Между волком и собакой. Последнее дело Петрусенко Глебова Ирина

Глава 10

Шурка вспоминал своего дядю Леонида. Впрочем, он всегда называл его просто «Лёня». Двенадцать лет разницы в возрасте не казались пропастью, да и сам Лёнька давно высмеял его детское «дядя»…

Ему было лет восемь, и жил Шурка с отцом и матерью в рабочем бараке. Завод ХТЗ ещё строился, но первый цех – кузнечный, – уже запустили, а батя как раз там работал. Через год, когда завод заработает полностью, будут сданы и первые пятиэтажные дома в рабочем посёлке. Тогда семья наладчика кузнечных прессов получит там большую двухкомнатную квартиру. Но поначалу их жильём был барак, и Шурка помнит, что там у него было много друзей-детворы, а взрослые вечерами собирались во дворе, устраивали общие столы, пели песни, о чём-то спорили, смеялись… Было много молодёжи, было интересно, весело.

Младший брат отца Лёнька приходил часто. Жил-то он со своими родителями, не в заводском посёлке – недалеко от железнодорожной станции Левада, на Нетеченской улице. Там, почти сразу, начиналась Москалёвка, а район этот считался опасным, «блатным». Шуркин отец изредка ездил туда в гости к своему «бате», брал и сынишку. Мальчик любил деда, а неприветливую бабку – мачеху, нет. А вот Лёня, брат отца, ему очень нравился. Да и видел он его часто, тот сам приходил к ним в барак.

Работал Лёнька тоже на строительстве завода, хотя отец пренебрежительно говорил: «Разгильдяй, а не работник». И на правах тракторостроевца отирался во дворе, у барака. Здесь было много его ровесников, да и девчат симпатичных. Вот только мало кому сам Лёнька нравился – хвастливый и задиристый. Когда задерживался допоздна, оставался ночевать в комнате старшего брата. Отцу и, особенно, матери это не очень нравилось, но – куда деваться? А вот Шурка всегда радовался такому случаю. Лёня ему казался весёлым, умным, столько всяких интересных историй знал! О том, как ловкие парни взялись на базаре помогать одной торговке продавать арбузы. Да так здорово рекламировали товар, что покупатели набежали толпой. Тётка не нарадовалась, а потом оказалось, что её помощнички незаметно треть товара умыкнули. Вот смех! Или такую же весёлую историю о мастерах карточной игры. В поезде один мужик предложил своим соседям по купе составить партию в винт: сам он играл хорошо, думал – легко обыграю простаков. А те и правда, почти не умели, сразу проигрывать стали. Но в конце обобрали первого до нитки, потому что друг с другом были давно и хорошо знакомы и как раз картами зарабатывали на жизнь…

Сам Лёня отличные карточные фокусы показывал. И песен таких интересных много знал. От него Шурка впервые услышал и «В один французский порт ворвался пароход сиянием своих прожекторов», и «Жил в Одессе парень-паренёк», и «Девушку из маленькой таверны полюбил суровый капитан». Была в этих песнях какая-то другая жизнь: тревожная, рисковая, но чем-то так манящая…

А потом Лёнька попал в тюрьму за кражу. И отец сказал Шурке:

– Он вор, а ты – советский пионер. Учись, занимайся спортом, дружи с хорошими ребятами. Он тебе не пример.

Время шло, и Шура почти забыл о своём дяде. Но главное – верно стал оценивать ту дешёвую блатную браваду. Сам повзрослел, да и весь образ жизни – семьи и всего вокруг, – утверждал иные ценности. А о Лёньке если и вспоминали, то в связи с тем, что «снова сидит». Сам Шура всего хотел добиться честным трудом – и в заводской профессии, и в спорте. Вот только почему-то просыпалось в груди необъяснимое волнение, когда случайно слышал «В Кейптаунском порту, с какао на борту, «Жанетта» поправляла такелаж». Это была та же самая песня, которую пел Лёнька – немного с другими словами, но та самая…

Весной, в начале мая, он играл с заводской молодёжной командой товарищеский матч с футболистами «Серпа и молота». Играли на стадионе ХТЗ, на трибунах было много людей. Мяч вылетел в аут, Шурка побежал вбросить. И услышал из первых рядом весёлый окрик:

– Давай, малец, влупи!

Он вздрогнул, узнав и голос, и обращение «малец». Точно: со второго ряда ему махал рукой Лёнька. Когда команда уходила на перерыв, тот уже стоял у бордюра, кивнул:

– Давай, племяш, после матча заруливай в пивнушку у входа, буду ждать.

Шура эту пивнушку не раз видел, но зашёл впервые. Все столики там были заняты болельщиками – произносились фамилии футболистов, спорили об игровых ситуациях. Тут же хавбека Величко узнали, двое подошли к нему с кружками и объятиями. Но Лёнька строго поднял ладонь:

– Никакого спиртного! Игрок отправляется на массаж, медицинское обследование и отдых.

– Слово тренера – закон, – подыграл ему Шурка, разведя руками.

Он видел, что Лёня уже принял хорошую дозу «запрещённого спиртного» и не в меру весел и задирист. Потому с облегчением вышел вслед за ним из пивной.

– А теперь поедем туда, где всё можно, – хохотнул дядя. – Ну ты и вырос, парняга, просто атлет!

Шура смотрел на Лёньку, испытывая смешанные чувства. Пробудилась детская привязанность, о которой он совсем забыл, и даже вроде восхищение бесшабашностью друга детства. К настороженности – всё-таки уголовник! – примешивалось любопытство: надо же, уголовник… А ещё была жалость: рядом с собой он видел болезненно-худого, дёрганного человека, ещё молодого, но уже с постаревшим лицом, да ещё губа рассечена шрамом. И всё-таки это был его дядя Лёня, не мог он ему дать отворот при первой встрече. Да и не хотел.

Они ехали долго одним трамвайным маршрутом, потом другим, через весь город к Благовещенскому рынку. Оттуда спустились на улицу Клочковскую в какой-то внутренний двор между старыми двухэтажными домами. Шура так и не понял, был тут Лёня хозяином или гостем. Сказал вроде: «Моя хавира временная, скоро переберусь побагаче». Но в двух комнатках, одна из которой была кухней, уже хозяйничала компания. Пили, играли в карты. Шура умел играть только в подкидного дурака – Ленька и другие посмеялись над этим его заявлением и быстренько научили игре под названием «сека».

– Смотри, всем по три карты мечу, – объяснил Лёнька. – Открываешь. Если картинка – десять очков, ну а шестёрки – шесть, семёрки – семь… Понял? У кого больше очков, тот и кон берёт.

Правила показались парню такими простыми, что он сел играть. Выиграл три раза подряд такие деньги, каких никогда не видел. Голова закружилась настолько, что выпил и рюмку, и вторую водки. Все новые друзья им восхищались, особенно Лёнька. Наговаривал ему горячим полушёпотом: «Ты, малец, ни на заводе, ни на футболе своём столько не заработаешь! Я тебя всему научу, это ты пока баклан, держись меня – станешь батаром. Ты же умный, сильный…

Что было дальше, Шурка даже вспоминать не хотел. Когда машина уже притормаживала у массивного серого здания в центре города, он мысленно твердил, убеждая сам себя: «Они расследуют смерть Лёни, а я – родственник. К отцу приходили, его искали. А теперь его убили, вот меня будут о нём спрашивать. Только я ничего не знаю. Ну скажу, что разок видел, на матч он приходил. И всё…»

Так хотелось ему верить в то, что сам придумал. Им ведь, как родственникам, сообщили о смерти Леонида Величко. Отец ходил на опознание, вернувшись, сказал:

– Вот они, воровские законы и блатная романтика. Хотел Лёнька даже своих обмануть, за это свои же и убили…

У Шурки тогда заныло сердце: и Лёню жалко стало, и тягостное предчувствие появилось – не обойдётся ему даром та их единственная встреча и хмельной карточный азарт. Не обошлись… Вот только милиция об этом знать никак не может!

В кабинете, куда парня ввели, находились несколько человек. И один, сильно пожилой, спросил сразу:

– Что же ты, Александр, на последней игре со школьной командой не забил гол в самой выгодной позиции?

Вопрос оказался таким неожиданным, что Шурка растерялся, завертел головой. А это старик со светлыми усами и весёлыми глазами тут же добавил:

– Шип на бутсе уже тогда зашатался? Первый раз подвёл тебя. А второй? Ночью на Коцарской?

Викентий Павлович, ещё когда внук Володя сказал, что Шурка Величко чуть не забил ему гол, да споткнулся у самых ворот, сразу мысленно начертил причинно-следственную связь. Хавбек Величко был в бутсах с шипами – только он один; споткнулся потому, что шип уже шатался. А через несколько дней этот шип совсем оторвался – ночью, на Коцарской… Конечно, Петрусенко мог и ошибаться, но цели главной добился: парня ошеломил. И, не давая тому опомниться, продолжил:

– В бутсах бежать, ясное дело, удобно. С самого начала предполагал, что побежишь? Зачем тогда вообще шёл?

И другой милиционер, значительно моложе, но суровее на вид, смуглый, темноволосый и тоже с усами, сказал:

– Рассказывайте, молодой человек. Всё как есть. От этого будет завесить, пойдёте ли дальше под конвоем, или вернётесь в команду, голы забивать.

И Шурка рассказал.

«Новичкам везёт!» – приговаривал Лёнька, хлопая его по спине. Когда Шурка проиграл первый раз, даже не огорчился. Он уже сильно захмелел. Во-первых, не привык к спиртному. Во-вторых, азарт игры словно бы диктовал: да чего там, ещё одна стопка – ерунда!.. Спустил всё, что выиграл, стал играть в долг. Лёнька юлил рядом, подзуживал: «Не боись, малец, удача, как девка – упорных любит, которые до конца вглубь долбают. Тогда она им снова даёт… шанс!» А потом партнёр его шлёпнул колодой о стол: «Всё! Когда долг будешь возвращать?» Потом был крик, кутерьма, кажется, ему стало плохо…

Проснулся утром Шурка там же, у дяди. И узнал от Лёньки, что проиграл столько – сказать страшно. «За карточный долг, если не отдать, у нас убить могут. Будешь идти по улице, нагонят, перо в бок – и хана». Но тут же обнял за плечи: «Не мандражируй, Витёк – мой кент, он брать за пищик не станет, подождёт. А то, может, согласится, чтоб ты долг отработал…»

На этом месте рассказ Величко оборвал Гриша Зарудный. Ударил кулаком о ладонь, воскликнул:

– Ты же взрослый парень, Шура! Нельзя быть таким несмышлёнышем! Тебя элементарно ловили, причём твой дядя, уголовник по кличке Кролик, первый тебя подставлял. Сознательно!

Зарудный повернулся к Кандаурову:

– Товарищ майор, тут как день всё ясно. Молодой, ловкий, спортсмен, да ещё, оказалось, легко поддаётся соблазнам. Что вздрагиваешь? Не так разве? Тебя опоили, поманили большими лёгкими деньгами, потом облапошили, запугали. И ты – готов!

– Нет!

У Шурки это вырвалось с болью. Петрусенко глянул на Дмитрия, чуть кивнул. Сказал:

– Наш сотрудник прав. Бандитам нужны молодые, сильные, вот они и заманивают вас самыми разными способами. Твой дядя просто продал тебя, Александр. Это у них такой воровской кодекс чести. Но, похоже, просчитались? Ты, как я знаю, из честной трудовой семьи… Рассказывай дальше.

Не только жаль Шуре было убитого дядю. Он испугался. А вдруг Лёньку убили из-за него? Потому что он не мог отдать карточный долг, а Лёня его защищал, поручился? И что теперь с ним будет? Ведь знают, где искать.

Ждать пришлось не долго. Сутулую фигуру и косую чёлку из-под кепки Шура узнал сразу. Витёк сидел на лавочке в сквере между корпусами училища. Шура с ребятами своей группы как раз шёл через сквер из учебного корпуса в производственные мастерские. Никто больше на Витька не обратил внимание – он казался не на много старше фэзэушников. А тот поймал растерянный взгляд своего должника, криво усмехнулся и чуть заметно кивнул на входные ворота. Встал и сам туда пошёл. Шурка отстал от ребят и заворожённым кроликом потопал следом…

– Напомнил о долге, дал срок возврата, потом пригрозил, потом снизошёл в память о друге, геройски погибшем от милицейской пули. И предложил отработать? Не ошибся?

Викентий Павлович смотрел на парня, склонив голову. Величко кивнул, сглотнув слюну, хрипло удивился:

– Точно, так всё и было. Только я выговорил себе, что всего один раз пойду с ним на дело. Он тогда засмеялся, сказал: «Ладно уж, да и делов – на атасе стоять. И – в расчёте».

Петрусенко сам налил в стакан воды. «Совсем мальчишка, – подумал. – Хороший и не глупый. Попался в классическую воровскую ловушку. А вот не было бы у него такого дяди, как Кролик, не испытывал бы к нему детской привязанности – не повёлся бы ни на карты, ни на водку. Не поверил бы в это «один раз»…

– Спасибо.

Шура выпил воду одним глотком. Рассказывать ему осталось немного. Витёк сразу сказал, когда и где будет ждать его. Через два дня, в двенадцать ночи на Благовещенском рынке. Дал точное указание: на окраине базара, там, где ссыпные ряды круп, есть заведение. Ухмыльнулся: «Вывеска простая, «Харчевня». Работает всю ночь». Полчаса Шура сидел в этой харчевне в напряжённом ожидании. Народу было много, он постепенно понял, что большинство – торговцы из пригородов, ночующие прямо на базаре со своим товаром, а здесь кормящиеся. Но были и другие типы – юркие, с бегающим взглядом… Наконец пришёл Витёк, заказал себе и Шуре пиво и жареную рыбку-краснопёрку. Подошли ещё двое, и Величко сразу понял, что один из них – главный. Причём главный не только над другими двумя – главный вообще. Оскалил весело зубы, осмотрел парня с головы до ног, цокнул одобрительно языком. Мотнул головой: «Пошли, пора». Они пошли безлюдными уже переулками, и Шура понял, что вышли на Коцарскую, недалеко от кондитерской фабрики «Октябрь». В какой-то момент главарь остановил всех, сказал: «Мы на месте. Ты, новый, стой тут, сторожи. Напрасно не паникуй. Если какой прохожий мимо идёт – пускай. Если кто что спросит, ты под окнами девчонки блажишь. Понял? Но если кто в тот двор свернёт, или там свет в окнах зажжётся, шум поднимется – свистни громче. Умеешь?» Шурка молча кивнул. Трое пошли вперёд, и тут другой, не Витёк, спросил, обращаясь к главарю: «Что ты нас по тёмной водишь, Брысь? Сказал бы, что за дело…»

У Шурки кровь прилила к лицу, стало в миг жарко, хотя он только что ёжился от ночной прохлады. Он стоял под деревом ошарашенный, и одна мысль толчками била в виски: «Вот он кто, этот бандит!» Банда таинственного Брыся, убийства, ограбления – кто же в городе не слыхал об этом! Трое уже скрылись во дворе дома, а Шурка стоял под деревом и не знал, что делать. Уйти, бежать? Он ведь не бандит и не хочет им быть. Но за ним останется теперь не только карточный долг, но и это… Как на их воровском языке? Западло, что ли? Расправятся, как пить дать – вон как Лёньку запросто убили. А если остаться, Витёк обещал – одно дело, и всё. Но ведь если там, куда эти трое ушли, сейчас совершается ограбление или убийство? Он же советский парень, ещё не комсомолец, но собирается поступать! У него золотой значок второй ступени ГТО, его берут в молодёжную сборную города по футболу! А он стоит здесь, на бандитском, как они говорят, атасе…

Шурка задохнулся от стыда. Надо сейчас же бежать в сторону Южного вокзала, здесь недалеко, там есть милиция… Он вздрогнул всем телом: из подъезда дома вышел человек с фонарём. Ни одной мысли не осталось в голове Шурки, кроме жуткого страха. Он в миг сорвался с места и помчался – увы, совсем не в сторону вокзала и милиции…

– Вы понимаете, Величко, что вас втягивали в банду? Что и долг ваш карточный, и дядя ваш, Леонид Величко, якобы опекающий вас, – всё вело к одному? Понимаете, что никто после Коцарской вас не отпустил бы на все четыре стороны. Наоборот – этим делом вас повязывали и запутывали всё сильнее…

Бледный Шурка кивнул, не поднимая головы. Но потом заставил себя посмотреть в глаза темноусому майору.

– Я теперь это понимаю. Но и тогда, когда услышал, как того назвали по имени, сразу решил побежать в милицию.

И, не выдержав строгого ответного взгляда, вновь опустил голову. На его плечо легла рука, и старый сыщик сказал мягко:

– Тебе дали несколько дней передышки, мой мальчик. Но они тебя найдут. Скоро. И ты сделаешь всё, как надо: растеряешься, испугаешься, станешь отговариваться, но потом согласишься и долг, и новую вину искупить. Ты понял?

Лишь несколько мгновений Шурка смотрел удивлённо, но вот лицо его преобразилось.

– Ну и молодец, – кивнул Викентий Павлович навстречу его радостной улыбке и блестевшим глазам. – Мы сейчас поедем к тебе домой, обсудим всё с твоим отцом. Ты ещё несовершеннолетний, надо, чтобы он дал добро на твоё участие в операции.

При этом последнем слове мальчишка восторженно, со всхлипом вздохнул. Петрусенко улыбнулся. Ясное дело: из почти уголовника парень в один миг превратился, в своих глазах, в смелого разведчика, разоблачителя бандитов. Что ж, в какой-то степени так и есть. Появление этого мальчика – уже даже не зацепка, а прочная нить, за которую обязательно потянут… Однако, участие Шуры Величко должно быть минимальным: как только появится на банду настоящий выход, парня необходимо отправить подальше. Может быть даже на какой-нибудь международный футбольный матч – так, чтоб никаких подозрений.

Прямо из Управления машиной поехали в рабочий посёлок ХТЗ. Предстоял непростой разговор с наладчиком прессов Петром Григорьевичем – отцом Шурки. Как он посмотрит на то, что его единственный сын должен помочь милиции в очень рискованной операции? Да, трудный будет разговор, потому и взялся его вести Викентий Павлович. Поехал и Гриша Зарудный.

Вновь Шурка ехал в милицейской машине, но теперь настроение у него было совсем другое. Не пугало даже то, что придётся признаться отцу и о кутеже у Лёньки, и о походе с бандитами. Ликование от того, что на него смотрят не как на урку, а как на настоящего помощника, перевесило всё. И, не зная, как выразить свою благодарность, мальчишка всю дорогу увлечённо рассказывал о футболе, о своих любимых игроках.

– Якушин и Дементьев – самые результативные нападающие! А Гайоз Джеджелава не уступит ни Сильвио Пиоле, ни Дьёрдю Шароши! Анатолий Акимов на последней игре с нашим «Спартаком» такой гол взял, просто сказка! Я, конечно, за наших болел, за харьковчан, но Акимова не пробить…

Петрусенко и Зарудный переглядывались, пряча улыбки. Парень, сам того не замечая, называл игроков команд «Динамо». И в какой-то момент Гриша не выдержал, хлопнул Шурку по плечу:

– Наш человек!

Глава 11

– Викентий Павлович, хочу сообщить, что у вашего мертвеца есть болезнь, которую можно назвать профессиональной.

Профессор Бокариус предпочитал говорить сразу о деле без предисловий, Петрусенко хорошо знал его стиль. Как и то, что Бокариус непременно читал заключение патолога Цветова – о болезни там речь не шла. Но тщеславия или превосходства в голосе профессора не было ни грамма. Просто Николай Николаевич был судебным медиком во втором поколении, и как никто знал: любая деталь, любая мелочь может помочь расследованию преступления.

– Я сейчас подъеду к вам в лабораторию.

Петрусенко положил трубку. Ждать Бокариуса было не долго, с полчаса. Он принёс все материалы своего обследования. Что же это за болезнь?

– Хондромаляция коленной чашечки, – объяснил Николай Николаевич. – Есть исторические сведения: эта болезнь часто поражала моряков времён парусного флота. Постоянное физическое напряжение, связанное с натягиванием и удерживанием парусов – вот причина её возникновения. В наше время она встречается у спортсменов – бегунов, прыгунов. И почти всегда – у тех, кто постоянно плавает под парусами, на яхтах. В нашей стране этот вид спорта, насколько я знаю, не практикуется. В зарубежных же журналах мне попадались интересные описания.

– Значит, говорите, у яхтсменов… – медленно протянул Петрусенко.

– Ну да, – Бокариус энергично кивнул. – Можно сказать и так. Они, управляя яхтой, делая повороты, резкие крены, ловя ветер, постоянно манипулируют парусом. У них это называется «откренением». Попросту говоря, вывешиваются за борт и так подолгу висят над водой, с силой удерживая парус. И главная нагрузка идёт даже не на руки, а на согнутые ноги. От этого работа мышц вокруг колена разбалансируется, коленная чашечка выдвигается наружу. Это и есть ходнромаляция – разрушение хряща задней суставной поверхности надколенника. – Он развёл руками – Вы не грешите на Аркадия Петровича, он специалист отменный, а задача у него была узкой: всё, что касается причин смерти. Сердечную патологию – перикард, – от отметил, хотя смерть наступила не от этого. А мы обследовали буквально всё. Да и наш институт имеет статус всесоюзного значения, аппаратура у нас получше. Недавно получили из Москвы совершенно новые приборы, препараты…

Викентий Павлович знал, как высоко оценивается в мире медицины Научно-исследовательский институт судебных экспертиз имени Заслуженного профессора Николая Сергеевича Бокариуса – отца Николая Николаевича. Немало открытий было сделано именно в нём, здесь, в Харькове.

«Значит, яхтсмен, – думал он, перебирая оставленные Бокариусом бумаги. – Какое, однако, совпадение! Этот австриец, утонувший в Крыму. Он ведь занимался парусным спортом. Митя рассказывал – чуть ли не чемпионом у себя был».

Петрусенко знал все детали расследуемого дела. Знал и то, что Дмитрий подозревал в убитом в Борках иностранца. Именно при проверке этих подозрений выплыло имя «Эрих Краузе». Но тогда, как оказалось, этот человек для их расследования стал случайным. Хотя его неожиданная смерть, сразу по приезде в Крым, насторожила. Да, и всё же опять оказалось – случайное совпадение. Не хватало хотя бы ещё одного штриха… Не появился ли этот штрих сейчас?

«А ведь Митя звонил в Москву, уточнял сведения о Краузе, – вспомнил Викентий Павлович. – Кажется, в Бюро политэмиграции…» Он прошёлся по трём комнатам лаборатории, посмотрел, как студенты-старшекурсники работают над заданиями, и поспешил в Управление, в УГРО.

Кандауров сразу уловил те же совпадения, которые взволновали старого сыщика. Ему с самого начала казалась странной история гибели австрийского коммуниста. Конечно, можно было бы объяснить: чудом уйдя от смертельной хватки гестапо, человек опьянён воздухом свободы и безопасности. А тут – море, а он – яхтсмен, и свобода у него ассоциируется с водным простором, парусной гонкой. Объяснить это можно, но недоумение и неудовлетворение остаются: только приехал, и сразу погиб. И тело не найдено. Зато найдено другое тело здесь, под Харьковом. С иностранной стрижкой. А теперь, оказывается, и с болезнью спортсменов-парусников!

Дмитрий вспомнил, как он шутя предлагал Троянцу сюжет криминального рассказа: утопленника тайно привозят из Крыма, прячут на маленькой станции Борки… Но тогда проще предположить, что мёртвого тела в Крыму и не было…

В Бюро политической эмиграции попросили подождать – нужно уточнить, болел ли чем покойный Эрих Краузе.

– Его послали в санаторий, в Гурзуф, – подсказал Кандауров. – Значит был врачебный осмотр, заключение диагностическое. Спросите у того, кто оформлял санаторную путёвку. И уточните: были ли пулевые ранения.

Через полчаса секретарь Бюро зачитал по телефону выписку из медицинского журнала, сделанную полгода назад. Там было несколько пунктов, но Кандауров и Петрусенко, державшие параллельные трубки, одновременно глянули друг на друга, услыхав: «Панцирное» сердце – констриктивный перикард вследствие травмы сердца, полученной при побоях в тюрьме». И ещё: «Деформация правого коленного сустава, возможно артроз». Секретарь сказал, словно оправдываясь:

– Основное, более углублённо обследование товарищ Краузе должен был пройти уже в санатории. Да вот как получилось… А пулевое ранение в левое бедро у него было четыре года назад. Но только след.

– Благодарю вас, – сказал Дмитрий. – Вышлите нам в Харьковское УГРО копии этих записей. И… не скажите ли, какую причёску носил Краузе? Ну, как он был подстрижен? Можно это уточнить?

– Я сам хорошо помню. Стрижка «Prinz von Danemark». – И перевёл: – «Принц Датский». Я, знаете, первый раз увидел такую стрижку. Поинтересовался, потому и запомнил, наверное. Бедный Эрих сказал тогда, что эта стрижка только-только вошла в моду.

– А как это выглядело, опишите, – попросил Кандауров.

– Волосы длинными прядями. Когда они прямые и густые, как были у Эриха, это красиво. А виски и затылок почти совсем выбриваются, такими бороздками. Иногда волнистыми, иногда прямыми… Ему шло.

Викентий Павлович не стал комментировать услышанное – всё было ясно. Он только нашёл строку в заключении Бокариуса, прочитал:

– «При жизни человек должен был заметно хромать на правую ногу, поскольку повреждения коленного сустава были необратимы. Хрящ полностью изношен и одна кость тёрлась о другую».

– Похоже, тебе придётся проехать и пройти путь… будем пока говорить «Краузе», от Харькова до Крыма, – сказал Дмитрию. – Так что учти это: истинный Краузе хромал.

За два часа поездки из Симферополя в Гурзуф Кандауров получил полный отчёт о розыскной работе по поводу смерти австрийца. Если учесть, что коллеги из Крыма с самого начала не сомневались в личности погибшего, то проверено всё добротно, дотошно. Лейтенант Кирьянов и сейчас ещё не знал истины. Сокрушался:

– Василь Шурпенко, рыбак, у которого Краузе выпросил парусный баркас, говорил ему: «Тож вам не яхта, и море наше вы не знаете». А тот только смеялся: «Парус есть парус, я с любым управлюсь, и с волнами, и с ветром». Мол, всякого я видел, на разных морях.

– По-русски говорил? – словно мимоходом поинтересовался Дмитрий.

Он уже знал, что Эрих Краузе мог произносить лишь несколько ходовых фраз, к нему в Гурзуфе должен был присоединиться переводчик – учитель из Керчи, по происхождению немец. Он задержался на один день и, как оказалось, совсем опоздал. «Этого рыбака надо будет найти и поговорить», – прикинул для себя Кандауров.

Разговаривая, он посматривал в окно, со светлой грустью узнавая крымские пейзажи. Первый раз он приехал в Крым, когда ему было семнадцать лет. Тогда, после многолетнего перерыва, на Байдарском перевале возобновилось строительство дороги, и он в свои студенческие каникулы решил там поработать. Это было его долгом, его данью памяти родителям. Они погибли на Байдарском перевале, когда Мите было восемь лет: на городок строителей дороги сошла, сметая всё, горная лавина. Он тогда остался сиротой, был взят в семью своего дяди Викентия Павловича, как старший сын…

Печальные и счастливые воспоминания одновременно. Тогда, под конец своей работы на Байдарском перевале, он съездил на несколько дней в Ливадию. Там тоже закончились строительные работы в Большом дворце императорского имения, и ждали самого Царя – он должен был приехать принимать свою новую летнюю резиденцию. Митя там тоже поработал, присоединившись к бригаде по окончательной уборке двора. И дождался-таки приезда Государя с императрицей и наследником. Царь Николай подошёл к их группе рабочих, пожал несколько рук со словами благодарности. И, выхватив глазами радостное лицо юноши в студенческой тужурке, ласково спросил: «Вы, молодой человек, тоже здесь трудились? Ведь вы, кажется, студент?» Митя сказал о том, что работал лето на Байдарском перевале, а здесь помогал всего два дня. И что да – он теперь уже студент, будущий юрист. Царь Николай улыбнулся, спросил, как его зовут, и сказал, положив руку на плечо: «Вы правильно поступаете, Митя, что не избегаете физического труда. Это закаляет не только тело, но и душу». «Беру пример со своего государя!» – вспыхнув, ответил он…

Кончились степные долины, испещрённые невысокими холмами, где мелькали то отары овец, то зелёные плантации виноградников. Машина взревела мотором, пошла на штурм перевала. А потом, с высокой точки, внезапно открылось море и огромный утёс, вздымающийся из него. Или нет – припавший к нему, словно жаждущий выпить всё. Ну да, это же Медведь-гора! Закрутился серпантин горной дороги, быстро промелькнула Алушта, и вот уже сбегают по склонам живописные домики с разноцветными крышами и стенами… Их небольшой милицейский автобус запетлял по узким извилистым улочкам, заметно уходящим вниз. Они въехали в Гурзуф.

Кандаурову и его молодому напарнику выделили комнату на втором этаже корпуса, который предназначался когда-то для размещения именитых гостей. Это ведь была одна из самых первых здравниц на Южном берегу Крыма. В восьмидесятых годах прошлого века железнодорожный магнат Губонин построил здесь гостиницы, разбил этот парк. Дмитрий вышел на балкон – прямо перед ним был знаменитый фонтан «Богиня Ночь», сохранившийся ещё с тех времён. Так же, как и южные деревья, кустарники: кипарисы, платаны, ливанские кедры, испанский дрок… Парк был прекрасный, ухоженный: розы оплетали беседки, аллеи украшали фонари, скамейки… Да, здесь хорошо отдыхать, Дмитрий даже подумал, что надо бы свозить сюда семью. Когда-нибудь. А сейчас – не до того.

Приехавшего почти полгода назад австрийского коммуниста, так сразу трагически погибшего, помнили все работники санатория. Но помнили не лично. Пообщаться с ним за короткие часы суток довелось лишь администратору, который оформил прибывшего, да официантке в столовой.

Администратор, серьёзный мужчина средних лет, рассказал Кандаурову:

– Товарищ Краузе приехал, когда ужин у нас уже прошёл. Но я сказал, что провожу в столовую, распоряжусь, и его покормят. Но он отказался: мол, у него есть что перекусить.

– Говорил по-русски? – удивился Дмитрий.

– Нет, словарь немецко-русский в руках держал, да всё равно не мог объяснить. Жестами показал – на чемодан, потом вроде режет, жуёт. Засмеялся. Я понял. Дал ему ключ от комнаты, отпечатанный распорядок дня, и он ушёл к себе. Устал, наверное, с дороги, отдыхал, никуда не уходил.

Но утром, на завтрак, Краузе спустился в столовую. Тогда, в феврале, санаторий не был переполнен отдыхающими, не все столы были заняты. Краузе сел отдельно от других. Официантка Таисия Петровна принесла ему на подносе еду, он сказал ей с улыбкой «Данке шеен» – и на этом их общение закончилось.

Причёску австрийца официантка не разглядела. Оформлялся тот не раздеваясь – в пальто и клетчатой кепке с пуговкой. Официантка сказала, что волосы у него были длинные, тёмные, зачёсаны со лба на бок. На вопрос: не было ли в причёске чего-то необычного, женщина растерянно пожала плечами: «Вроде нет…» Вряд ли бы она не обратила внимания на выбритые фигурно виски и затылок. Значит, заметных бороздок не было.

Ещё одно подтверждение версии «лжеКраузе» дал разговор с рыбаком – Василием Шурпенко. Дмитрий беседовал с ним на берегу, где на стыке намытой гальки и волны лежали лодки, баркасы, прикрученные верёвками и цепями просто к вбитым кольям. Через некоторое время после трагедии с австрийцем рыбаку вернули его баркас, изрядно побитый о камни. Теперь посудина была отремонтирована, выкрашена, натянут новый парус.

Пожилой, сухопарый, с коричневой от солнца и ветров кожей Василь Шурпенко легко перепрыгнул через борт, встречая гостя. Они сели недалеко, прямо на гальку, Митя тоже снял рубаху, подставив плечи и грудь солнцу.

– Отот иностранец с утречка стал прогуливаться на нашем причале. А я распустил парус просушить. В феврале у нас уже такие тёплые дни бывают, как раз и тогда. Но это на берегу. На море волна шла, шумела, ветер кидался в разные стороны. А бедолагу этого просто леший какой до меня прибил. На парус показывает, языком цокает, улыбается. Чего не понять – нравится ему. Потом запрыгнул ловко в баркас, стал со мной шкоты стягивать…

– Постойте, Василий Самсонович, – оборвал его Дмитрий. – Так прямо и запрыгнул? Разве он не хромал?

– Чего-то не помню я такого, – прижмурил, напрягая память, глаза рыбак. – Перемахнул за милую душу! Нет, с ногами у него было всё в порядке. Да и не дал бы я хромому баркас, как ни проси.

– Что дальше? Рассказывайте.

– Так что… Вижу я, умелец он в нашем деле, вот и спросил: а что, мол, ходил под парусом? Он сразу закивал…

– Понял вас?

– А я ещё руками ему показал, он и понял. Потом стал просить дать по морю пройтись.

– Тоже на пальцах вам объяснял?

– Вроде того. Я понял, но сразу отказал. На море показываю, ветер изображаю. А он упорствует, уговаривает. Я – наотрез. Парус стал сворачивать. Ну тогда он и сказал мне, что чемпионом у себя был по яхте, что из гестапо вырвался, сюда приехал, а тут – море, парус… Я застыдился, что ж такому человеку отказываю… Вот так оно вышло…

Дмитрий молча смотрел на море. Он любил Крым, хотя связь его с этой землёй была скорее трагической. Здесь погибли родители, здесь остались они в естественной братской могиле. Сюда из Новороссийска в 20-м году уезжали остатки Добровольческой армии, в которой тогда служил и он. Никогда Кандауров не жалел, что остался на родине, но всегда помнил своих товарищей, канувших для него в небытие… Лёгкий ветерок с моря приятно обдувал прожаренные солнцем плечи, волны у берега почти не было. Но он видел, что дальше, у Адалар, пенятся буруны, разбиваясь о скалы. Да, обманчиво море.

– Значит, сказал, что был чемпионом? И о застенках гестапо? – переспросил Дмитрий. – Жестами такого не покажешь.

– Да нет, это он сказал по-русски. Смешно выговаривал, но всё понятно. Я ещё тогда подумал: уж так хочется ему пройтись под парусом, что и слова наши вспомнил.

– Может, в разговорник заглядывал? Книжечку такую?

– Нет, – покачал головой рыбак. – Просто сказал. Да ещё добавил: «Очень прошу, Базиль». Это он меня так называл.

– Вот что, Василий Самсонович, – произнёс Дмитрий, вставая. – Помните вы, где нашли ваш баркас?

– Ну так! В бухте Ташир-Лиман, что за Медвежьим Ухом.

– Сможете завтра провести меня и ещё одного товарища тем маршрутом, каким мог идти тогда австриец? Отсюда и до бухты?

– Проведу, – кивнул Шурпенко. – Как он шёл до Адалар, я его видел. Думал, развернётся, назад пойдёт – такой уговор у нас был. Да он, наверное, в азарт вошёл, обо всём забыл, это я понять могу. Когда за Адалары заплыл – уже не видно было. Но представляю, да и течение там знаю.

– Хорошо. В десять утра ждите нас здесь.

Пожав рыбаку руку, Дмитрий пошёл берегом в сторону видневшейся вдали набережной. Не доходя до неё, увидел человека у раскрытого мольберта, с кисточкой и палитрой в руках. Художник. Ну да, конечно, здесь ведь, в Гурзуфе, есть известная вилла «Саламбо». Вернее – была, теперь это тоже санаторий. Но все продолжают говорить «Дом Коровина», потому что построил это красивое здание художник Коровин. Два дня назад тётя, Людмила Илларионовна, узнав, что Дмитрий едет в Гурзуф, заметила:

– Если бы ты, Митенька, был художником, сказал бы: «Еду к Коровину». Сам Константин Алексеевич не смог стать советским художников, а ведь хотел. Не знаю, кто виноват… Но он остался прекрасным русским художником.

Дмитрий не сомневался в её определении: тётушка была, можно сказать, профессиональным искусствоведом. Он только спросил:

– Коровин, кажется, жив?

– Да, обитает в Париже. Но стар, болен. Однако многие его ученики живут и работают в Союзе. И ездят писать в Гурзуф, «к Коровину».

Художник, к которому Дмитрий подошёл, был не молод. Статный, грузный, в пёстрой свободной рубахе с закатанными рукавами и открытым воротом, он крупными мазками касался натянутого холста.

– Разрешите взглянуть? – Дмитрий остановился в нескольких шагах.

– О, прошу! – Художник наигранно-величаво провёл рукой. – На пленере это обычное дело, все проходящие смотрят. Нас это не отвлекает.

Голос у него был мощный, красивый, чуть ироничная улыбка из-под аккуратных усов, весёлый прищур глаз… Он чем-то похож на Викентия Павловича, вдруг понял Дмитрий. Лет на десять помоложе, а так – улыбка, взгляд, усы, зачёсанные на косой пробор чуть редеющие волосы… Вот только дядя пониже и, хотя тоже не худ, но скорее коренастый, чем полный, да и в движениях лёгок.

– Смотрите, – повторил художник. – Мой этюд как раз закончен, последние мазки положил.

Дмитрий не ожидал, что ему так понравится. У кромки моря загорают люди, волна набегает на гальку, на носы лодок – тех самых, от которых он сейчас идёт. И дальше – тропинка тянется по высокому холму, к домику Чехова. А справа, вдали, в море – Адалары…

– Ну как, молодой человек? – чуть склонив голову, художник смотрит заинтересовано.

– Мне очень нравится. – И вдруг, неожиданно для себя, Дмитрий спрашивает: – А нельзя ли купить у вас этот этюд?

– Вы ценитель? – в весёлом удивлении приподнимает бровь художник.

– Я просто люблю пейзажи. Но в моей семье есть истинные ценители живописи.

– Коли так… – Художник колеблется. – А вы здесь отдыхаете?

– Увы, приехал по работе… Дмитрий Кандауров.

– Илья Машков, – ответно представился художник. – А меня сюда тянет постоянно. В своё время был учеником этого прекрасного мастера.

И он повернул голову, слегка кивнув, в сторону виллы «Саламбо». Дмитрий понял: он говорит о Коровине.

– Да, да, – подтвердил Машков. – Константин Алексеевич был мне и учителем, и другом. Чудные дни проводили мы в этом доме, обители света, морского шума, роз…

Он шумно вздохнул и вновь широко улыбнулся Дмитрию:

– Я этот этюд вам дарю, дорогой мой товарищ офицер… Я не ошибся?

– Майор милиции, – кивнул Дмитрий. – Не спрашиваю, как вы догадались. Глаз художника. Не ожидал, но с радостью принимаю.

– А я с радостью дарю. Сейчас подпишу…

Художник тонкой кисточкой поставил в правом углу чёткую подпись «И.Машков».

– Если можно, – попросил Дмитрий, – на обороте напишите дарственную. Елене Романовне Кандауровой…

– Жене, – не спрашивая, а утверждая, кивнул Машков. – С удовольствием!

В номере санатория Дмитрий поставил этюд так, чтоб он скорее просох. Завтра предстояла ему непростая морская прогулка, но сейчас на душе у него было легко. Он знал: Алёна будет рада подарку.

Глава 12

Наверное с берега казалось, что баркас летит, скользит по волне сам собой. Море и правда было спокойным, по-утреннему умиротворённым. Но сидящие в паруснике всё же ощущали качку. Только не Василь Шурпенко, который ловко перебрасывал брус от борта к борту, приговаривая:

– Э, нет, друг-приятель, нам туда не надо! Ты упрямый, а я ещё больше. Вот, поймал! Веди нас к Белым Камням!

Это он переговаривался с ветром, который в этот день был не совсем попутным. Рыбак ещё на берегу объяснил своим пассажирам:

– Так сидеть и ждать у моря погоды – последнее дело. Ветер, он завсегда с норовом. Но мы знаем, как его поймать в парус и заставить работать.

И точно – баркас быстро приближался к Адаларам, уже было видно, что это не просто скалы, торчащие из морских глубин, а два небольших острова. Один, побольше, с причудливыми обрывистыми скалами, покрытыми водорослями. Второй, метров в сорока осторонь, более приветливый: пологие холмы, бухты.

– Здесь, – мотнул головой рыбак, – до революции ресторан был, «Венеция» назывался. Я ещё молодой, неженатый, возил сюда господ развлекаться.

Из материалов дела Кандауров знал, что «Краузе» у Адаларов не причаливал: с берега видели, как он обошёл скалы и стал удаляться влево.

– Вы, Василий Самсонович, небось прикидывали, что могло случиться? Давайте попробуем вместе построить версию.

Лейтенант Кирьянов хотел сказать, что все предположения уже описаны в деле, но промолчал. Конечно, с живым свидетелем это обсудить лучше.

– Всего не передумаешь, – философски ответил рыбак. – Волна могла лодку перевернуть, или ветер так рвануть, что брусом по голове бедолагу стукнуло. Или, как говорится, в пучину вод затянуть. Это там, где течения разные схлёстываются. Он ведь как раз к мысу Монастырскому повернул, а там и летом-то знать фарватер надо, а уж зимой… Ну а дальше – я так представляю, – течение уже пустую лодку протащило за скалу Медвежье Ухо и кинуло в Ташир-Лиман.

Да, Кандауров помнил, что побитый баркас нашли как раз в бухте Ташир-Лиман. Тогда, будучи уверенны в личности «австрийского коммуниста», розыскники рассуждали приблизительно так же, как и сейчас Шурпенко. Но при новых обстоятельствах…

– Давайте-ка и мы в Ташир-Лимане причалим, – кивнул Кандауров. – Не сложно это?

– Причалим, – уверенно согласился рыбак, и вновь ловко перебросил брус к другому борту.

Издали, с моря, легендарная Аю-Даг – Медведь-Гора, – казалось, опускается к воде полого, ровной береговой полосой. Когда же они подошли ближе, Дмитрий увидел крутые скалистые обрывы, острые каменные уступы, маленькие, недоступные бухточки между ними. Мрачная и суровая картина. Но вот открылась довольно большая бухта с окатанными морем валунами серо-розоватого, фиолетового цвета. Рыбак пару раз выправил парус и загнал баркас на пологое место берега.

– Вот она, Ташир-Лиман.

Кандауров и Кирьянов прошлись по бухте, осмотрелись.

– Значит, здесь… – протянул Дмитрий. Запрокинул голову. – Круто, однако. Но, кажется мне, подняться можно. А?

– Точно, – кивнул Кирьянов. – И вообще здесь полно разных старинных троп, даже дорог. Когда-то контрабандисты ходили, да и местные жители.

– Здесь живут? – удивился Дмитрий.

– На Аю-Даге есть два поселения, татарских. Одно как раз почти над этой бухтой.

– Вот как… – Дмитрий думал недолго. – Тогда пошли. Только как станем потом спускаться? Это труднее.

– А зачем? – весело пожал плечами лейтенант. – Я потом вас выведу верхом прямо к лагерю Артек. А вы думаете, почему именно меня с вами послали? Я же местный парень, родился и вырос в Ай-Даниль, это село совсем рядом. А какой здешний мальчишка не лазил по Медведь-Горе?

– Отлично! – Дмитрий улыбнулся совсем молодому, двадцатитрёхлетнему парню, русоволосому, гибкому, в синей футболке и спортивных брюках. Он и сам одет был почти так же – собирались ведь на морскую прогулку, но для похода в горы эта одежда тоже подходила. – Тогда отпустим нашего капитана.

Через пять минут они оба помахали руками отчалившему баркасу, и Кандауров сказал:

– Ну, Миша, веди.

Сначала пришлось преодолевать участок голых камней, но скоро они вышли на травянистую почву, а ещё через время Кирьянов, шедший впереди, крикнул:

– Ну вот и тропа. Теперь живём!

Подниматься вверх стало заметно легче: тропа петляла, «выбирая» более пологий путь. На первой попавшейся поляне они передохнули, и Дмитрий впервые по-настоящему огляделся вокруг. Высокая трава, казалось, звенела от пронизывающего солнца и небольшого ветерка, пестрела жёлтыми и синими цветами. Но дальше начинался густой тенистый лес. Было уже не так круто, и Дмитрий продолжал с любопытством рассматривать необычные растения. Вот небольшое дерево: гладкая кораллово-красная кора, листья, как у фикуса, гроздь плодов – круглые игольчатые шарики, красные, жёлтые, оранжевые. Ну просто ёлочные игрушки! Он оглянулся на Мишу, и тот пояснил:

– Земляничное дерево. Вечнозелёное. Можно сказать, редкость.

И дальше показывал: иглица понтийская, ладанник крымский…

– Его ещё «скальной розой» называют, – сказал, указывая на сероватый кустарник с густым опушением. – Цветки у него на шиповник похожи. Жаль, отцвёл уже, а то они такие красивые, розовые, пурпурные, пахнут нежно. Вот, уже коробочки образовываются. Из них смолу ароматическую добывают, тот самый ладан…