Египетский манускрипт Батыршин Борис
– Верно, – ответил Ромка. – Вот прошу вас, тов… господин офицер, смотрите…
Он отошел на несколько шагов, потом прыгнул вперед, приземлился с перекатом – и когда встал на ноги, нож уже был у него в руках. Офицеры зааплодировали, лишь низенький капитан недоуменно рассматривал матовое черное лезвие с зеркальной ниткой заточки.
Наслушавшись от Никонова о разного рода необычных воинских приспособлениях, в огромном количестве изобретенных потомками, барон попросил Романа прихватить с собой форму и кое-что из амуниции – на его выбор. Ромка спорить не стал; в итоге вместе с ним в карете Корфа ехала спортивная сумка, доверху набитая самым разнообразным снаряжением. Флектарновский камок, два вида берцев – черные, кожаные и летние, зеленые, со вставками из сетки, – разгрузка, ранец с гидратором, пояс, подсумки, тактическая кобура, наколенники, налокотники… Ромка выгреб все, что осталось у него после поездок с Дроном на страйкбольные пострелушки. Ни броника, ни каски, правда, не нашлось, но хватило и этого – увидев снаряжение, офицеры впали в ступор и только и знали, что наперебой задавать вопросы.
Корф выглядел довольным, а Ромка, вот убейте, не понимал – зачем барон устроил это шоу?
– Э-э-э… молодой человек, – обратился к Роману третий офицер, высокий, несколько сутулый штабс-капитан, с лицом, изрытым оспинами. – Вы не позволите… примерить эту вашу амуницию?
Примерить так примерить, чего там! Ромка расстегнул пряжки разгруза и помог офицеру облачиться. Вид у того сделался комичным – в камуфлированной разгрузке поверх портупеи с саблей штабс смотрелся ходячим анахронизмом. Впрочем, он сразу же отстегнул саблю, снял китель и надел разгрузку поверх рубашки. Застегнул, сделал несколько резких движений, помахал руками…
– А знаете, господа, весьма удобно!
Пока капитан демонстрировал обнову сослуживцам, Ромка все же не выдержал и тихонько обратился к барону:
– Евгений Петрович, а зачем им все это? Все равно у вас ни гранат, ни магазинов подходящих, да и ткани такой тоже не сыскать. Я уж не говорю про липучки и молнии. Посмотрят, поудивляются – да и забудут.
– Не скажите, юноша, – не согласился Корф. – Тут главное – чтобы людям в голову мысль запала. Николай Николаич вообще старается себе в батальон отбирать офицеров неравнодушных, и чтоб непременно живого склада ума. Такие если что запомнят – найдут где с толком употребить.
Ромка пожал плечами – барону, конечно, виднее. А тот уже тянул его к скамейке, где была разложена разнообразная амуниция – свернутая скаткой шинель с закатанным в нее (по летнему времени) мундиром, медный походный котелок в парусиновом чехле, фляжка, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся деревянной. А это что? Ну-ка, знакомая вещь…
– Малая шанцевая лопата Линемана. – пояснил Корф. – Появилась в войсках на Балканской войне и в Ахалтекинской экспедиции. Придуман сей предмет австрийским подданным, который и поставляет его нашей армии по полтине за штуку, ворюга. Впрочем, иные офицеры полагают линемановскую лопату безделкой, которая лишь отягощает солдата. Вот капитан Берестянников, – барон кивнул на офицера, примерявшего разгруз, – так вообще запретил солдатам своей роты сии лопатки получать из цейхгауза – дабы не растеряли казенного имущества. Да и не наберется их, признаться, на батальон… считается, что на роту вполне довольно и пяти положенных по штату больших лопат с кирками.
– Считается! Да что он понимает, капитан ваш! – вырвалось у Ромки. Ему было ужасно обидно за лопатку, которая, как он уже успел оценить, не сильно-то и отличалась от родной до боли МПЛ-50. – Небось только шашкой махать горазд, кре… простите, Евгений Петрович, вырвалось!
– Ничего, Роман, – добродушно усмехнулся барон. – А вот мы сейчас капитана и спросим. – И, прежде чем Ромка успел возразить, Корф громко позвал: – Капитан, Аркадий Арсеньевич! Не будете ли вы любезны подойти к нам? Тут мой спутник готов оспорить ваше мнение насчет лопатки Линемана.
Капитан подошел. За ним подтянулись остальные офицеры.
– И что вы намерены мне сообщить, молодой человек? – спросил капитан.
Голос у него оказался резким, отрывистым. Рома подумал, что таким, наверное, здорово подавать команды на плацу.
– Евгений Петрович… виноват, господин ротмистр, – поправился Роман, – сказал, что вы, господин капитан, считаете ненужной эмпээлку… то есть эту, как ее, лопату Линемана. А это самая полезная вещь!
– Чего же в ней такого «самого полезного»? – спросил капитан, даже не пытаясь скрыть снисходительной усмешки. Было видно, что он давно решил для себя этот вопрос и не собирается менять своего мнения. – Впрочем, буду признателен, если вы мне растолкуете, юноша…
Это «юноша» прозвучало в устах капитана как нечто среднее между «деточка» и «сукин сын». Ромка намек понял и разозлился.
– С удовольствием, господин капитан. Вот, к примеру… – И он повернул лопату плашмя: – Представьте – на привале развели костер. А у солдата из всего провианта – только мука да соль. Берет он эту муку, размешивает в холодной воде, солит – и пожалуйста, можно печь оладьи. Чем не сковородка?
Офицеры, окружившие Романа, вежливо заулыбались – впрочем, молодой человек заметил, что капитан, поулыбавшись со всеми, задумался.
– А еще, – продолжал он, воодушевленный вниманием слушателей, – ежели лопатку хорошенько наточить – нет, не здесь, а сбоку, – показал Ромка сунувшемуся было с пояснением офицеру, – то ею не то что колбасу – хлеб резать можно! Ведь сталь-то какая! – и провел ногтем по лезвию. Сталь и правда была что надо.
– Дальше: лопатка – если придется, готовое весло. При переправе, скажем: связали ремнями пару бревен, сели на них один за другим, в середину – пулем… то есть груз пристроили – и давай, греби лопатами! Как на каноэ. Где весло-то взять в боевой обстановке? Провод если надо перерубить или там ветки для костра – тоже годится. Топор-то не всегда под рукой. Да, ну и копать ею тоже можно, а как же. А еще…
Ромка уверенно отстранил заслушавшегося поручика, сделал шаг назад, взвесил, примериваясь, лопатку – и резко взмахнул рукой. В воздухе мелькнуло, раздался тупой удар – и офицеры удивленно воззрились на шанцевый инструмент, на четверть штыка воткнувшийся в деревянный столб[38].
– Это она еще не заточена как следует! – заявил Ромка, наслаждаясь произведенным эффектом. – Евге… господин ротмистр, вы ведь говорили, что в батальоне солдат как-то особо штыковому бою учат? Можно мне?..
На этот раз ответил Ромке сам командир батальона. Собственно, не ответил даже, а махнул рукой унтеру, наблюдавшему шагов с двадцати за тем, как забавляется начальство. Тот споро подбежал; командир что-то сказал вполголоса, и унтер, повернувшись к команде, оглушительно заорал:
– Пустоведров, Фролов, Козлюк – ко мне! Бегом, тетери!
Трое солдат выстроились перед унтером, по-уставному пожирая начальство глазами. «Здоровые ребята, – оценил Ромка. – Может, зря я это? Как бы не облажаться…»
– Что ж, молодой человек, – неожиданно мягко произнес командир батальона, – мы будем рады посмотреть, что вы покажете нам на сей раз…
– Ну, удружили так удружили, юноша! – Фефелов, добродушно посмеиваясь, тряс Роману руку. – Посрамили вы нас, нечего сказать! Впрочем, спасибо за науку. Вот уж чего никогда в голову не пришло бы – применять лопатку Линемана как секиру или томагавк каких-нибудь ирокезов! Надеюсь, не откажете как-нибудь приехать и показать поподробнее эти ваши приемы?
Роман, озираясь, кивал. После заключительной схватки вся его уверенность куда-то делась, и он вновь почувствовал себя срочником-первогодком в окружении старших офицеров. Что ни говори – а все же многие из офицеров, да и унтеров-сверхсрочников, как выяснилось, имеют солидный боевой опыт – вон комбат с турками воевал, а другие – кто в Ахалтекинской экспедиции был, кто тоже на Балканах… Ветераны, как ни крути, – ну кто он против них? Дух со стажем[39], и только. А туда же, расхвастался…
Испытание и правда оказалось непростым. Противостоять Ромке должны были три нижних чина с учебными винтовками, из числа лично обученных Фефеловым. Спасибо хоть не все сразу, а по очереди… И выйти против них предстояло с обычной саперной лопаткой. Бывший десантник недурно владел приемами рукопашного боя – разведрота все-таки, – однако будущие спарринг-партнеры выглядели ребятами тренированными и, похоже, не сомневались в исходе схватки.
Пока Ромка разглядывал противника и прикидывал свои шансы, пожилой унтер с двумя нижними чинами притащили снаряжение для учебного боя на штыках и принялись помогать бойцам облачаться в доспехи. Для начала на всех были надеты нагрудники – толстые, набитые паклей стеганки из холстины, прикрывавшие тело примерно от паха до горла. Рядом стоял нижний чин с ворохом сетчатых масок; Ромка взял одну из них и подивился, как это сооружение из кожи и толстой проволоки похоже на фехтовальные маски, знакомые ему по телепередачам. Отдельно горкой лежали войлочные рукавицы, тоже простеганные и обшитые поверху толстой кожей.
Потом принесли оружие. Это были длиннющие, как копья, старые, давно снятые с вооружения винтовки Крнка – «крынки», как назвал их барон. Ромка повертел одну в руках – затвор отсутствовал, а вместо штыка был прилажен кусок узкого то ли сабельного, то ли шпажного клинка[40]. Цевье винтовки и кончик «штыка» были защищены смягчением из пакли и парусины. Такой же «гуманизатор» (помогавший Ромке офицер назвал его по-французски – «пуантарэ») имелся и на прикладе, – но все равно получить этим инструментом по голове не хотелось. Он нацепил маску, немного попрыгал, привыкая к громоздкой защите, и, махнув перед собой крест-накрест лопаткой, пропел, настраивая себя на схватку, как принято было у них в разведроте перед спаррингом:
- Кто летает ниже крыши?
- То спецназ летучей мыши!
От первых двух выпадов штыком Ромка просто ушел, подстраховывая себя лопаткой, – лязг металла по металлу, недоуменный взгляд Пустоведрова, сдержанный ропот офицеров за спиной. Третий выпад, классический «коротким коли», он жестко отвел в сторону, и когда солдат ожидаемо попробовал заехать ему справа в голову прикладом, ушел вниз и «вертушкой» подсек нападавшему ноги – и, прежде чем солдат вскочил, обозначил удар сверху, лопаткой по прикрытой стеганкой гортани.
Путоведров все понял и дергаться не стал – выпустил из рук винтовку и поднял ладони в знак того, что признает поражение.
Второй Ромку помотал. Видимо, малый сделал вывод из увиденного и не стал повторять ошибок предшественника. Стараясь достать Романа издали, глубокими выпадами и отскакивая всякий раз, когда десантник уходил от удара. Попытки сократить дистанцию уверенно пресекались короткими колющими – попадать солдат не попадал, но заставлял спарринг-партнера держаться на почтительном расстоянии.
А потом он Ромку едва не достал. Когда парень уже было решил, что Козлюк (вот ведь имечко, и как он с таким живет?) обозначил уже предел дистанции и слегка расслабился, прощупывая противника легкими ударами лопаткой по штыку, тот вдруг резко рыпнулся вперед, выбросив правую руку на всю длину и держа винтовку за цевье одной ладонью. Ромка едва успел уйти – кувырнулся на спину и ушел перекатом. А Козлюк не унимался, за что и пострадал – стоило Ромке встать, как солдат повторил атаку, точь-в-точь копируя предыдущий прием.
Тут уж Ромка не оплошал – приняв штык на лопатку, пропустил разящий выпад мимо себя и крутанулся вдоль винтовки, резко сокращая дистанцию. Прием завершился ударом, красиво обозначенным точно между рогов… то есть глаз Козлюка.
С третьим солдатом, невысоким живчиком с простой русской фамилией Фролов, пришлось труднее всего. Тот даже попал по Ромке пару раз: сначала прикладом, по предплечью, а потом – по правому плечу. А от третьего удара приклада накоротке десантник вообще увернулся в самое последнее мгновение; не увернулся – получил бы торца прямо в сетку маски. Зато обозлился и дуром попер на Фролова, осыпая беднягу градом ударов лопаткой, словно мечом; и в итоге поймал солдатика на подлый удар ботинком в промежность. Стеганая защита до некоторой степени смягчила эффект, но Фролов все равно повалился на землю, согнувшись вдвое и тоненько подвывая. Маска слетела с его головы и откатилась в сторону.
Пострадавшего нижнего чина утащили сослуживцы; подполковник Фефелов похлопал Романа по плечу и долго расспрашивал, где это его обучили так драться.
На этом шоу и закончилось. Потом последовал обильный обед с возлияниями… в общем, домой Ромка попал только к ночи. Причем он не мог вспомнить – ни как покидал Фанагорийские казармы, ни кто тащил его в портал между веками, ни кто потом укладывал уже дома… Утром, проснувшись с раскалывающейся головой, Роман пытался вспомнить, где он оставил сумку со снарягой… и о том, что стал, наверное, первым человеком, совершившим путешествие во времени пьяным в дым. «До изумления», – как сказал бы барон Корф. Этот лось уж точно остался на ногах, горько подумал Ромка. Нет, слабо ему еще против старой гвардии, школа не та. Мельчают люди, что ни говори…
А сумку с барахлом надо все же разыскать. Не могли же ее, в самом деле, спереть? Все же царские офицеры как-никак, а не прапорщики непобедимой и легендарной. Хотя все они одни миром мазаны…
Глава 7
– Ух ты! Вот это самовар!!! – восхищенно сказал Иван. – Чисто стимпанк!
Восхищаться и правда было чем. Паровой тягач поражал воображение. Больше всего он походил на старинный паровоз, снятый с рельсов и установленный на громадные ребристые колеса из клепаного железа. Длинный, крашенный черной краской цилиндр котла, усаженный сверху замысловатыми грибками паровой арматуры; высокая дымовая труба, увенчанная массивным утолщением искрогасителя в форме то ли луковицы, то ли горшка; чугунный маховик, возвышающийся сбоку от… нет, не кабины, а рубки – как еще назвать площадку для команды обслуживающих этот самоходный агрегат? Задние колеса широкие, огромные, значительно выше человеческого роста, с приклепанными гребнями грунтозацепов – именно на них и передается мощь паровой машины. И задняя и передняя поворотные пары колес выкрашены в ярко-алый цвет, как и ограждение рубки и круглый люк на носу локомобиля. Вдоль котла по обе стороны, как и на паровозе, – мостки из дырчатого железа с леерами, на манер корабельных. Роскошный, великолепный в своем необузданном варварстве механизм сверкал бронзовыми частями, краниками, трубками, зеркально отсвечивал сверкающими стальными рычагами, зубчатыми колесами и штангами, уходящими куда-то в железные внутренности.
– Это ты прав, – согласился Олег Иванович, обходя чудо паровой технической мысли. – Такое в наши дни только в музее и увидишь…
– А вот и нет, – ответил Иван. – Я когда в прошлом году у мамы в Штатах был, мы ездили на «Стимшоу» – там на таких же чуть ли не гонки устраивали.
– Повезло, завидую, – кивнул Олег Иванович. – Всегда мечтал поглядеть на такую механизму в действии. Я понимаю, Курт, что сейчас не вовремя… вы не собираетесь запускать этот… агрегат? Я, видите ли, никогда не видел вблизи ничего подобного и был бы вам крайне признателен…
– Рутьеры[41] мы сейчас не используем, – сухо ответил инженер. Русский его и правда был очень хорош – по акценту Вентцеля можно было принять за прибалта, долгое время прожившего в Москве или Петербурге. – Видите ли, это весьма сложная и дорогая техника; ее пришлось доставлять из Сан-Франциско, и мы не можем рисковать.
– А почему не из Германии? – удивился Олег Иванович. – У вас же паровики делают не хуже!
– Не хуже, – кивнул инженер. – Но три года назад кайзер решил соединить каналом Кильскую бухту с устьем Эльбы. Строительство начнется в следующем году, и сейчас все фирмы, производящие тяжелую строительную технику, завалены заказами. И цены, конечно, подскочили до небес. Кайзер, видите ли, считает, что технику надо заказывать только в Германии. Так что нам пришлось приобретать машины в Америке.
– Кильский канал? – усмехнулся Олег Иванович. – Как же, как же, наслышаны…
– А не поздновато за железо беспокоиться? – не слишком-то деликатно спросил Иван. – Если эти уроды сюда ворвутся – они от этой роскоши гайки не оставят! Арабы, чего с них взять…
– Я отдаю себе отчет, что в этом случае техника будет потеряна, – кивнул Вентцель. – И тем не менее я обязан предпринять все необходимые меры, чтобы сберечь имущество компании. Поэтому сложные механизмы в ближайшее время мы использовать не будем. Мне очень жаль, герр Семенофф, но вы не сможете удовлетворить своего любопытства.
– Ну не смогу так не смогу. Переживу как-нибудь, – вздохнул Олег Иванович и зашагал вслед за инженером к низкой, крытой листами рифленого металла постройке.
– Перенимаете австралийский опыт? – спросил он, кивнув на здание.
– Да, герр Семенов, – подтвердил немец. – Данный материал весьма практичен, руководство компании всячески приветствует его использование при возведении служебных построек.
Семенов покосился на собеседника. Немец всякий раз отвечал сухо, точно, исчерпывающе – будто учебник цитировал. Что такое шутка, он, похоже, не знал, а если бы кто рассказал – не поверил бы.
– Пап, я вот что вспомнил. – Иван догнал мужчин и теперь говорил, забегая вперед: – Я на том шоу видел одну реконструкцию – английский сухопутный бронепоезд. Местные фанаты построили. Такой же паровой трактор, обшитый стальными листами, а за ним – вереница броневагонов. И в каждом – пулемет. Англы делали такие во время Англо-бурской войны. Так, может, и нам?..
Олег Иванович остановился и оглянулся. Механизм стоял там, где они его оставили, только теперь великолепный агрегат выглядел как-то потерянно. Курт Вентцель терпеливо ждал, пока русские гости налюбуются наконец на рутьер и изволят отправиться вслед за ним. Нетерпения он не выказывал, но, судя по тому как нервно теребил в руках трость, задержка раздражала его. Олег Иванович еще раз окинул взглядом паровик и повернулся к инженеру:
– Скажите-ка, герр Вентцель, а железнодорожные шпалы и котельное железо в вашем хозяйстве есть?
Курт вошел в комнату. На ходу он вытирал руки куском замызганной ветоши; на щеке у инженера чернел мазок то ли машинного масла, то ли какой-то жирной копоти. Вместе с ним в помещение ворвалась волна шума – грохот клепальных молотков, визг пилы по металлу, скрежет, мерное уханье арабских рабочих, ворочавших что-то под гортанные выкрики десятника.
– Итак, господа, – Вентцель аккуратно сложил ветошь и засунул ее в карман рабочей тужурки, – работы идут по графику. Один вагон заблиндировали; второй заканчиваем обшивать шпалами. Рубка рутьера заделана листами котельного железа, вокруг котла сейчас крепят решетки – чтобы удерживать мешки с песком. К утру все будет готово.
Сидящие за столом закивали, Вентцелю сунули в руки стакан с чаем. Он принял его обеими руками и принялся пить – жадно, захлебываясь; манера эта совершенно не сочеталась с его подчеркнутой прусской приверженностью к порядку. Олег Иванович обратил внимание, что левая рука немца дрожит: стеклянный стакан выбивал по зубам отчетливую дробь. Соотечественники Курта оставили его, сгрудившись вокруг расстеленных на столе чертежей, и принялись что-то обсуждать. Высокий, похожий на цаплю инженер Вейзман, занимавшийся на строительстве геодезическими работами, громко заспорил с сухоньким, семидесятилетним Штайнмайером – речь шла о том, где поставить единственную имевшуюся в их распоряжении английскую картечницу Гарднера. Ей предстояло стать главным огневым средством безрельсового бронепоезда. Семенов подошел к Вентцелю. Тот допил чай и теперь сидел на самом углу стола – было видно, что он очень устал и борется с соблазном опереться локтями на столешницу и заснуть, не обращая внимания на гомон коллег…
– Трудно, Курт? Может, вам поспать часок? Работы предстоит еще много, да и день завтра будет непростой. Вам следует восстановить силы.
Вентцель словно очнулся, взглянул на Семенова и сразу стал прежним – ни следа усталости, легкое высокомерие во взгляде и прусский орднунг в мельчайшей черточке лица…
– Спасибо, герр Семенофф, в этом нет необходимости. Скажите лучше, уже решено, кто отправится в порт?
– Да тут-то и решать особо нечего, Курт. – Олег Иванович уселся рядом с инженером и открыл блокнотик. – Семеро инженеров, счетовод из конторы – угораздило же его оказаться здесь! – пять женщин, среди них – жена герра Штайнмайера, двое немцев-десятников, ну и турки, конечно. Сколько-то гражданских, из гостиницы, потом уточню. Ну и мы с вами. Да, еще – француз-корреспондент, если, конечно, доживет до утра; мусье сейчас ошивается где-то за стеной со своим фотографическим аппаратом.
– Ну так и добирался бы в порт на своих двоих, раз такой храбрый, – совершенно по-русски буркнул Вентцель. – Только место займет, лягушатник.
Олег Иванович усмехнулся. Инженер, как и полагалось пруссаку, терпеть не мог французов и не упускал случая это показать.
– Дальше. В броневагонах кроме гражданских будет трое турецких офицеров. Оставлять нельзя; попадутся вогабитам – их непременно убьют. Всего выходит человек сорок пассажиров – кроме тех, кто будет на рутьере, это еще семеро. Ну и несгораемые шкафы из конторы – герр Штайнмайер не хочет их здесь оставлять: ценная документация, непорядок…
Вентцель усмехнулся. Штайнмайер, начальствовавший на строительстве, не вызывал у него теплых чувств. Однако обсуждать свое начальство с иностранцем дисциплинированный немец не мог.
– Герр Штайнмайер совершенно прав. Сохранить документацию строительства – наша первоочередная задача… после, разумеется, спасения европейцев. Видите ли, герр Семенофф, в этих шкафах – результаты геодезической съемки на всем протяжении будущей железной дороги. Эти материалы имеются лишь в нескольких экземплярах – и все они здесь, в несгораемых шкафах. Вы просто не представляете, сколько сил и денег ушло на эту работу!
Олег Иванович понимающе кивнул. Компания «Крафтмейстер и сыновья» уже три года вела изыскания для прокладки железной дороги от Басры на северо-запад. До сих пор сообщение между столицей Багдадского вилайета и этим важнейшим морским портом осуществлялось только по реке, посредством пароходов, курсирующих по Евфрату. Немцы чувствовали себя в Басре весьма вольготно – еще в 1874 году они, по заказу османских властей, построили в устье реки Фуо-Боас три артиллерийские батареи. Решение передать заказ на стратегическую железную дорогу немцам, а не британцам, далось трудно, и англичане не оставляли надежд так или иначе взять реванш. Так что к разговорам о том, что к мятежу вогабитов имеют отношение агенты правительства ее величества королевы Виктории, стоило прислушаться.
– К тому же, – продолжал Вентцель, – стальные шкафы принесут определенную пользу. Мы пристроим их вдоль бортов броневагона – и таким образом спрятавшиеся между ними люди получат отличное прикрытие от пуль.
– Это же не сейфы, – поморщился Олег Иванович. – Просто железные шкафы с двойными стенками и засыпкой из песка – от огня. Хотя от кремневых ружей, пожалуй, спасет. Да, простите, Курт, вы, конечно, правы…
Дверь вновь хлопнула, обдав находящихся внутри волной пыли и грохота. В комнату влетел Иван. Мальчик был с ног до головы перемазан копотью, ржавчиной, маслом и пылью. Из карманов жилета-разгрузки торчали мотки проволоки, железяки, ветошь. В подсумках при любом движении брякала железная мелочь. За поясом красовался устрашающих размеров французский ключ[42]; картину дополнял «галан» в кобуре, заткнутой (видимо, от пыли) промасленной тряпкой.
– Герр Вентцель, вас спрашивают. Прости, пап, – поправился мальчик, увидев рядом с инженером отца. – Начали крепить стальную сетку к боковинам котла – и спрашивают, какой оставлять зазор. Да, кстати, я вот подумал – может, этой сеткой заодно и вагоны сверху прикрыть? Сделаем сетчатые крыши, как на танк… как на «Марках» английских[43], ну, ты понимаешь… А то ведь уроды эти наверняка камнями кидаться будут, а вагоны сверху открыты…
Инженер, кивнув Ване, направился к двери, но вдруг остановился и повернулся к Олегу Ивановичу:
– У вас замечательный сын, герр Семенофф. Поверьте моему слову, из него выйдет толк.
Давно я так не уставал. Вернее сказать – «никогда»; марш-броски, которые устраивали нам на страйкбольных выездах, конечно, выматывали, но это была иная усталость. Во-первых, мы точно знали, когда это кончится и можно будет отдохнуть в теплом спальнике, а во-вторых – это было упражнение лишь на выносливость… ну и на крепкие ноги и спину.
Сейчас у меня болело все – руки, спина, ноги… и больше всего на мозг давило угрюмое ощущение накатывающейся беды. Спасибо пунктуальности и обстоятельности подданных Второго рейха – «промзона» обнесена крепким забором из привозных досок, с пропущенной поверху самой настоящей колючей проволокой. Когда мы спросили у герра Вентцеля, откуда такая диковина, тот ответил, что это – полезное американское изобретение, предназначенное для ограждения пастбищ; компания предписывает использовать его на своих объектах в диких странах, там, где приходится нести убытки из-за повального воровства. Аборигены – арабы, негры и прочие, – различаясь обликом и обычаями, были едины в одном: тащили со стройплощадок все, что плохо лежало, от лопаты до шпалы и запасного шатуна для паровоза.
Забор частично сооружен не из досок, а из знакомой до боли сетки-рабицы – я с удивлением узнал, что придумана она, оказывается, в Германии, причем совсем недавно – в 1878 году. Слава богу, «Крафтмейстер и сыновья» – контора передовая и охотно внедряет новинки. Так что на «хоздворе» имеются целые рулоны этой сетки.
Таская ее, я сорвал спину и ободрал руки – полдня мы спешно пристраивали вокруг котла шушпанцера[44] сетчатое ограждение, которое должно было удерживать мешки с песком. Только такое противопульное бронирование (блиндирование, как сказал немец-инженер) мы и сумели наскоро соорудить; листами котельного железа прикрыта только рубка рутьера и своего рода «воронье гнездо» – полукруглая площадка, приспособленная в носу рутьера. На ней красовалась некая помесь ужа с ежом – наскоро сляпанная турель с установленным на ней наконечником пожарного брандспойта. От наконечника шел коленчатый паропровод из медных труб, замотанный поверх металла несколькими слоями войлока и кожи, стянутых проволокой; паропровод уходил куда-то в недра паровой машины. По нему из котла подавался раскаленный пар – и человек за брандспойтом мог направить обжигающую струю в любую сторону, на расстояние примерно метров десяти – двенадцати; пар добивал и дальше, но уже не с тем «воспитательным эффектом» – попросту говоря, остывал. Помощник «парометчика» орудовал вентилем, перекрывающим паропровод; по команде наводчика он поворачивал здоровенное колесо, и паровая пушка начинала свою разрушительную работу.
И «парометчик», и «второй номер» были одеты в кожаные фартуки: руки защищали массивные кожано-войлочные рукавицы, а лица – кожаные маски с круглыми очками. Пар то и дело вырывался шипящими струями из сочленений этого вундерваффе[45], а при выстреле «расчет» мог и всерьез обвариться.
Той же сеткой-рабицей прикрыли сверху и «броневагоны». Гранат и бутылок с коктейлем Молотова у арабов, конечно, нет, а вот камней предостаточно. Сетка – хоть какая-то защита от них.
Кроме паровой пушки наш стим-шушпанцер вооружен картечницей английской системы. Забавный агрегат – эдакий двуствольный механический пулемет, из которого надо стрелять вдвоем: один наводит на цель, а второй крутит здоровенную ручку – привод картечницы. Система чем-то напоминает страйкбольный привод, только там моторчик взводит пружину пневматического цилиндра, а здесь – вращение рукояти передергивает затвор, досылает патрон в патронник и ставит ударник на боевой взвод. Стрельба ведется из двух стволов, по очереди; скорострельность такова, что оба ствола приходится «одевать» кожухом водяного охлаждения, в точности как на «максиме». До нормального пулемета этой вундервафле, конечно, далеко, но против арабов – сойдет.
Заряжается картечница сверху – длиннющей вертикальной обоймой на полсотни патронов. «Гарднер» выплевывает такую обойму за десяток поворотов рукояти, так что в расчет входит еще и заряжающий.
Картечницу смонтировали на первом броневагоне, на площадке, приподнятой примерно до половины высоты борта. С боков ее зашили котельным железом; кроме того, и картечница и «паромет» были оснащены наскоро щитами, приклепанными прямо к вертлюгам.
До самого утра мы как заведенные таскали и прилаживали шпалы, которыми блиндировали вагоны, – это оказалось куда быстрее, да и надежнее, чем броня из котельного железа. Толстенный, пропитанный креозотом дубовый брус («Крафтмейстер и сыновья» – фирма солидная и использует только лучшие материалы!), да еще и в два слоя, держит пулю из магазинной винтовки; такие вот «шпаловые» бронепоезда неплохо показали себя и в нашу Гражданскую войну. Ну а против бедуинов с их турецкими самопалами прошлого (восемнадцатого то есть) века – тем более прокатит.
Кстати, я тут работаю генератором идей. А на самом деле все просто – припоминаю кадры из «Безумного Макса» и подобных ему шедевров постапокалипсиса. Ну и из кое-каких исторических книжек, а как же. Поглядев на рулоны сетки и катушки с колючей проволокой, я предложил герру Вентцелю заколотить в верхний ряд шпал костыли и протянуть по ним несколько рядов колючки. Если наш бронепоезд застрянет и арабы пойдут на приступ, проволока доставит им несколько веселых минут. Герр инженер как-то странно на меня посмотрел, но идею принял.
Уже начало светать; я сел на штабель шпал – и понял, что подняться не смогу. Отца я не видел уже часа четыре – он вместе с местным боссом Штайнмайером и турецкими офицерами разрабатывал план прорыва. Нам предстояло миновать всего километра три, может, чуть больше: расстояние, отделяющее немецкий «технопарк» от порта Басры. В порту было пока спокойно – его защищала турецкая рота и около сотни матросов, наскоро собранных с разных пароходов. Три километра – сущий пустяк. В иное время, даже по ухабистым, кривым улочкам арабского города, можно было дойти меньше чем за час. Но теперь на этих трех километрах уже пять дней как разгорался и наконец заполыхал в полную силу настоящий, полноценный мятеж.
Классик когда-то сказал, что русский бунт бессмыслен и беспощаден. Арабский же бунт – бестолков и бессмысленно жесток. Я бы еще добавил – «труслив», но когда речь идет о толпах опьяневших от крови дикарей с ножиками и саблями времен предпоследнего крестового похода, это слово как-то не ложится на язык. Хотя это чистая правда: получив уверенный отпор, арабы ВСЕГДА обращаются в бегство. Исключение возможно лишь в одном случае – если сзади их подпирает толпа точно таких же тупых уродов, которые еще не поняли, что пора линять. И у нас, увы, как раз такой случай.
Глава 8
– Ну вот. Осталось все это переписать набело, подшить – и передать в Научный комитет.
– Да, труд серьезный. – Корф пролистал пачку страниц. – И когда это ты успел?
– По ночам, – усмехнулся лейтенант. – Ты не представляешь, Евгений, сколько в сутках может оказаться времени, если отставить скверную привычку спать.
– Никогда тебя не понимал, Серж… – покачал головой барон. – Для меня любая писанина – нож острый; а уж осилить такой труд меня и под угрозой петли не заставить. Хоть барышню себе на дом вызвал бы – стенографировать. Хотя да, понимаю, Ольга не одобрит. Пошутил, прости…
– Шуточки у вас… барон, – буркнул Никонов. – Все-то вам гусарствовать, не мальчик уже вроде…
– Что же я, по-твоему, старик? – обиделся Корф. – Мне только сорок, между прочим! Вот мой дядюшка Модест Аполлинариевич, в честь которого меня, между прочим, и назвать собирались…
Лейтенант вздохнул. Если барон начинал хвастать подвигами дядюшки – пиши пропало, это надолго. Никонов демонстративно открыл бювар и углубился в созерцание чертежа минного защитника образца МЗ-26. То, что чертеж был перевернут вверх ногами, роли не играло – и в таком виде он был куда увлекательнее рассказа барона, который Никонов слышал уже раз десять, никак того не меньше…
– …И тогда этот колбасник выскакивает в окно и шлепается прямо в куст герани! – закончил барон. – А дядя кричит вослед: «Простите, милостивый государь, куда переслать ваши кальсоны?»
– В прошлый раз был розовый куст, – заметил лейтенант. – По-моему, куда пикантнее!
– Розовый? Быть не может! – возмутился Корф. – И вообще я был уверен, что ты с головой ушел в свои бумажки и не слушаешь!
– Слушаю, барон, куда я денусь, – вздохнул Никонов. – Вас, пожалуй, не услышишь…
Голос барона, наработанный годами практики в манеже и на плацу, заставлял вспомнить об иерихонских трубах – извозчичьи лошади, услышав его, порой приседали в испуге на зады…
– А раз слышишь – послушай вот еще что. Дело было в Кологриве, дядя тогда служил в Новомиргородском уланском. И был у него денщик, Иван – дубина редкостная, но старателен. А дядя уже тогда был известным проказником по женской части и нижних чинов к тому поощрял. Так вот говорит он как-то денщику: «Вот тебе, Иван, рубль. Сходи в город, найди себе бабенку, только смотри, чтобы здоровая была».
Возвращается денщик на следующее утро. Дядя у него спрашивает: «Ну что, нашел себе бабу, здоровая была?» – «Так точно, ваше высокоблагородие, еле рубль отнял».
И барон довольно захохотал. Никонов с укором посмотрел на товарища, и тут же в дверь постучали:
– Сергей Лексеич, к вам мадмуазель Ольга. И этот, как его… нехристь. Из соседушек, вот послал Господь счастья-то…
Никонов усмехнулся. Еврейская община арендовала на Спасоглинищевском двухэтажный дом, в котором располагалась молельня и Александровское ремесленное училище[46]. Упрямая Феодора, прислуга Выбеговых, упорно считала Якова за слушателя этого заведения.
– Простите, барон, в другой раз. – Обрадованный лейтенант бросился к парадной двери.
– Ну вот, опять досказать не дал… – расстроился барон. – А то еще была презанятная история…
Ольга впорхнула в гостиную – радостная, улыбающаяся, светящаяся изнутри. Увидев барона, она тут же поджала губы, принимая неприступный вид; девушка никак не могла простить Корфу тона, которым он говорил с ней во время недавних событий на Воробьевых. Корф, истинный конногвардеец, в ответ на символический реверанс сухо щелкнул каблуками. Никонов, вошедший вслед за ней, отметил – гостья из будущего хоть и медленно, но перенимает приличные молодой барышне манеры.
Вслед за ним в комнату просочился Яша. Он был навьючен клетчатым «баулом челнока», укутанным для маскировки в рогожу.
– Куда ставить, барышня? – отдувался Яков. – Тяжелый…
– Что это у вас? – поинтересовался Корф. – Мадемуазель решила сменить квартиру?
– Барон, опять вы… – поморщился Никонов, но барон и сам понял, что переборщил, сделал полшага назад и примирительно выставил перед собой ладони.
Но Ольга уже завелась.
– Хотите узнать, дорогой барон? Это очень просто устроить! Яков, отнеси пока в прихожую…
И, подхватив свою сумочку, исчезла в кабинете. Никонов сунулся было вслед, но дверь захлопнулась у него перед носом.
В гостиной повисло неловкое молчание. Яша, искоса глянув на захлопнутую дверь, поволок баул обратно. Никонов молча страдал. Барон не понимал ровным счетом ничего.
– Серж, мон ами… я все понимаю, но скажи на милость, что затеяла твоя пассия? Может, лучше мне уйти, пока она чего-нибудь не учинила?
Никонов пожал плечами:
– Да нет, зачем? Я не хотел говорить тебе, но… у Ольги возникла странная фантазия. Она, видишь ли, задумала заняться коммерцией.
– Барышня? Коммерцией? Очаровательная Ольга решила пойти в лавочницы? И ты ей позволишь, Серж?
– Хотел бы я посмотреть на того, кто попробует ей чего-то НЕ позволить, – невесело усмехнулся лейтенант. – Впрочем, Евгений, не так все плохо. Мадмуазель Ольга намерена поставлять в модные лавочки… мм… изящный товар из своего времени.
– То есть? – не понял барон. – Это что, шляпки? Ленты? Кружева всякие?
– Белье, – коротко ответил Никонов.
– Нашим барышням не хватает панталончиков и корсетов? – удивился Корф. – Или за эти сто лет потомки придумали что-нибудь особенное?
– Да я и сам толком не понял, – признался лейтенант. – Она мне, видишь ли, не объясняла, а сам я… ну… пока не видел.
– Вот как? Что ж, прими мои соболезнования, Серж, я думал, ты счастливее… – игриво подмигнул барон, но увидев, как вспыхнули глаза Никонова, сдал назад: – Да я ничего такого не имел в виду… Неужели очаровательная Ольга так мало тебе доверяет, что не рассказала о том, что хочет предложить москвичкам?
– Рассказывала, – нехотя ответил Никонов. – Но я, признаться, ничего не понял. Она обещала показать… нет-нет, не пойми превратно, только «каталоги» – эдакие цветные журналы. По таким у них заказывают товар по почте… через этот… как его… Интернет. В общем, можно выбрать картинку – и тебе пришлют точно такую вещь. Но чем их белье отличается от того, что носят дамы у нас, я не понял. Вроде бы особые чулки, без подвязок. И еще – белье цветное.
– Цветное? – удивился барон. – А что, пикантно. Но ведь, мон шер, не всякая дама решится такое надеть. Это, знаешь ли…
– …неприлично, – вздохнул Никонов. – Вот и я так сказал. И мадам Клод, которой она пыталась все это всучить – ну модистка сестры, – того же мнения. А потом они вдвоем заперлись в примерочной; а когда вышли – щечки у модистки раскраснелись что твои яблоки; и болтала она исключительно по-французски… И что самое забавное – Ольга ее понимала, хотя и не знает на языке Рабле ни слова.
– Да, загадочно, – покачал головой барон. – Цветное белье, говоришь? Хотел бы я увидеть…
– Что ж, барон, ваше желание несложно удовлетворить, – раздался голос Ольги. – Можете смотреть.
Все трое обернулись, и…
Барон, увидев в дверном проеме девушку, застыл. Ольга стояла в коротенькой – чуть выше середины бедер, прозрачной рубашке, отделанной лиловыми кружевами; ткань ее больше всего напоминала туманную дымку. Остальное… оно тоже было лиловым, кружевным, а в разложенном виде уместилось бы на странице книжки, причем свободного места осталось бы еще много. Ножки нахалки обтягивали прозрачные лиловые чулки в мелкую сетку; наряд довершали туфельки на немыслимо высоком тонком каблуке. Надо ли говорить, что и губы и ногти, при взгляде на которые Никонов вспомнил о панночке из «Вия», тоже были лиловыми?
Из прихожей донесся невообразимый звук – то ли писк, то ли сипение, то ли кашель. Яков, красный как рак, замер в дверях, не в силах шевельнуться и оторвать глаз от возмутительного зрелища. А Ольга, поймав его взгляд, вызывающе улыбнулась и слегка качнула бедрами.
– Ну что, барон? Довольны?
Лейтенант, будто пружина, соскочившая со стопора, бросился к Ольге, с грохотом повалил стул… кинулся назад, к столу, сорвал скатерть, – на пол посыпались тетради, ложки, со звоном разлетелся стакан, – и вновь к девушке, укутывая ее скатертью, будто сетью…
Очнувшийся барон бочком-бочком пробрался к выходу – и выскочил в прихожую, потянув за собой Якова. Оба опомнились лишь на углу Спасоглинищевского, в полусотне шагов от флигеля.
– Да, брат… – вздохнул барон. – Экий, видишь ли, конфуз… а барышня-то – огонь! Ну и нравы у них там, в будущем! Бедный Серж…
Яша молчал, преданно глядя на Корфа. Только в глазах его прыгали чертенята.
– Ну ладно, пойдем, что ли. Они там без нас разберутся. Однако предвижу перемены в жизни моего старого товарища… Так, что там у тебя по бельгийскому подданному? – внезапно сменил тему барон. – Что-нибудь удалось разузнать?
– Пока ничего, господин Корф. Но скоро все по-другому будет! Знаете, барышня, – и Яша невольно оглянулся назад, – дня три назад передали мне кой-какие из своих приспособлений. Теперь-то уж я постараюсь…
– Видел я эти приспособления! – хохотнул барон. – По гроб жизни помнить буду! Помирать стану – не забуду!
– Да нет! – затряс головой Яша. – Вовсе не то, господин Корф! Это такие штучки – ну, коробочки, – они могут и речь записывать, как на фонограф, и картинки. Как аппарат фотографический, только картинки движутся. И маленькое все такое! Вот, смотрите!
Яков вытащил пластинку фотокамеры и стал показывать изображения на небольшом, с половину почтовой открытки, экранчике. Корф так увлекся зрелищем, что совсем загородил тротуар; редким прохожим приходилось ступать на мостовую, обходя его.
– Толково напридумывали, что и говорить. – Барон наконец оторвался от удивительной коробочки. Теперь они неспешно шли в сторону Маросейки. – Да и штучки эти женские… – Барон мечтательно причмокнул. – Ну да ладно, о чем это я… а! С чего это ты мадемуазель Ольгу каждый раз провожаешь? Она что, сама добраться от Гороховской не может? Куда уж, кажется, проще – взяла извозчика и…
– Они в одиночку через портал ходить не хотят! – ответствовал Яша. – Говорят – их при переходе страх охватывает, сил нет. И чтоб одна – ни за какие коврижки!
– И все? – спросил барон. – Только в этом дело?
– Не только, – помотал головой Яша. – Она одна пройти не может. Раньше и у мадемуазель Ольги, и у господина лейтенанта было по бусинке. А теперь барышня свою отдали – этому Геннадию. Вот и приходится мне ее водить. Господину лейтенанту самому некогда – они меня и посылают, с шариком…
– А тебе, я вижу, этот Геннадий не нравится, – заметил барон, от которого не укрылась гримаса собеседника.
– Да ну его, – махнул рукой Яша. – Да с чего он мне должен нравиться? Он что, рубль серебряный?
– Ну, гляди сам. Я-то его не видел, только со слов Сержа и знаю, судить не могу. Одно скажу – дела мы большие затеваем, тут без доверия никак.
– Да я что, я ничего…
Яше страсть как не хотелось развивать тему. Бог дал человеку два уха и один рот, чтобы он больше слушал и меньше говорил, как говаривала покойная тетя Циля. Пусть уж господин лейтенант и барышня с этим Геннадием разбираются.
Барон задумался, а потом продолжил:
– И ты, значит, туда-сюда каждый день ходишь?
– Хожу, – подтвердил Яков. – Барышня каждый день к господину лейтенанту бегают. А я ее провожаю, а потом, вечером – обратно.
– Слушай, Яков, – голос барона звучал просительно, что никак не подходило к его решительной физиономии, – а меня ты туда не сводишь? В будущее? Я уже неделю только об этом и слышу, а сам еще не видел. Сержу, понимаешь, недосуг, а Роман – тот как ушел, так больше и не появлялся. А я-то надеялся, что он мне экскурсию устроит! Так, может, ты? Я в долгу не останусь…
– Я? Вас? В будущее? – в замешательстве переспросил Яков. – Да как же так, господин Корф! Я сам дальше Гороховской там и не ходил! Ну да, людей видел, машины эти… без лошадей. И все! Я сам ничего не знаю!
– Ничего. – Барон потрепал юношу по плечу. – Мы с тобой, брат Яков, не лыком шиты. Не пропадем. Да вот прямо сейчас и пошли – чует мое сердце, Серж от красотки Ольги не скоро оторвется…
– Итак, товарищи… – Голос Геннадия звучал сухо; слово «товарищи» он выговаривал с легким нажимом. – Мы получили наконец свободный проход на ту сторону. Так что начинаем работать всерьез. Дрон, Вероника, завтра – ваш выход. Готовы?
Члены группы, к которым он обратился, кивнули. Остальные завидовали – особенно Дрону, который уже раз побывал в прошлом.
– А почему именно они? – сварливо спросил Валя. Он, как и Геннадий, был студентом-философом. – Мне кажется, что и другие могут принять участие. Предлагаю проголосовать…
– А потому, Валентин, – Геннадий говорил, как всегда, корректно, но в тоне чувствовалось раздражение, – что от вас там толку как от козла молока. Вам в прошлом пока делать нечего.
– Это почему? – возмутился Валентин. – Надо поработать с «Вестником Народной воли» – ну, мы говорили, вы помните! Или нам больше не надо искать Шевырева?[47] Я, согласитесь, лучше всех изучил вопрос по публикациям в прессе…
Дрон фыркнул. Валентин его откровенно бесил – типичный книжный червь, пропускающий тренировки, которые Дрон с Вероникой устраивали для Бригады. Валентин платил Дрону взаимностью, полагая его тупым отморозком.
Геннадий, не одобряющий «внутрипартийных» склок, недовольно покосился на соратников и продолжил:
– Вот и проработаете – только зачем для этого лезть в прошлое? Займитесь журналами и газетами, их вам доставят. А полевую работу оставьте другим.
– Но, простите, – не желал сдаваться специалист по публикациям, – по-моему, у нас у всех равные права, и я тоже могу…
– Слышь, Валь, хорош гнать порожняк, – не выдержал наконец Геннадий. – Сказано – нечего тебе там делать. Сиди и работай здесь. Будет надо – сходишь, а пока не лезь куда не просят. – И, прежде чем возмущенный Валентин нашелся что ответить, повернулся к Веронике: – Как у нас с антуражем?
– Порядок, – ответила девушка. – Кое-что вы принесли в прошлый раз. Осталось сделать выкройки, и тогда все будут одеты. Но вообще-то лучше бы сразу на той стороне обзавестись. А для этого нужны деньги.
– Да, с бабками полный кирдык, – подтвердил щуплый молодой человек в очках.
Виктор был лучшим специалистом Бригады по электронике; это он сумел выследить Николку через уличные телекамеры. На собраниях он обычно сидел, уткнувшись в планшет, и редко участвовал в общих дискуссиях.
– Здесь-то мы еще перебьемся – шесть установочных комплектов я собрал из дешевых мобильников и литий-ионных батарей. Так что с железом все о’кей – а вот царских бабок нет. А нам с трактирами вопросы решать.
Узнав от Ольги о схватке с людьми Стрейкера, Геннадий решил срочно искать студента, который швырнул в окно к Корфу шляпную картонку с бомбой. На счастье, Ольга сумела заснять его с близкого расстояния, а Виктор обработал лучшие кадры, получив портреты бомбиста очень приличного качества.
Искать было решено проверенным способом – через камеры наблюдения. Тот факт, что в девятнадцатом веке с сетью уличных видеокамер были некоторые проблемы, Геннадия не смутил; никто и не собирался искать «клиента» на улицах. Пока Виктор на коленке ваял автономные видео-жучки, Геннадий, Валентин и Олег прошерстили все, что смогли раскопать в Сети и в библиотеках по студенческой Москве позапрошлого века.
В итоге были намечены три пивные – две у Никитских ворот и одна на Тверском бульваре. Там, если верить историкам, собиралось радикальное московское студенчество. Был еще трактир на Сухаревом рынке, где сиживали бедные студенты, искавшие у сретенских букинистов учебники и тетрадки лекций. Не забыли и про «Чебыши» с «Адом». Два этих заброшенных дома дворян Чебышевых с флигелями, заселенные неимущими студентами, хранили наследие еще нечаевских времен – там когда-то, в конце шестидесятых, помещалась штаб-квартира, где жили нечаевцы, и еще раньше собирались каракозовцы, члены кружка «Ад». Геннадий полагал, что эти славные традиции вряд ли совсем уж забыты.
Во всех точках надо пристроить камеры, а потом хотя бы раз в день обходить и снимать данные по беспроводному каналу. И к тому же – регулярно менять батареи. И если наружные камеры у «Ада» и «Чебышей» можно было еще снабдить скрытыми солнечными панелями, то с камерами в пивных и трактире надо что-то придумывать. Скорее всего, хватит и банального подкупа персонала – половых или мальчишек-разносчиков. Но для этого нужны деньги…
Дрон с Вероникой собирались в прошлое как раз для того, чтобы присмотреться к намеченным вариантам; вместе с ними шел и Геннадий, но у него была иная задача.
– С деньгами пока глухо, Вить, – подвел итог Геннадий. – Будем решать. Сам понимаю, надо, но пока – ждем.
Виктор пожал плечами – мол, вам виднее, мое дело предупредить – и углубился в свой планшет.
– Кстати, у Ольги кое-что наметилось, – припомнила Вероника. – Решила модисток с Кузнецкого снабжать чулками «мэйд ин Чайна». И заодно – облагодетельствовать российских барышень бюстгальтерами. Его, правда, и без нее придумают через год… Говорит – новинки имеют успех.
Дрон скабрезно хихикнул:
– Ага, имеют – особенно если она там устроит дефиле. А че, я бы не отказался…
– Точно, Дрон, – одобрительно кивнул Валя. – В эротическом белье ты будешь неотразим. Дерзай!
Вокруг захихикали; Дрон грозно уставился на очкарика, но Геннадий решительно пресек склоку:
– Так, все замолчали. А ты, Дрон, давай, рапортуй – что по подземной базе?
Дрон с готовностью доложил:
– Да, в общем, все тип-топ. Что смог найти по этому району – нашел. Места гнилые и стремные – ну да я это уже говорил…
Геннадий кивнул. Тема о поисках подземного портала поднималась уже не раз – благо имелась примерная схема подземелья. Был и чертеж «искалки», с помощью которой Николка с Ваней отыскали проход в московское метро. Но толку от него было чуть – требовались три бусинки от коптских четок, а у бригады была лишь одна. Впрочем, чтобы добраться до вожделенного портала, Дрон и Геннадий готовы были обшарить все подземелья и водосливные стоки в районе Ильинки и Хрустального переулка.
Пошла уже вторая неделя с того дня, когда с ломовых подвод возле Овчинниковской дачи были сгружены тюки с разным необходимым в дачной жизни имуществом. Перловка летом была сущим раем – здесь, вдали от горячих мостовых Москвы, ее пыльных жарких площадей дышалось особенно легко. Василий Петрович, только и говоривший, что о загородном отдыхе, пропадал на берегу Клязьмы; не разделяя страсти соседей к ловле карасей и плотвички на удочки, он проводил время с книгами, в садовом парусиновом кресле. Для этой цели на берегу были устроены легкие беседки; тетя Оля посылала туда прислугу Марьяну с бутербродами и жбанами брусничной воды. Сама она чаще проводила дневные часы в саду, с Ниной Выбеговой, чья дача стояла через палисадник.
Девочки, Марина с Варенькой Русаковой, тоже все время проводили вдвоем. Варя не любила родного Ярославля и старалась не уезжать туда летом надолго – вот и сейчас, проведя недельку у матери, она вернулась к Выбеговым. Малолетняя Настя все время проводила с мамой и особых хлопот Николке не доставляла. Так что мальчик, отойдя от недавних потрясений, оказался как бы в другом мире, где не было ни бельгийцев, ни порталов в будущее, а лишь лес, река да по вечерам посреди поселка – оркестр на летней веранде.
Но кое-что все-таки напоминало и о том, что осталось в Москве. Велосипед, на котором мальчик целыми днями гонял и по утоптанным дорожкам Перловки, и по лесным да полевым тропинкам. Он научился ездить еще в Москве, но там поездки были ограничены двором дома: Олег Иванович запрещал выбираться на улицу. Провожая Ваню в Сирию, Николка попросил позволения взять на дачу его особый «горный» велосипед – и тот, конечно, возражать не стал. И вот теперь он вполне овладел машиной и лихо скатывался по косогорам и оврагам, рассекавшим берега Яузы. Разок он крепко загремел и вернулся домой с ободранными локтями и расквашенным носом. Тетя Оля целый вечер суетилась вокруг непутевого племянника, суля заточение и запрет на рискованные поездки, – но уже с утра Николка вновь оседлал двухколесный экипаж.
Читать бесплатно другие книги:
