорохи и трески, а когда Яков принялся крутить рубчатое колесико – чертово устройство пронзительно запищало, что и вызвало раздражение старого зануды Ройзмана.

Но все равно – Яша был доволен. Приборчик казался ему чудом техники. Вот так, запросто, беседовать с тем, кто находится за несколько верст, – и без всяких шипящих ящиков с проводами и раструбами! А сколько еще таких вот хитроумных устройств показывал Николка! К примеру – коробочка, фиксирующая любое изображение в цвете и даже – ДАЖЕ – в движении! Как оно ему пригодилось бы – особенно теперь, когда предстоит слежка за чертовым бельгийцем. А что, это идея…

Яша стал рассуждать – раз он выполняет важное поручение Корфа и Никонова… а Ольга как раз и собирается снабдить офицеров такими вот рациями! Так пусть постарается и для него. Яше как раз надо встретить барышню, проводить к Никонову – вот он и попросит похлопотать насчет хитрых машинок. А уж как ими распорядиться – он найдет.

И взбудораженный этой мыслью, Яша кинулся на Гороховскую.

– Помогайте ополченцам! – Девица в джинсовых шортиках и экономном топике сунула Дрону листовку. – Все собранные средства пойдут на поддержку тех, кто воюет с фашистами! Не хотите ли помочь справедливому делу… – девушка насмешливо глядела на здоровенного парня, изукрашенного кельтскими и псевдославянскими татуировками, – хотя бы деньгами?

Дрон угрюмо взглянул на девицу, но листовку взял. Геннадий усмехнулся и увлек приятеля в сторону, пока тот чего-то не ляпнул. А девица уже взялась за очередного прохожего:

– Мы собираем пожертвования на помощь…

Дрон проводил девицу взглядом и буркнул:

– И понесло меня в феврале в эту гребаную «братскую республику»… Мог бы сейчас с камрадами ехать – наших половина еще в июне снялась.

– Так и поезжай, – ответил Геннадий. Он, конечно, знал, что Дрону в охваченный гражданской войной регион путь заказан, – имена многих участников февральского мятежа давно засвечены в Сети. И теперь если он попадется повстанцам – его ждут неприятности. Хоть Дрон и успел вовремя сделать «побратимам» ручкой, контрразведка повстанцев не дремлет. А там, по слухам, сидят серьезные ребята с имперским прошлым.

– Ну, мля, спасибо, друг! Ты че, хочешь, чтобы меня там прикопали? Да они в момент просчитают, где я весной был. Отведут в подвал – и все, суши весла…

– Конспигация, конспигация и еще газ конспигация! – шутовски ломая голос под вождя мирового пролетариата, произнес Геннадий. – Раньше надо было думать. Вот ты меня спросил, когда приключений решил поискать? Опыта он, понимаешь, набирался… – Он зло сплюнул под ноги, но неожиданно смягчился: – Ну да ладно, забудь. У нас и без того забот хватает. Что там у тебя со схемами тоннелей? Достал?

Дрон помотал головой:

– Не, только почеркушки, от руки. Метровские держат схемы служебных галерей за семью замками; стоит поинтересоваться – спалишься в момент. Так что придется лезть на ощупь.

– Ну, нет – так нет, – неожиданно легко согласился Геннадий. – Я особо и не рассчитывал. Главное – к порталу всегда сможем отступить, а там ищи нас свищи. Лаз, правда, засветим…

– Да, не хотелось бы, – кивнул Дрон. – Тогда, считай, проход накрылся, придется через улицу ходить, под носом у этих…

Дрон только раз успел побывать в прошлом. Это было дело – не страйкбол, не революционные игры соседей, не пляски либеральной оппозиции…

Они неспешно шли по площади, мимо навесов, где девчонки и парни в футболках с лозунгами какой-то партии собирали пожертвования. Геннадий молчал, косясь на бурление политической жизни.

– Кстати, а ведь нам все это, пожалуй, на руку…

– Чем это? – не понял Дрон. Он порой не поспевал за прихотливыми зигзагами мысли предводителя.

– А ты прикинь. – Гена картинно щелкнул пальцами. Была у него такая привычка – подсмотрел этот жест у героя одного сериала и с тех пор никак не мог избавиться. – Все эти интербригады, добровольцы – те, кто рвется на войнушку. Ты вроде говорил, что среди них полно страйкбольщиков, реконструкторов, даже ролевики есть?

– Ну да, – подтвердил собеседник. – Полно. У них там главный – тоже такой… а что?

– А то, дорогой Дрон, – насмешливо ответил вождь, – что, когда эти мальчики в камуфляже вернутся домой – те, кому повезет, – что они будут делать здесь? Доучиваться пойдут? Или снова по лесам с пластиковыми мечами бегать станут? Нет, брат… им теперь другие игры нужны…

– Ну да, – не стал спорить Дрон, хотя его и задел пренебрежительный тон собеседника. – Меня недавно на пострелушки вытащили – так не поверишь, день отыграл, а потом только пил. Не вставляет! А ведь мы, считай, фигней занимались – шины, биты, камни, коктейли Молотова. А сейчас там воюют всерьез.

– Вот и я о чем, Дрончик. Детям захочется продолжения приключений. Для кого-то, может, и найдется новая война – но не для всех же? А мы им предложим Самое Большое Приключение в их жизни!

– Не понял, – удивился Дрон. – Ты что, собрался этих парней в прошлое тащить? Да мы же и сами только-только…

– Не сразу, друг мой, не сразу, – покачал головой Геннадий. – Всему свое время. Пока создадим базу, а там посмотрим. Они же там, в девятнадцатом веке, сплошь идеалисты – студенты с бомбами, жандармы… Помнишь нашего лейтенанта?

Дрон хмыкнул. Он помнил.

– Вот видишь! А мы – вот этих подкинем! Да, понимаю, умеют они не так уж и много, но чему нас учила партия? Главное – мотивация и готовность перейти черту. В том мире, – мотнул он головой куда-то вбок, – этой черты никто еще толком и не переходил. У них даже царя называют Миротворцем! А эти ребята давно перешагнули – да так далеко зашли, что предки их не скоро догонят. Осознал теперь?

– А то! – Дрону явно нравилась такая перспектива. – Они там всех на британский флаг… только отбирать ребят надо. Сейчас полно повернутых на всякой лабудени вроде офицерства, белой гвардии, поручиков там со штабс-капитанами… Нам оно надо?

– Не надо, – согласился Гена. – Ох уж эти золотые погоны, хруст французской булки…

Он поддал ногой подвернувшуюся банку от кока-колы; жестянка, дребезжа, откатилась по тротуару. Толстая тетка в пропотевшем сарафане неодобрительно покосилась на Гену – тот ответил виноватой улыбкой.

– Вот ты, Дрончик, и займешься отбором. А пока – вернемся к нашим баранам. С кем пойдешь в подземелье, продумал? Лезть придется из девятнадцатого века, там спокойнее. И вот еще что – тут Ольга просила для этого, еврейчика, Яши, подобрать кое-какую мелочовку… – Геннадий сунул Дрону бумажку и несколько купюр. – Ничего серьезного – фотик, камера, то-се… Закупишь?

– Да не вопрос, – кивнул Дрон, изучая список. – Так… микрокамера… диктофоны… Он что, слежку затеял?

– Угадал, – подтвердил Геннадий. – Этот Яков – юное дарование, будущий сыщик Путилин и майор Пронин в одном лице. Ты с Виктором поговори – он подскажет, что брать.

– Как скажешь, партайгеноссе, – согласился Дрон. – Надо – так надо, закупимся. И кстати – не пора ли изъять шарик у красотки Оли? Что-то она борзая стала. А то – не кинула бы нас… Обойдутся со своим морячком одним на двоих.

– А вот тут, друг мой Дрон… – медленно произнес Геннадий, – ты совершенно прав…

Ольга нервно ходила из угла в угол кухни. Размеры позволяли: брат с сестрой жили не в малогабаритной «хрущобе», а в просторной трехкомнатной квартире, на втором этаже домика из «старого фонда» – роскошь, понятная лишь московским старожилам. Конечно, и здесь были свои недостатки – например, борьба с мышами и тараканами превращалась в многолетнюю эпопею с сомнительным финалом, в которой за хвостато-усатыми оккупантами стоял опыт и генетический задел полутора веков упорной войны с хомо сапиенс и его химией. Зато в комнатах можно было прыгать, не боясь зацепиться головой за люстру; сквозь полуметровые стены не доносились звуки улицы, хотя бы там и грохотали отбойниками… зато… зато… Зато можно было расхаживать из угла угол, не задевая за табуреты и углы стола!

Квартира досталась им от родителей – те погибли в автомобильной катастрофе, влетев в своем «Форде Фокусе» под колеса КамАЗа с нетрезвым армянским водилой. На похоронах Ольга была как каменная: не менялась лицом и не могла выдавить из себя ни единой слезинки, пока над двумя закрытыми (увидеть тела так и не разрешили!) гробами не сомкнулись створки постамента, изображающие мать сыру землю. Тогда Ольга и разрыдалась – взахлеб, самозабвенно, сразу перешагнув грань истерики.

А брата рядом не было. Он приехал лишь через две недели после похорон; на занятиях, в учебке Ромка, тогда еще срочник-первогодок, неудачно спрыгнул с борта грузовика и сломал ногу. Сообщение о гибели родителей пришло вовремя, но медики отказались отпустить пациента: «Хромым на всю жизнь останешься, дурак! Думаешь, это родителей порадовало бы?» Но брат все-таки решился и сбежал из госпиталя, договорившись с земляками, как раз в это время отправлявшимися на дембель; они и помогли парню на костылях добраться до дома.

И вот – Ромки опять нет рядом! И как раз тогда, когда он так нужен! Ольга заходила по кухне еще быстрей, вспоминая давешний разговор с Геннадием…

Можно смело сказать – ей очень не понравилось, как бывший бойфренд отреагировал на рассказ о стычке с людьми Ван дер Стрейкера. Она рассказывала, как перепугалась после взрыва и как потом обрадовалась, когда Корф с Никоновым выскочили на улицу из разгромленного флигеля, в пыли, исцарапанные, но невредимые… а Геннадий с досадой поморщился и процедил сквозь зубы: «Да, не повезло…»

Девушка тут же переспросила – Геннадий отмахнулся и велел продолжать. Рассказ о студенте-бомбисте он выслушал два раза, а потом скопировал видеоролик с погоней на ноутбук. А в итоге – собственноручно удалил его с Ольгиного смартфона.

Не понравилось Ольге и то, как легко она пообещала отдать Геннадию драгоценную бусину, – тот заявил, что им с Никоновым довольно будет и одной, а ему самому надоело каждый раз ждать, когда его проведут через портал, как собачку на веревочке. Спасибо хоть сразу не стал забирать – иначе бы сорвалось намеченное на вечер свидание с Никоновым.

Геннадий действовал на нее как удав Каа на бандерлогов – парализуя, лишая воли. В присутствии других Ольга осмеливалась возражать и даже порывалась держаться независимо, – но наедине с Геннадием от ее уверенности не оставалось и следа. Так что девушка и шарик обещала отдать, и обо всем случившемся рассказала – на одном дыхании, с готовностью, как Мальчиш-Плохиш буржуинам.

Геннадий остался доволен. И Ольга, окрыленная похвалой, принялась рассказывать о своей гениальной идее: поставлять через портал современное женское белье, чулки и, может быть, косметику. А сбыт этого товара попробовать развернуть через модный салон мадам Клод. Девушка рассуждала о том, какое это ужасное мучение – корсет и как будут рады новинкам барышни и дамы девятнадцатого века…

Ольга и половины не успела рассказать, а Геннадий делано зевнул и прервал ее равнодушным: «Ладно, все это замечательно, но прости, тороплюсь»… Когда он ушел – девушка полчаса, не меньше, рыдала – от острого чувства унижения. От того, что ее мыслями в очередной раз пренебрегли, и от того, что этот милый лейтенант такой робкий и нерешительный и будто назло не замечает знаков, которые она подает ему уже второй день подряд…

И от того, что брата, единственной на свете родной души, нет дома и ей некому порыдать в жилетку. И приходится, как дуре, реветь в одиночку, борясь с острым желанием вытащить из серванта коньяк и сигареты… и, в конце концов, потому, что мир несправедлив и в очередной раз ополчился против нее…

Выплакавшись, Ольга взяла себя в руки. Метод был применен простейший, но безотказный – девушка полтора часа провела в салоне красоты и в массажном кабинете. И вышла оттуда, твердо убежденная, что окружающий мир не так уж и плох. Вечером ее ждал визит к Никонову, и Ольга была твердо намерена вызвать лейтенанта на что-то более существенное, чем робкие комплименты.

Но следовало торопиться. Скоро на той стороне ее будет ожидать Яша с извозчиком, чтобы отвезти на Спасоглинищевский. Да и еще – Ромка! Брат уже не раз просил ее поговорить с Никоновым насчет какого-нибудь занятия в прошлом. Вот сегодня она и поговорит…

Глава 5

Когда-то, еще в той жизни (в смысле – до того, как встреченный нами на Садовой гимназист Николенька поведал нам о портале в девятнадцатый век), мы с отцом любили обсуждать фантастические романы. И особо популярны были у нас книги о «попаданцах» и «робинзонады». Сам-то я больше люблю киберпанк и постапокалиптику, но отец каждый раз выбирал книги, в которых группа наших земляков по планете или времени попадает в чужое время или в чужой мир. И как-то он, обсасывая очередной сюжет, заявил: ценнейшим информационным ресурсом для такого вот «переселенца» может стать не кипа современных технических или научных трудов (пусть и в электронном виде), а энциклопедия Брокгауза и Ефрона. Отец говорил, что его старый друг, дядя Петр, которого я немного даже знал (он умер три года назад от сердечного приступа), всякий раз, стоило заспорить об одном из бесчисленных фантастических миров, которые они плодили как горячие пирожки, обращался именно к этому кладезю знаний. Энциклопедия, причем не в репринтном, а в настоящем, дореволюционном издании стояла у него в книжном шкафу; отец уверяет, что в ней можно найти подробную справку о всяких полезных вещах, которые с ходу и не вдруг добудешь из современных справочников. Как приготовить поташ? Кто такие троглодиты? Как строился Панамский канал? Как устроен кузнечный мех? В общем, то, что вряд ли пригодится в нормальной жизни, зато станет бесценным подспорьем в инопланетной или иновременной робинзонаде.

А потому, отправляясь в путь, я закачал в планшет сканированного с оригинала Брокгауза. И ни разу не пожалел – стоило упомянуть какой-то географический пункт, исторического деятеля, да и вообще любой предмет, о котором мы с отцом понятия не имели, – я тут же лез в Брокгауза и, как правило, находил подробную и детальную справку. Оставалось сделать поправку на время (все же почти все статьи написаны в начале двадцатого века) – и дело в шляпе.

Не верите? Пожалуйста:

Басра, или Бассора (в древнейших сочинениях также Балсора), – главный город багдадского вилайета в азиатской Турции, на правом берегу Шат-эль-Араба (место соединения Евфрата с Тигром). (…) Пароходное сообщение из Б. вниз по течению реки получило особенное значение со времени открытия Суэцкого канала (ноябрь 1869 г.). Однако все увеличивающееся обмеление реки тормозит быстрое развитие судоходства. (..) Б. является также важным опорным пунктом для дальнейшего распространения османского владычества…

Вследствие беспримерной нечистоты улиц и благодаря миазмам, которые поднимаются из окрестных болот и стоячих вод, лихорадка свила себе здесь прочное гнездо. (…) Турецкое правительство содержит в Б. арсенал и небольшое количество артиллерии. Сообщение с Багдадом поддерживается посредством двух английских и семи турецких пароходов. (…)

Вследствие прекрасных густозаселенных окрестностей города, богатых финиковыми пальмами и фруктовыми садами, арабы вплоть до XIV ст. причисляли этот край к четырем раям Мохаммеда.(…)

В 1787 г. Б. перешла к арабам и, наконец, снова к туркам. С 1810 г. вогабиты неоднократно угрожали городу.

Могу подтвердить – так оно все и есть. И сады финиковых пальм, и невиданная грязища, и пароходы под турецкими и английскими флагами в речном порту…

Не надо быть ученым, чтобы понять: река, на которой стоит город, мелеет и выдыхается. Берега ее, будто мерзкой коростой, окаймлены полосой высохшего речного ила, в котором полно сгнивших деревяшек, водорослей, дохлой рыбы и всего прочего, что оставила отступившая вода. Люди, испокон веку добывавшие у реки пропитание, наоборот, пододвигались к воде, возводя мостки, у которых теснились бесчисленное лодчонки и стояли рощи шестов с рыболовными сетями…

Грязь здесь царила неимоверная – прибрежная полоса грунта источала болотные миазмы, да и обитатели города вносили в общий аромат массу колоритных ноток. Разумеется, мы предпочли поверить энциклопедии насчет лихорадки – и приняли меры, обратившись к нашей аптечке.

До моря от Басры неблизко, но именно морской торговле город обязан своим процветанием. Снизу по реке поднимаются морские суда из Индии или Европы; так что к состоянию реки, а значит, и всей торговли, которой живет город, местные власти относятся особо трепетно.

А река и правда мелела, причем пугающими темпами, и особенно здесь, в устье. Даже плоскодонные речные корыта чувствовали себя здесь неуютно – что уж говорить о морских пароходах! Турецкие власти думали-думали – и пригласили для дноуглубительных работ крупную немецкую компанию. Она со своим делом справилась отлично – немцы все же, – да только климата это изменить не могло. Река продолжала мелеть, и пришлось задуматься о том, чтобы продублировать эту важнейшую транспортную артерию железной дорогой. Вновь обратились они к немцам – уже два года компания «Крафтмейстер и сыновья» ведет здесь изыскательские и проектные работы на предмет строительства железной дороги между Басрой и Багдадом. За полгода до нашего появления в этих краях немцы возвели в паре верст от порта ряды унылых пакгаузов, обнеся их прочным забором. Своего рода бастион цивилизации посреди моря арабов – на улице города можно было встретить и немецкого машиниста в спецовке, и инженера в сюртуке и с тросточкой. За оградой попыхивали паром локомобили, громоздились штабеля шпал и строительного леса – в общем, цивилизация…

Неподалеку от этого «технопарка» немцы возвели свой квартал, где и обитали строители – кое-кто даже с семьями. Имелось там и нечто вроде гостиницы – туда-то мы с отцом и отправились. За месяц скитаний по Ближнему Востоку нам настолько надоели все эти абы, фески, смуглые, немытые рожи и гортанная речь, что мы готовы были на все, лишь бы оказаться в окружении нормальных европейцев.

При гостинице была и пивная, а как же! В конце концов, здесь обитали немцы, а значит, без пива и сосисок никак невозможно. Сосиски, правда, оказались не свиными – нельзя столь уж явно пренебрегать местными обычаями, да и свинины ближе, чем в Италии, сыскать мудрено. Нет, не подумайте только, что отец решил меня споить, – пивная оказалась единственным европейским заведением на полтысячи миль, а местные чайханы успели нам уже осточертеть.

И о гостинице, и о пивной, да и о самом «немецком квартале» мы узнали от Курта Вентцеля, немецкого инженера, с которым познакомились на пароходе по пути из Багдада. Вентцель уже много лет работал на Ближнем Востоке, а здесь занимался тяжелой техникой – паровыми экскаваторами, тракторами, локомобилями. Русский язык этот уроженец Восточной Пруссии знал отлично, так что сошлись мы с ним очень быстро. Узнав о назревающих в Басре беспорядках, герр Вентцель немедленно предложил нам перебраться в самое безопасное место в городе – на «немецкую» строительную базу.

Что за беспорядки? Сейчас расскажу. Дело в том, что Басра считается у мусульман если не священным городом вроде Мекки или Иерусалима, то все же – важным духовным центром ислама. Арабы уже много лет делят ее с новыми хозяевами этих земель – турками, так что беспорядки случаются здесь с дивной регулярностью. Нас угораздило явиться в город как раз в такой «интересный момент»: древняя Бассора наполнилась «вогабитами» – явившимися из пустыни мрачными, фанатичными бедуинами, в очередной раз решившими свести счет с турецкими завоевателями, – а заодно со всеми, кто посмел исказить нечистыми бида[30] истинный ислам.

Из путевых записок О. И. Семенова

Басра встретила нас неласково. Город был охвачен беспорядками – и грозили они вот-вот перерасти в мятеж. Бедуины-вогабиты в развевающихся плащах «аба» кучками собирались на площадях и рынках, бродили по городу, пугая местных жителей пронзительными взглядами: в их глазах горожанам мерещилось пламя, пожирающее их дома. Мне сразу вспомнилась «Дюна» – вот так, наверное, встречали фрименов в городах Арракиса, и с таким же неистовым презрением смотрели они на изнеженных избытком воды и комфорта горожан.

С турецкими солдатами вогабиты не задирались – пока. Но «красные фески» заметно нервничали – патрули ходили по улицам с примкнутыми штыками, офицеры же и вовсе перестали появляться в городе иначе как верхом. Местные полицейские, вооруженные длинными палками, сделались тихими и незаметными, а перед вогабитами чуть ли не заискивали.

А вот европейцам появляться на улице Басры не рекомендовалось категорически. Нам сказали об этом сразу же, как только мы сошли с парохода, – и добавили, что пакетбот на Суэц уйдет лишь через два дня, а устроиться в порту на ночлег негде. Так мы могли либо провести эти три дня под каким-нибудь навесом, на войлочных кошмах и циновках, либо искать прибежища в городе. Таковое, к счастью, имелось – немецкая фактория, в часе ходьбы от порта; не фактория даже, а скорее база крупной строительной компании – ангары, мастерские, площадка для локомобилей, штабеля стройматериалов; все обнесено крепким забором. Туда-то мы и направились под охраной военного патруля, согласившегося проводить нас за горсть турецких лир.

Устроившись в местной гостинице, мы неплохо провели вечер в почти настоящей баварской пивной. Сопровождал нас, конечно, Вентцель. Он уже успел разузнать, что творилось в Басре, и, конечно, подробнейше нам все изложил…

Началось все, как водится, с ерунды – на постоялом дворе ограбили четверых бедуинов, приехавших в город продавать лошадей. Воров не нашли; на беду, один из пострадавших, препираясь с полицейским, схватился за нож и был немедленно арестован. Мгновенно к полицейскому участку явилась толпа бедуинов и стала требовать выдачи соплеменника – их разогнали, была стрельба, дело кончилось кровью. В схватке погибли двое бедуинов и один страж порядка. С тех пор город лихорадит уже два дня – пустынные жители то и дело сцепляются и с полицией, и с турками, и с местными арабами. Бедуины охотно припомнили свою природную неприязнь к торгашам, менялам и лавочникам, погрязшим в городских излишествах и только и знающих, что искажать свет истинного ислама. В ход идут палки, камни, ножи – за неделю ползучих беспорядков погибло около полутора десятков человек с обеих сторон. Но потом стычки прекратились – как отрезало. Бедуины-вогабиты попрятались по щелям, зато в город стали подтягиваться их соплеменники. Они прибывали группами по пять – десять человек и пока вели себя тихо, но горожане уже осознали, что грядет большая беда.

Нас угораздило явиться в Басру как раз в тот момент, когда тлеющее по углам недовольство запылало ярким пламенем – и выплеснулось на улицы кровавой кашей мятежа. Так что назавтра мы проснулись под звуки ружейной стрельбы (пока еще отдаленной) и под очень даже близкое кудахтанье прислуги гостиницы. Постояльцам предлагалось эвакуироваться на территорию фактории, под защиту стен и винтовок турецкой охраны; впрочем, это касалось вообще всех обитателей «немецкого квартала». Мы наскоро позавтракали и собрались было под шумок добраться до порта – теперь перспектива провести два дня в ожидании парохода под открытым небом нас не пугала. К счастью, в гостинице появился Курт – и объяснил наивным путешественникам, что улицы Басры – это сейчас сплошное поле боя: вогабиты режутся с местными арабами, с турками, с полицией; а уж европейцам – если, конечно, это не каре померанских гренадер – соваться туда и вовсе не резон. Прирежут и убьют. Причем как вогабиты, так и «мирные жители» города, дорвавшиеся наконец до настоящего веселья…

Так что пришлось нам – мне, Ивану и Антипу, навьюченному нашей поклажей, – воспользоваться немецким гостеприимством.

Вопрос о том, как попасть в порт, оставался открытым. В фактории мы узнали, что персонал фирмы в лице управляющего местным «филиалом» герра Штайнмайера принял решение выводить своих подчиненных в порт, дабы эвакуировать их морем в Суэц, – и пусть местные пока разбираются друг с другом, сколько им влезет. Оставалось понять, как почти полсотни европейцев и техников-турок сумеют преодолеть пылающие мятежом и залитые кровью улицы Басры…

Глава 6

В два часа пополудни экипаж барона Корфа остановился на Немецкой улице[31], против Фанагорийских казарм. Сворачивая на Немецкую, карета миновала высокий храм на Елоховской – Ромка улыбнулся ему, как старому знакомому. Он в первый раз выбрался на прогулку по Москве девятнадцатого века; по просьбе Ольги Никонов поручил ее брата заботам барона Корфа – тот как раз собирался навестить старого армейского друга, командовавшего одним из резервных батальонов московского гарнизона.

Николай Николаевич Фёфелов, подполковник, в 1877 году закончил по первому разряду курс Чугуевского пехотного училища и, получив производство в офицерский чин, отправился на Балканы. Там он и познакомился с Корфом – на почве увлечения сокольской системой гимнастики[32]. После войны их тропинки не раз пересекались – и тот и другой оказались энтузиастами внедрения в армии гимнастической подготовки; Фефелов вот уже два года как сочинял учебник по штыковому бою для нижних чинов и офицеров, а Корф, владелец фехтовального и гимнастического клуба, охотно ему содействовал.

Барон часто навещал Николая Николаевича в казармах; Фефелов отобрал особую группу нижних чинов и занимался с ними, отрабатывая методики для своей книги; порой к занятиям присоединялся и Корф.

Никонов представил Ромку Корфу только утром; поначалу молодой человек робел перед блестящим конногвардейцем (барон для визита к Фефелову обыкновенно бывал при параде), но скоро лед растаял, и Роман принялся расспрашивать ротмистра о военной службе в Российской империи – его собственные знания об этом предмете ограничивались беллетристикой и кинематографом.

– А вот у нас писали этот, как его… ну не помню, ладно. Короче, вроде бы офицеры солдат все время обворовывали и за счет этого денег немерено гребли? А те голодные ходили?

Барон усмехнулся. Его, как когда-то Николку, несколько выбивала из колеи манера выражаться, присущая гостю из будущего.

Да что там – барон всего-то два дня как узнал, что Ольга, ее брат и остальные «гости» Никонова явились из двадцать первого века, – и был рад случаю поговорить с одним из «потомков», тем более что тот тоже оказался военным. Вопросы молодой человек задавал, на взгляд барона, дикие, да и сам рассказывал весьма странные вещи. Беседа с Романом так увлекла Корфа, что дорога от Спасоглинищевского до Немецкой пролетела незаметно.

– Как бы вам объяснить, Роман… это деликатный вопрос. В России, в особенности в армии, так уж повелось, что полк приносит командиру доход. Знаете, можно порой словчить, найти что подешевле по закупкам… или с поставщиком как-то иначе договориться. Конечно, и артельщики по мелочам ловчат, и ротные командиры, – но это где как. Если солдат при этом сыт, то доход такой считается безгрешным. Иное дело – лихоимство, когда взятки с поставщика берут за поставку гнилого товара, или доходом понуждают делиться, или солдаты в рванье ходят и недоедают. А если человек лишнюю копейку сэкономит и в карман положит – тут особой беды нет.

– Ну да, откаты, – понял Ромка. – Дело знакомое, у нас то же самое.

– Откаты? – не понял барон. – Впрочем, не столь важно… а главный источник безгрешного дохода – это, понятное дело, ремонт.

– Какой ремонт? – удивился молодой человек. – У вас и техника есть? Или это вы про казармы? Их что, так часто ремонтируют?

– Конный ремонт, – снисходительно пояснил ротмистр. – От казны отпускают суммы на закупку лошадей для кавалерии, и полковой командир отряжает команду с офицером на частные конные заводы. Но и в артиллерии лошади нужны, и даже в пехоте – для обозной тяги.

Вот где золотое дно! Офицер, отряженный на ремонт, – счастливчик, да и сам командир внакладе не остается. Тут все в умении и ловкости ремонтера. Как там у Пруткова, не припомните?

– «Фуражировка и ремонтерство требуют сноровки и прозорства», – процитировал Роман, чем немало удивил барона. – Наш прапор любил повторять. Я-то и не понимал тогда… Кстати, а фуражировка – это что?

– Это сено, овес, ячмень – корм лошадям, – пояснил барон. – На фураж от казны идут немалые суммы. Если с умом распорядиться – доход верный. Знал я одного батарейного командира – полковник Прокопович – старый кавказский воин, георгиевский кавалер. Так он, когда служил на Кубани, недурно заботился о безгрешных доходах от своей батареи. Снимал у местного помещика громадный участок степи, на котором летом табуном паслись батарейные лошади. Там же и сено заготовляли для корма зимой лошадей, овес же заготовлялся только по книгам, по справочным ценам, – это и был его «безгрешный доход».

– Есть еще обмундировка, – продолжал Корф. – От казны полагаются на всякого нижнего чина суммы на сукно, приборное сукно, полотно на рубахи и панталоны, кожа на сапоги. Солдат обшивают в полковых швальнях, да и сапожники имеются свои, – но при рачительном ведении хозяйства тут тоже можно поиметь безгрешный доход. Ну и приварочные суммы, понятное дело.

– Ага, – подхватил Ромка: – «Строя солдатам новые шинели, не забывай, чтоб они пили и ели»

– Вот видите, молодой человек! Похоже, кое-какие вещи в нашей армии за эти годы не изменились.

Роман кивнул, припомнив «мерс» зампотеха полка.

– Это уж точно, господин барон… или ваше благородие? Простите, не привык еще…

– Евгений Петрович, – махнул рукой барон. – К чему церемонии, юноша, мы не на службе. Если хотите – я попрошу Николая Николаевича, он устроит вам экскурсию по хозяйственным службам батальона. Только, бога ради, будьте… потактичнее. Нас примут как своих, но, сами понимаете, сора из избы никто выносить не любит. Так что вы уж там воздержитесь…

Карета остановилась напротив большого, ухоженного ампирного здания.

– Фанагорийские казармы, – пояснил Корф. – Тут и квартирует Троицко-Сергиевский резервный батальон.

– Резервисты? – фыркнул Ромка. – Ну и вояки, должно быть… могу себе представить…

– Зря вы так, юноша, – упрекнул собеседника барон. – Полковник Фефелов[33] – отличный офицер. Из этого батальона пополняются Шестьдесят пятый Московский и Свияжский полки – весьма исправные части, смею вас уверить. Однако давайте выбираться, приехали…

Ромка выскочил из экипажа. Барон выбрался с другой стороны и направился к казармам.

– Знаете, теперь многие офицеры стремятся не к должности полкового начальника в армии, а ищут место командира губернского гарнизонного батальона. Доходно-с, хотя и почет не тот. Эти батальоны, как и команды внутренней стражи, в полевых войсках не числятся. В Москве-то еще ничего, а вот в провинции в гарнизонные резервные батальоны собирают тех, кто по нездоровью к нормальной службе негоден. Ну и проштрафившихся, конечно… Так что с бравым видом порой и правда полный швах. Да вот, изволите вспомнить, как у Гоголя: «Да не выпускать солдат на улицу безо всего: эта дрянная гарниза наденет только сверх рубашки мундир, а внизу ничего нет»[34]. Одно слово: «гарнизонные пупы».

– Впрочем, – добавил Корф, – к Троицко-Сергиевскому резервному это не относится. Образцовая часть, да вы и сами увидите…

Часовой у полосатой черно-белой будки взял винтовку на караул, и Ромка вслед за бароном вступил под своды Фанагорийских казарм.

– Вот, прошу вас, – офицер подал Роману раскрытую записную книжку. На страничке мелким, убористым почерком было расписано:

«Крупы, разные – одна четверть ведра

Капуста – одна четверть ведра

Горох – один гарнец[35]

Картофель – три с тремя четвертями гарнца

Пшеничная мука – 6 с половиной фунтов

Яиц – две штуки

Масло коровье – один фунт

Соль – полфунта».

– Это провиантские выдачи – из расчета в день на десять человек, – пояснил офицер.

– А ничего так… – прикинул Роман. – Фунт масла на десятерых в день… это сорок граммов, да? И четверть ведра крупы… и картошки ведро. А хлеба, к примеру, сколько полагается?

– Хлеб сами печем, – ответил кашевар. – Вдоволь выходит, никто не жалуется. А который остается – либо на сухари, либо еще и нищим раздают. Оне завсегда у левого фаса казарм под вечер толкутся – туды окна кухонь выходят. Довольные!

– А выдают провиант как, по нормам? На роту? – продолжал допытываться Ромка.

– На роту сколько положено провианта, отпускают нам, кашеварам – крупы, капусты, масла, картошки. Готовим, значит, в общих котлах; мясо вынимаем после варки ковшами, режем на куски и подаем в отдельной миске – на артель. А те уж ставят судок с мясом на стол – и каждый кусок и берет. Все по справедливости!

– А мясо тоже по нормам со склада дают? – не унимался Ромка. – Сколько на человека положено?

Он почувствовал себя майором-проверяющим из дивизии и наслаждался этой ролью.

Солдат-кашевар неуверенно переглянулся с поручиком. Офицер кивнул.

– Так что, вашбродь, нижним чинам полагается говядины по пяти фунтов в день на десять душ. Но и больше бывает. Потому как приварочные деньги от казны идут – на них артельщик и закупает мясцо, лаврушку там, приправы, ну, чтоб не скушно было хлебать-то. Чай опять же. Ежели постный день – то вместо мяса берут рыбу. А что да почем закупать – это артельщиика забота. Когда больше выходит, а когда, значит, и не очень…

– Это от поставщика зависит, – подтвердил поручик. – Если хорошего повезет найти – то и больше выходит. За ценами ротный командир следит, чтоб переплачивать сверх обыкновения – ни-ни! В Москве с этим, конечно, полегче. А так – на нижнего чина провианту по девятнадцать копеек в день. Это семьдесят рублей в год.

– Еще – винная порция… – вставил кашевар.

– Винная? – восхитился Ромка. – Так вам что, бухло дают? Ну, выпивку то есть…

– Нижним чинами и унтер-офицерам положена винная порция, – строго сказал поручик. – Кто не пьет – получает деньгами, может домой отсылать. В нашей роте таких… сколько, Афанасий?

– Восемнадцать нижних чинов и двое унтеров, – с готовностью сообщил артельщик. – Получают винное довольствие деньгами. Раньше Парамон из второго взвода тоже брал, но третьего дня заявил, что больше получать деньгами не желает, а хочет опять, значит, вином…

– Раз хочет – пускай, – кивнул офицер. – Имеет полное право.

– А консервы у вас есть? – спросил, озираясь, гость.

– Вот, прошу вас, взгляните, – поручик отвел гостей к дальней стене каптерки.

Там, укрытый рогожей, возвышался штабель жестяных банок без этикеток. Банки были непривычно большими и желтыми от густой смазки.

– Консервы общества «Народное продовольствие», – пояснил поручик. – В войска их стали давать недавно. А до Балканской войны, говорят, и вовсе не было – во всяком случае, произведенных в России. Сам-то я этого не помню, – улыбнулся он, – сослуживцы рассказывали.

Офицер взял с полки банку – осторожно, держа ее на отлете, чтобы не запачкать мундир маслом.

– Похлебка гороховая с говядиной. Афанасий, что у тебя там еще?

– Так что, вашбродь, щи кислые имеются, – солидно ответил артельщик. – Грибной суп, двадцать три банки, еще каша с мясом. Картофель мятый был, с говядиной, но его еще третьего дня отдали ремонтной команде.

– За ремонтом для батальонного обоза отправлены пять нижних чинов с фельдфебелем и поручиком, – как-то желчно сказал офицер. – Под Рузу, на конезавод помещика Кобякова. У него всегда тяжеловозов под фуры берем. Завод тягловых разводит, тем артиллерия ремонтируется. Ну и мы тоже…

Ромка припомнил рассказ барона о безгрешных доходах и усмехнулся про себя. Похоже, поручик изрядно раздражен тем, что выгодное поручение досталось не ему, а сослуживцу.

– Ремонтерам провиант консервой выдали и сухарями, а приварок – деньгами. Как положено, – продолжал меж тем артельщик.

– Ну вот, такое у нас тут хозяйство, – подвел итог экскурсии поручик. – Желаете еще на что-нибудь взглянуть?

– Да нет, спасибо, – ответил Ромка. – Вроде все ясно. Неплохо вы тут живете, прямо скажем, сытно.

– А как иначе? – удивился офицер. – На казенной службе солдат сыт, обут-одет, и нос в табаке.

– Что ж, спасибо за познавательную экскурсию, – подвел итог Корф. – Уверен, молодой человек узнал много интересного. Не так ли, Роман?

Ромка кивнул. Ему и правда было очень любопытно сравнивать быт царских казарм с тем, к чему он привык на службе.

– А теперь, поручик, – продолжил барон, – не проводите ли нас на плац? Я хочу показать нашему гостю снаряжение и обмундирование, принятое в нашей армии. Ну и он сам нам кое-что покажет. Уверен, вам это будет интересно.

Чтобы попасть на плац, пришлось пройти по длинному, гулкому сводчатому коридору и выйти во внутренний двор. Здание Фанагорийских казарм образовывало гигантскую букву «П» – между ее ножками располагался вымощенный брусчаткой плац-парад, где отбивали шаги нижние чины под командой усатых фельдфебелей. Дальше виднелся утоптанный учебный плац, на котором с одной стороны выстроились в ряд похожие на виселицы рамы с чучелами для штыковых приемов, а с другой – громоздились какие-то сооружения.

Приглядевшись, Ромка с удивлением узнал в них некое подобие полосы препятствий – штурмовая стенка, лестницы и разнокалиберные загородки. Тут же стоял ряд гимнастических коней, брусья и шведские стенки. Возле спортивных снарядов, в тенечке, прохлаждалась группа офицеров; в стороне, под присмотром немолодого унтера, дожидались несколько солдат. Все как один, подметил Ромка, подтянутые, крепкие, весьма спортивного вида. Вели они себя куда свободнее тех, кто вышагивал на плацу.

– Однако нас уже ждут, – сказал барон. – Поспешим, господа!

– Ну и ну, – в который уже раз произнес низенький капитан, разглядывая амуницию Романа. – Напридумывают же люди! А это, к примеру, зачем? – И он провел коротким толстым пальцем по клапану подсумка.

– Для гранат[36], – охотно пояснил Ромка. – Очень удобно. Вот, видите: подцепляю застежку большим пальцем – и сразу на ладонь выпадает…

– Что же это у вас за такие гранаты? – поморщился капитан. – Уж больно сумочка эта маленькая, что в нее влезет?

Ромка хотел заспорить, но, вспомнив, где и, главное, КОГДА он находится, заткнулся. Может, у них и нормальных гранат-то нет?

– А нож у вас занятно прилажен, молодой человек, – заметил другой офицер. Кажется, поручик – Ромка путался в их знаках отличия. – На груди, как газыри[37] на черкеске. Да еще и рукоятью вниз… это чтобы вытаскивать быстрее? И застежка необычная…