Между волком и собакой. Последнее дело Петрусенко Глебова Ирина
Молодой контрабандист Виктор Келецкий, сын директора попечительского совета, не раз консультировался с ним: чем, например, можно разбавить табак или какао-порошок, чтоб это было и незаметно, и безвредно… А когда Виктор Келецкий начал изготавливать фальшивые деньги, то вновь вспомнил о Борисе Аристарховиче. Он не боялся довериться химику – слишком давно и хорошо знал его. Этот человек не пойдёт доносить властям не только из-за давней дружбы и привязанности. Виктор подозревал, что для Бориса Аристарховича и чувства, и действия имеют очень малое значение. Подобные вещи скользят мимо его сознания и сердца, почти не задевая их! Главное для этого человека – его опыты, его исследования: ради них он пойдёт на всё, не думая о моральной стороне дела. Потому Келецкий легко сделал Бориса Аристарховича своим сообщником. Тот сразу увлёкся идеей – со своей точки зрения, конечно. Стал прикидывать, какие типы бумаги употребляются в кредитных билетах, в банкнотах – отечественных и зарубежных, какими химикатами пропитываются… Виктор пообещал ему, что у него будет прекрасная лаборатория, всё необходимое для исследований, и Копылов без колебаний согласился переехать в любое место. Для него главным было – возможность экспериментировать. Ничто другое не удерживало его, ведь семьи у него никогда не было…
Когда бандитов судили, и не только за изготовление фальшивых бумаг – на их счету было несколько убийств, – Копылов, как и все, получил большой срок. Было доказано, что одно убийство совершил лично он: изготовил и подмешал в еду яд. Да и сам Копылов этого не отрицал. Он был отправлен во Владимирскую каторжную тюрьму, и через пять лет умер там. Вроде бы от язвы желудка, но сам Борис Аристархович до последнего твердил, что его отравили мышьяком…
Итак, химик-самоучка, знаток изготовления ядов и фальшивых денег Борис Аристархович! Данные картотеки не разочаровали Петрусенко. С небольшими отклонениями у них совпадало всё: возраст, рост, комплекция фигуры, цвет волос… Хотя вряд ли в городе найдётся человек, который бы лично встречал Копылова. Борис Аристархович и не был никогда в Харькове. А на каторге… Это было так давно, так далеко, да и мало кто дожил до наших дней. Но всё же Викентий Павлович порадовался внешнему совпадению. И стал отращивать бородку – Копылов всегда носил такую.
Первым его спросил Дмитрий:
– Я не понял, дядя? Ты просто бриться ленишься, или что-то задумал?
– Ленюсь, вестимо.
– Ну-ну…
Митя хмыкнул и взял его под руку. Они вместе вышли утром из дому и ещё не дошли до перекрёстка, где должны были разойтись в разные стороны.
– Давай, рассказывай.
– Тогда пошли ко мне, – предложил Викентий Павлович. – Я позвоню Андрею, скажу, что отвлёк тебя по делу. Посоветуемся, а там и Троянцу расскажем.
С первых же фраз Дмитрий уловил главную суть и восхитился:
– Да, дядя, это только ты мог такое придумать! Как в старые времена! Вот только тогда ты был моложе…
– А сейчас мой возраст мне как раз на руку! И согласись, дорогой: никто кроме меня не сыграет эту роль. И типаж никому не знаком, и опыта такого нет ни у кого. Да и таланта.
Петрусенко засмеялся, пафосно разводя руками.
Потом уже втроём – Кандауров, Троянец и Петрусенко, – вновь всё детально обговаривали. Как Викентий Павлович и предполагал, Андрей Фёдорович попробовал предложить другую кандидатуру для внедрения в банду. Петрусенко только махнул рукой:
– Ты и сам понимаешь, Андрей, что никого другого они к себе просто не подпустят. А откладывать нельзя. Взрывчатка – у них, и мы не знаем, что и когда там планируется. Но против моей истории Брысь не устоит, вот увидишь. Это же сказка, а не легенда! Прошу прощения за тавтологию.
«Легенда» и в самом деле была необычная и очень для бандитов привлекательная. От Шуры Величко они должны получить информацию: покойный Кролик – Леонид Величко, – договаривался с Борисом Аристарховичем Копыловым об изготовлении фальшивых денег. Договаривался тайком от подельников-бандитов. В своё время дело о фальшивомонетчиках было громким, кто-то наверняка вспомнит. А что Копылов умер – вряд ли кому-то известно. Но если вдруг… Что ж, ошибочка вышла, вот он, жив. И не просто согласен взяться за старое – всё у него уже продумано и готово.
– Нужно домик Борису Аристарховичу «приобрести», – сказал Викентий Павлович. – Помнишь, Андрюша, дело Бурлаки? Три года назад:
– Как же забыть, – кивнул Троянец. – Допился, мерзавец, соседа зарубил, мать-старуху, пытавшуюся остановить его, убил, а потом сам повесился. На Журавлёвке жил.
– Да, там, недалеко от плотины, у реки. Место глухое. Дом старый остался без хозяев. Думаю, вряд ли кто-то купил его даже по дешёвке, люди такого боятся. А Борис Аристархович наш – человек не суеверный… А, Митя? Узнай. И пора Шуре Величко возвращаться в город.
Парнишка всё ещё оставался в спортивном лагере. А чтоб бандитам не пришло в голову там его навестить, в этот же лагерь отправили на тренировку сборную команду милицейской школы. Синяя форма курсантов, наводнивших корпуса и площадки лагеря «Рекорд», была для уголовников настоящим стоп-сигналом. Но теперь пришло время Шуре вернуться в город. Однако сначала Викентий Павлович сам съездил в спортлагерь, чтобы встретиться с ним. Разговор был долгий и обстоятельный. Кое-что они даже прорепетировали. Посмеялись. Прощаясь, уже серьёзно Петрусенко сказал:
– Тебе будет страшно, мальчик мой. Не надо этого стыдится. Бандиты люди непредсказуемые и опасные, им убить человека легче, чем тебе мяч в сетку забить. Не старайся скрыть свой испуг, чем натуральнее он будет – тем лучше для тебя. Поверь мне, когда разговор уже пойдёт, ты успокоишься. Вот тогда – играй свою роль. Импровизируй по ходу. Актёрские способности у тебя есть, я вижу.
– А что потом? – спросил Шура.
– Как только ты выведешь Брыся на меня, твоя роль закончится. Мы не станем тобой рисковать. Уедешь куда-нибудь подальше, на соревнования футбольные, чтоб это выглядело совершенно естественно. Ну а потом, когда вернёшься, всё будет закончено, я уверен.
Светло-русая бородка Викентия Павловича уже приняла нужную форму, когда, наконец, и внук обратил на неё внимание. Последнее время Володя почти не встречался с дедом. Миша и Серёжа уехали, а он целыми днями пропадал в школе – с другими ребятами расчищал и ремонтировал подвал. А вечерами там же играл шахматные турниры на уже оборудованных досками столиках. Очень увлёкся. А то прибежал пораньше, уселся за стол ужинать вместе с дедом, и вдруг заметил.
– Здорово, дед! Тебе идёт! Вроде шкиперской, но не совсем.
– Профессорская, – пошутил Викентий Павлович. – Всё-таки я преподаю в институте, нужно же выглядеть солидно.
Внук удовлетворённо кивнул. А Викентий Павлович улыбнулся, вспомнив, как совсем недавно Володя спрашивал его: «Ты сам никогда не был разведчиком?» Его тревожило напряжённое молчание жены. Сомнений не было: она догадывается о многом. Но не спрашивала – ни мужа, ни Митю. Но в тот вечер, пожелав спокойной ночи Мите и Леночке, погасив настольную лампу в Володином закутке, Людмила Илларионовна ушла на веранду. Какое-то время там тихонько позвякивали чашки – она их мыла, расставляла. Потом наступила тишина, но жена не возвращалась в комнату. Вздохнув, Викентий пошёл к ней. Людмила сидела на стуле, сложив на коленях руки. Молчала. Чуть улыбнулась, когда он наклонился, коснулся губами её щеки. Он взял второй стул, присел рядом, обнял за плечи.
– Что ты молчишь? Спроси, в конце концов, о моей бороде.
– Только не отвечай мне так, как Володе.
– А чем плох ответ? – попробовал пошутить Викентий. – Хочу быть похожим на профессора. Всё же преподаю в институте.
– Викентий!
Людмила с насмешливой укоризной склонила голову, не отводя от него взгляда.
– И как это ты обо всём всегда догадываешься? Кто из нас двоих всю жизнь сыском занимается?
Он улыбнулся, глядя ей прямо в глаза.
– Знаю, Люсенька, ты всегда понимала меня с полуслова.
– И с полувзгляда, – улыбнулась она в ответ. – И сейчас вижу: собираешься изображать кого-то. И не в институтском драмкружке.
– А где же? Не сомневаюсь, у тебя есть версия.
– Вы с Митей последнее время говорите о банде Брыся. И он ею занимается… Ох, Викеша, боюсь я. Это же страшные бандиты! Неужели ты хочешь туда, к ним?..
– Ты мой личный непревзойдённый сыщик… – Викентий с нескрываемой нежностью смотрел на жену. – Не бойся, мне ведь не впервой играть роли и влезать в самые осиные гнёзда. Помнишь? В Саратове я очень успешно изображал бывалого шкипера в заведении под названием «Приют». А призраков играл, и не один раз! В рисковых ситуациях, надо сказать… Да и начинал-то как раз с того, что под видом бродяги в банду душителей проник. Помнишь, в Киеве, на Подоле?
– Но Боже мой, это всё было так давно! – воскликнула Людмила. – Ты был тогда молод. Не обижайся, но, уходя из милиции, ты сам сказал: «Я уже не молод». И потом, Викеша, раньше не было таких преступников, как нынче: бесчеловечных и жестоких.
– Убийцы всегда были жестоки, – мягко возразил он. – Но ты права: это новое поколение бандитов особенное. Ведь со старой преступностью мы справились, прежних банд и бандитов не осталось.
– Но власть сама породила этих, новых! – У Людмилы горячо заблестели глаза, голос стал жёстче. – Раскулачивание, разделение на классово-чуждые элементы, прошедшие процессы… Ты ведь не станешь отрицать, что новые преступники – вот эти изгои? И жестокость их – ответ на жестокость к ним?
– Не стану. Часто именно из этих деклассированных элементов и составляются новые банды.
– Вот и ты говоришь: «деклассированные», – горько дрогнул голос Людмилы. – А мы сами кто? Согласись, если бы не твоё личное знакомство, а, может быть и дружба с Артёмом, что было бы с нами? Мы с тобой дворяне, Елена – княжна, Митя служил в Добровольческой армии…
– Тут ты совершенно права. Мы с Артёмом встречались всего три раза, но наши отношения и правда можно назвать дружбой. И это сыграло роль в нашей судьбе. Есть, конечно, и другие факты. Моя репутация, ты это не учитываешь? То, что Леночка и Митя спасли Колю Кожевникова, а он человек тоже влиятельный. То, что Елена росла и воспитывалась в семье человека простого, из крепостных, а о своём княжестве узнала, уже встав взрослой… – И, видя, что Люся упрямо качает головой, улыбнулся, прижав её крепче к себе: – Согласен, это всё как бы прилагается, главное – мнение Артёма. Какой, всё-таки, это был влиятельный и уважаемый всеми человек! Семнадцать лет, как нет его в живых, а с его словом считаются. Уверен: Сталин помнит его мнение, в том числе и о нас.
– Я слышала, он взял себе в семью сына Артёма?
– Да, и это о многом говорит…
Викентий Павлович вспомнил того, кто вошёл в историю под своим партийным псевдонимом – товарищ Артём. Как при их первой встрече, в начале 1919 года, в гостинице «Метрополь», он назвал руководителя Советской Украины настоящим именем – Фёдор Андреевич Сергеев, а тот засмеялся: «Надо же, я сам почти забыл это имя, а полиция помнит». Как «товарищ» Артём попросил «господина» Петрусенко помочь расследовать необычную кражу, а Викентий Павлович тут же назвал и вора, и место, где можно того найти. При второй встрече Артём уже называл Викентия Павлович «товарищем». Тогда они встретились там же, в «Метрополе», в самом начале 20-го года, в тяжёлые дни разрухи. Артём делился с Петрусенко своими планами – это были планы одного из руководителей страны. Самолично попросил Викентия Павловича вернуться на службу в советскую милицию…
А третья их встреча произошла в апреле двадцать первого года. Под Донецком, в городке Бахмут, прошёл съезд горняков. Артём возглавлял Всероссийский союз горнорабочих, проводил этот съезд. Возвращаясь в Москву через Харьков, задержался здесь на день. И нашёл время, пришёл к Петрусенко домой. Сначала, правда, зашёл в Управление милиции, но там узнал, что Викентий Павлович немного приболел. Вот и явился прямо в особняк, тогда ещё полностью принадлежащий семье. Неожиданный оказался визит, но очень приятный. Минут сорок говорили они в кабинете, куда Людмила принесла им чай. Вроде бы не долго, а так о многом! Артём рассказал Викентию Павловичу о своей мечте – создать Красный Интернационал горнорабочих.
– Такой Интернационал мог бы охватить шахтёров всего мира. Горняки, они ведь самая организованная часть пролетариата. Я вот только что объездил Донбасс, Юзовку, Макеевку, Дебальцево, в шахты спускался. Сколько проблем у шахтёров ещё нерешённых! И условия работы тяжёлые, и быт неустроенный, и с заработной платой неурядицы… Но это такие стойкие люди, их не купить, не сбить с толку!
И, чуть склонив голову, добавил:
– Есть у нас в правительстве люди, которые очень не хотели бы объединения такой силы. Вот потому это и надо сделать…
Викентий Павлович вспомнил эти слова через три месяца, после гибели Артёма. А ещё они говорили о Мите. Во время предыдущей их встрече, в «Метрополе», Викентий Павлович сам сказал: «Мой племянник ушёл с Добровольческой армией». Артём ответил тогда: «Наша армия выжимает остатки белогвардейцев в Крым, а дальше что? Хорошо бы он вернулся, стал сознательно работать, никто б ему прошлое не вспомнил, не он один такой». Оказывается, Артём этот разговор помнил, и свои слова тоже. С интересом выслушал историю возвращения Дмитрия и Елены. Узнав, что Дмитрию, как недавнему белогвардейцу, не разрешено работать в милиции, хотя у него и образование, и опыт есть, уверил Викентия Павловича: «Это ошибка. Я исправлю её. А чтобы она не повторялась, расскажу вашу историю своему другу Кобе. Сталину. Он как раз народный комиссар рабоче-крестьянской инспекции и член Реввоенсовета, такие вопросы в его компетенции».
В июле, через три месяца, в Москве проходил Третий Конгресс Коминтерна, именно на нём должен был быть избран Совет Интернационала горнорабочих. Но… 24 июля делегаты, во главе с Артёмом, поехали на встречу с шахтёрами Тулы. Поехали на только что построенном аэровагоне – невиданном поезде, развивающем самолётную скорость. Когда возвращались из Тулы в Москву, у Серпухова аэровагон слетел с рельсов. Среди погибших был и Фёдор Андреевич Сергеев – Артём… Через месяц после его гибели улицу Епархиальную переименовали в «улицу Артёма». Митя сказал тогда: «Это потому, что он был в нашем доме». Это была горькая шутка, но кто знает, не была ли в ней доля истины…
Людмила тоже молчала, наверное, как и он, вспоминала. Викентий погладил её плечо, сказал, возвращаясь к началу разговора:
– Да, есть отличие у преступников прошлых времён и нынешних. Жестокость жестокости рознь. Когда к желанию наживы примешивается неуправляемая ненависть и мстительность – это страшно. И ты, Люсенька, как всегда права: обиженных много. Я тоже считаю, что порой жёстко и непримиримо делятся люди на своих и чуждых. Но я вижу и другое. Я вижу цель.
– Цель, ради которой людей заставляют страдать? – Людмила сжала ладони у груди. – Викентий, что ты говоришь! Это же иезуитский постулат – «Цель оправдывает средства»!
– Finis sanctificat media… Знаешь, Люся, во времена иезуитов этот девиз был принят за аксиому. Потом, в другие, как бы гуманистические времена, его подвергли остракизму, и если произносили – только чтоб осудить. А истина, как всегда, посередине. Да, иногда цель оправдывает средства!
– Какая же это цель, скажи!
– Война. Это будущая война, Люся. А именно – подготовка к ней.
Викентий произнёс это медленно, и замолчал. У Людмилы сильно заколотилось сердце, заболела голова.
– Дорогой, о чём ты говоришь? – заглядывая мужу в глаза, изменившимся голосом спросила она. – Почему война? Вот и Коля Кожевников говорил об этом…Мы ведь с Гитлером, всё-таки, подписали пакт о ненападении…
– Не обольщайся. Война будет. Я совершенно уверен, вижу, что правительство тоже в этом не сомневается. А какая у Гитлера мощь, представляешь? Какая армия, вооружение, промышленность, которая на всё это работает! Если не собрать всю страну, весь народ в один кулак – не выстоим. Вот и собирают… по-всякому. И даже так, неоправданно жестоко. Убирают, как ты сказала, «чуждый» элемент. Чтоб мы все знали одно: мы – единый народ. Всё нацелено на это: песни, книги, стихи, фильмы. И мы уже чувствуем себя единым организмом. Ты чувствуешь? – Он коротко засмеялся. – Я недавно слушал по радио маршевую песню из кинофильма «Цирк», и знаешь – сам не заметил, как стал подпевать и отбивать такт рукой: «От Москвы до самых до окраин, с южных гор до северных морей, человек проходит как хозяин необъятной Родины своей»… И чувство такое захлестнуло… гордость, бодрость, энтузиазм.
– Война… – протянула Людмила почти шёпотом. – Снова смерть…
Викентий прикоснулся губами к волосам жены. Сын, Саша – вечная их боль. Но Люся сказала «снова», значит думает о внуке. И он ответил ей:
– Пусть Володя идёт по военной стезе, как и мечтает. Знаю, Елена против, и ты хотела бы для него другой профессии…
– У него прекрасные способности к иностранным языкам, – кивнула Людмила. – Французский для него почти родной, а когда взялся сознательно за немецкий – очень быстро овладел. И потом, Викеша, он ведь у нас дипломат! – Она засмеялась нежным гортанным смехом, и у Викентия сжалось сердце: вся любовь к погибшему сыну и растаявшей в заграничном далеке дочери перелилась у Люси на внука. – Найдёт выход из любой ситуации. Володенька думает, что мы с тобой не замечаем, как ловко он увиливает от проблемных ответов! Не врёт, но и прямо не говорит – это надо уметь. Он во многом талантливый мальчик, ему бы гуманитарное образование, или юридическое…
– На войне, дорогая моя, наибольший шанс уцелеть имеет тот, кто лучше к ней подготовлен. То есть – профессиональные военные. Сама знаешь: Praemonitus praemunitus.
– Кто предупреждён, тот вооружён, – повторила Людмила задумчиво. – Но Викентий, ему ведь только тринадцать! Может, война минует его? Начнётся и закончится до того, как наступит призывной возраст?
Как хотелось Викентию успокоить жену, согласиться: да, скорее всего… Но, в отличие от внука, он всегда говорил ей правду. И теперь сказал:
– Увы. По моим расчётам, года два-три мы сумеем удерживать Германию у своих границ. А потом… Нет, быстро всё не кончится, хотя и запоёт скоро вся страна… как там? «И на вражьей земле мы врага разгромим малой кровью, могучим ударом».
– Это песня из того фильма, который вы недавно смотрели? – поняла Людмила. – «Если завтра война»… Вот, значит, почему такое название. Предупреждение…
Они вновь вспомнили фильм, который скоро увидит вся страна. И Викентий Павлович повторил:
– Быть войне, тяжёлой и долгой… Боюсь, Володькины ровесники хлебнут из этой чаши. Так что, сам того не зная, он выбрал самое правильное – стать профессиональным военным, как можно лучше подготовленным к войне.
Разговор оказался долгим. Не заметили даже, как пролетело время. Когда вернулись в комнату, свет был потушен и на втором этаже, и в Володином закутке. Включив настольную лампу, Людмила Илларионовна почти бесшумно стелила постель. И удивилась, когда муж сказал неожиданно:
– Что-то давно не приходила в гости Таня Рёсслер? А, Люся? Надо пригласить её…
Глава 18
На улице Пушкинской уже зажгли вечерние фонари. Но было ещё светло – так, лёгкие сумерки. Гуляло много людей: рабочий день окончился, летний вечер тёплый и долгий, улица в центре города – красивая, с небольшими скверами, где можно отдохнуть… Елена тоже шла медленно, прогуливаясь, хотя у неё была цель. Издали она увидела особняк купца Юма – так до сих пор люди называли один из самых красивых домов на этой улице. Недавно имя Иоганна Юма, много сделавшего в своё время для благоустройства города, вновь вернулось в память харьковчан: год назад улица Мархлевского получила своё первоначальное название, опять стала Юмовской. Особенно этим гордилась Таня Рёсслер. Она даже призналась подруге:
– Я, Леночка, иногда вечерами просто иду на дедушкину улицу, гуляю… Это ведь совсем рядом.
Да, Таня была внучкой знаменитого харьковского купца Юма. С его помощью был запущен водопровод в центральной части города. Проложил он улицы Бассейную и ту, которую назвали Юмовской. И построил дом для своей семьи на Немецкой улице – так тогда называлась Пушкинская. Ещё в самом начале девятнадцатого века Городская дума пригласила лучших иностранных мастеров разных профессий и выделила им эту территорию для заселения. Приезжали иностранцы семьями, большинство были как раз немцами, вот улица и получила своё название. Это потом уже, к столетию поэта, она переименовалась в Пушкинскую… До революции семья Рёсслеров занимала весь особняк – очень красивый, с высоким парадным крыльцом, четырёхэтажный, окна на мансарде обвиты лепным орнаментом с чудесными женскими головками.
Елена издали поняла, что Таня дома. Светилось окно на втором этаже – там теперь была её комната. Когда особняк заселяли, первый этаж отдали под редакцию какой-то газеты, на три верхних сделали отдельную лестницу. Тане было позволено самой выбрать себе комнату, она и выбрала эту – на втором этаже.
Здесь подруги всегда пили кофе. Таня прокрутила в ручной кофемельнице зёрна, заварила крепкий напиток, разлила в чашечки фарфорового сервиза. Лена принесла коробку конфет – зефир в шоколаде, они сидели за столом, болтали. В музыкальной школе уже начались каникулы, но Елена ещё должна немного поработать с двумя учениками, подготовить их к конкурсу юных пианистов в Киеве. А потом – свободна.
– Володя давно просит съездить в Ленинград. Не знаю, сможет ли Митя, так хотелось бы вместе. Но даже если и нет, поедем вдвоём. Как раз время белых ночей. Покажу ему Петерштадт и Китайский дворец, Петергоф с фонтанами, Екатерининский дворец и Александровский парк.
– Я тоже, Леночка, так давно не была и в Ораниенбауме, и в Петергофе, и в Царском Селе. Господи, как хочется поехать с вами! Но у меня – занятия, да ещё и студентов прибавилось. Только в августе отпустят.
– Таня. – Елена чуть отодвинула чашку, посмотрела на подругу серьёзно. – Людмила Илларионовна скучает по тебе, давно не видела.
Таня тут же обрадовалась, всплеснула руками.
– Ой, я с удовольствием! Так люблю у вас бывать. Хоть завтра приду!
– Да, – кивнула Елена. – Именно завтра. Потому что ещё… Митя тоже хочет тебя видеть. Поговорить об одном деле. Знаю, будет просить тебя помочь…
У Тани округлились глаза, и от этого искреннего удивления её лицо стало совершенно молодым, даже детским. Елена не удержалась, улыбнулась, а Таня вдруг воскликнула:
– Я догадалась, Леночка, догадалась! – Тут же зажала себе рот ладонью и быстро заговорила, теперь почти шёпотом. – Это из-за нового студента! Такой угрюмый, нелюдимый, я сразу подумала, что он не похож на других. Он финн, коммунист, а в Финляндии компартия ведь запрещена. Вот этот Арво в тюрьме там сидел, а теперь сюда приехал. У нас знатоков финского языка нет, но он хорошо говорит по-немецки, вот его ко мне и определили. У меня от него мурашки по коже, взгляд такой тяжёлый. Это из-за него? Он не тот, за кого себя выдаёт?
– Танечка, ты всегда была слишком мнительной, и фантазёрка… Но знаешь, почти догадалась. – Лена даже удивилась, насколько Таня попала близко к цели. В объекте ошиблась. – Только я тебе не стану ничего говорить. Это Митина компетенция, от него всё узнаешь. Завтра. Да, вот ещё что… На этом разговоре будет один человек, тоже тебе знакомый. Николай Кожевников.
– Да? – Таня помолчала, потом растерянно призналась. – Леночка, я его побаиваюсь.
– Это ещё почему? – Лена даже рассмеялась. – Ты и видела-то его у нас мельком, почти не говорила.
Это в самом деле было так. Кожевников любил бывать у своих друзей, но получалось это не часто. Долгие поездки, напряжённая работа… За все годы раза три или четыре он пересёкся с Татьяной в гостях у Петрусенко и Кандауровых. И каждый раз Таня, испытывая неловкость, торопилась уйти. Она знала: обстоятельства гибели Саши Петрусенко напрямую связаны со спасением Кожевникова. Потому боялась даже встретиться взглядом с этим человеком: вдруг ему увидится в её глазах укор. Да и просто он её смущал. И теперь она растерянно смотрела на подругу, качая головой:
– Я не знаю почему… Он такой серьёзный, такой взрослый. Не смейся! Я знаю, мы тоже не девочки, но Кожевников… он ответственный работник.
Лена с улыбкой смотрела на Таню, у которой полыхали щёки.
– Танечка, – воскликнула с весёлым удивлением. – Коля моложе меня. И всего на четыре года старше тебя.
– Разве?
Таня смущённо пожала плечами, улыбнулась.
– Он к тебе чудесно относится. Да, да, – кивнула Елена. – Он знает, как ты любила Сашу, он и сам его любил. Знаешь, последний раз, когда вы у нас встретились, и ты ушла, Коля сказал: «Такая чудесная, красивая женщина. Как жаль…»
– Он пожалел меня, потому что я одна?
– Ты знаешь, – Елена смотрела на подругу задумчиво, – мне показалось, что он хотел сказать: «Как жаль, что она ушла, что мы с ней так толком и не знакомы».
– Это твоя фантазия!
Таня быстро встала, отошла к столику в углу заварить новую порцию кофе. Лена смотрела на склонённую темноволосую, в кудрявых локонах головку подруги с нежностью. Она не стала говорить, что взгляд Николая Кожевникова, обращённый на уходящую Таню, не раз казался ей ласковым и заинтересованным.
Усадив Таню на диван, Дмитрий поставил напротив свой стул. А вот Кожевников сразу устроился рядом с ней. Она и сама удивилась: её это не смутило, не показалось неловким. Наоборот – стало спокойно, свободно. Может быть оттого, что вчера весь вечер вспоминала слова Леночки…
Сама Елена и Людмила Илларионовна на разговоре не присутствовали. Конечно, они знали о чём пойдёт речь, но Людмила Илларионовна решила:
– Таня должна почувствовать насколько серьёзное у неё поручение. А мы с тобой для неё слишком свои, близкие, можем сбить с толку. Пусть будет разговор в домашней обстановке, но конфиденциальный…
Дмитрий не стал ходить вокруг да около, сразу заговорил о сути.
– Дело в том, Таня, что в нашем городе действует агентура гитлеровской разведки. Мы знаем об этом точно, и знаем – кто. Так получилось, что и ты этого человека знаешь. Это большая удача, ведь ты наш друг. А значит, можешь помочь. Возможно этот человек тебе симпатичен…
«Нет, – хотела воскликнуть Таня, – совсем наоборот!»
Но не успела. Николай Кожевников подхватил, улыбаясь:
– Он и в самом деле хорош собой, этот Хартман. И обаятельный, и весёлый.
Таня задохнулась от неожиданности, подняла на Кожевникова растерянный взгляд. Он, увидев её смятение, поддался к ней и уже серьёзно сказал:
– Позвольте, Татьяна Людвиговна, я кое-что расскажу вам. На заводе, где я работаю, есть секретное производство. Секретное, конечно, условно. В городе знают, что мы разрабатываем новый танк и скоро начнём эти танки выпускать. Ясное дело, секрет не в этом. А в том, что это за танк, какова его конструкция и… многое другое. И если вражескую разведку что-то в Харькове интересует – понятно что.
Татьяна уже пришла в себя. Она поверила, странно было бы ей не поверить Мите, да и этому человеку, Николаю Кожевникову. А он продолжал рассказывать:
– Одна, как минимум, попытка завладеть документацией на танк, уже предпринималась. Она получилась, но цель не была достигнута. Не стану вдаваться в подробности… Главное – настоящий «секретный» танк так и остался неразгаданным. И мы теперь знаем, через кого Хартман многое узнавал. Это – одна молодая женщина, работница специального конструкторского бюро, у Хартмана с ней связь… личного характера. То есть, близкие отношения. Настолько, что эта женщина считает себя его женой…
Таня беспомощно оглянулась, словно искала Лену. Потом повернулась к Мите – на Кожевникова ей смотреть было неловко. Дмитрий кивнул спокойно, сказал:
– Эту женщину он обманывал самым бессовестным образом.
О Гюнтере Хартмане оперативной группе было уже довольно много известно. И о его любовнице Ольге Зотовой, чертёжнице КБ-24 при Танковом отделе завода. Хартман убедил женщину скрывать их связь, но она доверилась своей старшей сестре. Сёстры жили раздельно. Ольга, мать-одиночка с трёхлетним сыном, в частном доме, оставшемся от родителей. Сестра с семьёй – в полученной от завода квартире. От неё и узнали: Ольга уверена в любви Гюнтера. Он – коммунист-патриот, собирается вскоре нелегально вернуться на свою родину, бороться с фашизмом. Потому и скрывает свои отношения с Ольгой, боится за неё и мальчика. Уверил, что гестапо, если узнает о том, как она ему дорога, может даже здесь, в Союзе, достать её. Она, Ольга, его жена, и в лучшие времена, когда с Гитлером будет покончено, они оформят свои отношения…
– Похоже, эта женщина не догадывалась, что выбалтывает секретные сведения врагу. Скорее всего, она даже не понимала, что именно рассказывает ему. Например, об отправке документации на танк в столичное министерство обороны, в специальном почтовом опломбированном вагоне. Умелый агент так направит и построит разговор, что неопытный собеседник даже не поймёт, что рассказал…
– Но Митя! – Таня посмотрела прямо в глаза Дмитрию, сжала руками его ладонь. – Ты уверен в том, что говоришь? В том, что Гюнтер, именно Гюнтер Хартман немецкий шпион? Так ведь ты хочешь сказать?
– Не сомневайся. Иначе этого разговора не было бы.
Так же порывисто она повернулась к Кожевникову, и он улыбнулся ей, как улыбаются старому другу.
– Давно хотел сказать вам… Мы оба – и вы, и я, – не просто друзья этой семьи. Мы тоже частица её. И одна из самых крепких нитей, связывающих нас, – любовь к Саше. Память о нём.
Таня прерывисто вздохнула, словно всхлипнула, и Николай ласково обнял её за плечи.
– Вот потому, Танечка, мы и рассказываем вам то, что составляет государственную тайну. Но не тайну для этой семьи. А значит – и для меня, и для вас. И не надо винить себя в том, в чём нет вашей вины. Тот, кого мы пока ещё называем «Гюнтером», умеет кружить головы. Думаю, и этому его специально обучали.
Увидев, что щёки Татьяны вспыхнули, Николай грустно улыбнулся.
– Я когда-то знал женщину, любил её. Она помогла нам с Митей разоблачить немецкого шпиона. Нет, не сейчас – давно, в Первую мировую. Подозреваю, что она мучилась своей виной за связь с ним. Но ни в чём виновата не была! А вот же, ушла с командой медсестёр на самую фронтовую линию, в бараки тифозных солдат. Я искал её, а нашёл, когда она уже умерла, заразилась…
Дмитрий знал, что Николай не мог забыть медсестру Валю Акимчук из того самого харьковского госпиталя, где он, юный солдатик Коля Кожевников, залечивал боевые раны. Да, именно один случай, на который медсестра обратила внимание и о котором рассказала Николаю, очень помог им тогда. А потом молодая женщина узнала, что её любовник, пусть и бывший, – германский шпион… Дмитрий всегда подозревал, что Николай помнит Валю Акимчук. Не женился ведь за столько лет. Правда, и жизнь у него напряжённая – большие дела, постоянные разъезды…
– Вы, Николай Степанович, хотели о чём-то попросить меня? Я должна что-то сделать?
Татьяна уже спокойно и внимательно смотрела в глаза Кожевникову. Он мягко улыбнулся.
– Просто Николай… Да, хочу попросить. Но вы ничего не должны. Это ведь просьба. Захотите…
– Захочу, – кивнула она. – Но… Николай, я немка! Будет ли мне доверие? Речь ведь о немецком шпионе, я правильно поняла?
– Помнишь, Таня, – вмешался Дмитрий, – когда в октябре восемнадцатого Харьков оставляли австро-германский войска? А у вас в доме была вечеринка, мы говорили об этом, и я тебя спросил: «Ваша семья не собирается уходить с немецкими войсками на историческую родину?» Что ты мне тогда ответила, не забыла?
Таня прикусила губу. Как она могла забыть тот вечер, когда в их доме собралась молодёжь, её друзья! И Митя там был, и Катенька Петрусенко, и Саша… Играла музыка, танцевали – молодые, наивные… Надеялись на то, что царь и его семья не расстреляны, живы… Последняя вечеринка, больше таких праздников не было…
– Да, Митя, я сказала: «Нет, мы никуда не уедем. Мы давно уже русские немцы»… Кажется так.
– И я помню эти слова. Так и отношусь к тебе, и все мои товарищи тоже.
У Тани блеснули глаза, она повернулась к Кожевникову:
– Говорите же, что я должна сделать?
– Хартман ухаживает за вами? – спросил Кожевников.
– Да.
Дмитрий с радостью отметил, что Таня не покраснела, не сконфузилась. Ответила спокойно и пояснила:
– Да, он выделяет меня. Оказывает знаки внимания.
– Я бы удивился… Таня, найдите возможность как-нибудь, словно бы случайно, в разговоре, упомянуть, что знаете меня. И не просто знаете – дружны.
– Откуда же? Что я должна сказать?
– А вы скажите, что мы уже много лет часто бываем в одной компании. Я же знаю, ваш отец был инженером на моём заводе. И до революции, и в двадцатые годы. Одним из ведущих специалистов. У нас до сих пор помнят Людвига Фридриховича. Подумайте, кто из старых друзей отца и сейчас связан с заводом? Не работает уже, конечно, но в общественной жизни, например, участвует…
– Так Сергей Андрианович, – сходу воскликнула Татьяна. – Верескаев!
– Ну как же, знаю, – подхватил Кожевников. – Бывший ведущий конструктор, чудесный человек.
– Я и в самом деле иногда бываю в гостях у его семьи.
– А я вот нет, – вздохнул Николай. – Но Хартман об этом не знает. Главное, он слышал обо мне – это несомненно. И фигура для него я очень интересная.
– Он будет просить меня познакомить его с вами?
– Почти наверняка… Но! – Кожевников поднял палец, покрутил им многозначительно. – Делать мы этого не станем. Задача другая… Таня, вы скоро его увидите?
– Завтра у нас занятия, – сказала Таня. – Он их не пропускает.
– Отлично, просто отлично!
Кожевников вскочил, прошёлся по комнате, потирая руки. Снова сел рядом на диван – близко к ней, заглянул в глаза. Таня легко улыбнулась ему. Ей теперь самой было странно: как же она могла «побаиваться» Кожевникова… Николая. Считать, что он суровый, неприязненный. Глупая! У него такой проникновенный взгляд, прозрачные, чистые глаза…
Николай и Дмитрий заранее продумали разные варианты операции с Хартманом, потому план в голове у Кожевникова возник мгновенно, но не на пустом месте.
– Танечка, я вас приглашаю на вечер в заводской Дом культуры. Он как раз послезавтра. Будет очень удачно, если вы именно завтра сумеете перед Хартманом упомянуть обо мне и об этом приглашении.
– Скажу обязательно. Я… я придумаю, как. Но что дальше будет?
– А мы сейчас обговорим варианты вашего разговора. Он может повернуться по-разному, но три момента должны непременно случиться. Первое: вы скажите, что я последние дни очень занят и озабочен. Готовлюсь везти новый танк на испытательный полигон, буквально на днях. Второе: вы, Таня, знаете, где этот полигон. Скажем, весной я брал вас с собой на этот полигон, вроде как на экскурсию, по-дружески. И третье: Хартман будет проситься с вами на вечер. Уверен, он станет – в надежде познакомиться со мной. Но мы с вами разыграем перед ним небольшую пьеску…
В сквере перед входом и на крыльце толпились люди – весёлые, нарядные. Из распахнутых дверей доносилась музыка, это в вестибюле Дома культуры играл духовой оркестр. Через полчаса все уже рассядутся в зале, где начнётся торжественное собрание: будут чествовать и награждать лучших рабочих, передовиков и стахановцев. Потом – концерт заводской художественной самодеятельности. А после – танцы в этом просторном вестибюле, под духовую музыку. Впрочем, довольно много пар уже и сейчас кружились по залу. Таня Рёсслер и Гюнтер Хартман тоже зашли вовнутрь, и он предложил:
– Пойдёмте к буфету. Хотите мороженого?
– Нет.
Таня покрутила головой, не столько отказываясь, сколько оглядываясь вокруг. И Хартман тут же догадался:
– Ждёте своего кавалера? Что же он опаздывает?
– Я же вам говорила, Гюнтер, Николай мне не кавалер. Просто друг.
– Не поверю, что вы ему не нравитесь. Этого просто не может быть.
Она взглянула на него из-под опущенных ресниц, быстро улыбнулась. И сама удивилась, насколько естественный и многозначительный получился этот взгляд. Словно сказала: «Что ж, не верьте. И будете правы». А Гюнтер добавил:
– Вот вы рассказывали, что даже на полигон с ним ездили. Не стал бы в такое место ответственный сотрудник приглашать постороннюю женщину.
И тут же картинно вздохнул, сказал с весёлым пафосом:
– Могу же я поревновать вас, Татьяна, хоть немного!
Таня засмеялась, погрозила ему пальчиком и повела рассматривать картины художников заводской изостудии. Она поняла, что последняя фраза должна как бы увести разговор в сторону его заинтересованности полигоном. Так она и сделала – забыла, заговорила о другом. Но обрадовалась: он запомнил, всё запомнил, что она рассказывала.
Вчера она на занятии задала тему разговора: моя работа в Советском Союзе. Урок прошёл весело, все хотели рассказать, даже те, кто ещё совсем плохо говорил по-русски. У Гюнтера получалось чуть ли не лучше всех, и он толково описал стройку, дома, которые уже скоро будут сданы. Татьяна похвалила его и, между прочим, упомянула, что да, дома эти очень хорошие, особенно тот, который предназначен для руководящих работников завода.
– Мне говорил один мой друг. Он тоже там получает квартиру, вот ходил смотреть и мне рассказывал. Такие квартиры удобные, уютные…
После занятия Гюнтер дождался её, пошёл провожать. Пока они весело болтали о разных пустяках, Таня всё время думала: может она неправильный ход сделала, может не ту фразу сказала? Уже почти решила сама начать разговор о Кожевникове, как австриец сказал, слегка сжав её локоть:
– Я рад, что вашему другу понравилась квартира в нашей новой стройке… Так это называется?
– Новостройка, – кивнула Татьяна. – Очень понравилась.
– Вот только я не буду рад, если он там поселится не один… Или он женат?
– О чём это вы, Гюнтер? – наивным тоном спросила Таня. – Николай не женат, у него такая работа напряжённая, говорит – некогда. Да вы наверное слышали о нём, раз строите дома для завода. Кожевников Николай Степанович.
– Слышал, серьёзный руководитель. – Гюнтер приподнял бровь. – Для вас он, значит, просто Николай? Не отрицайте, это о многом говорит.
Дальше разговор покатился по той дорожке, которую они с Кожевниковым заранее «проторили». Гюнтеру, похоже, было очень интересно, потому он попросил Таню ещё погулять. Она охотно согласилась. Они присели на скамейке в сквере, где она увлечённо продолжала рассказывать. Как раз о том, как Кожевников весной пригласил её посмотреть испытательный полигон.
– Разве это не далеко? – «удивился» Хартман.
– Вовсе нет! Под Чугуевым, это у нас в области такой город есть. Мы ехали на его машине, довольно быстро добрались.
Николай Кожевников подробно описал ей путь на полигон, и теперь она, смеясь, рассказывала, как проезжали мост через речку Роганку.
– Такое забавное название, – смеялась Таня. – Мне сначала показалось «Поганка», вот я и запомнила. Скоро он снова туда поедет. Очень переживает.
И, отвечая на его вопрос, «проболталась»: новый танк готовится к испытанию на правительственном полигоне под Москвой, сам товарищ Сталин будет принимать его! Потому он должен безупречно показать себя на местном полигоне. Николая очень торопят, он жаловался ей, что ещё бы месяц нужен, но этого времени ему не дают.
Гюнтер всё-таки купил пирожное и лимонада, усадил Таню за столик у буфетной стойки. Она не скрываясь села так, чтоб был виден вход. Стоял весёлый гомон – люди уже группами заполняли вестибюль, проходили дальше в зрительный зал. Таня пару раз глянула на часики, и тут увидела Кожевникова. Он стоял в вестибюле, нетерпеливо оглядываясь, с ним, чуть поодаль, – ещё два человека.
– О, – воскликнула она, – вот и Коля!.. Николай, – поправилась, смутившись и быстро глянув на спутника. – Подождите, Гюнтер, я сейчас.
Она почти подбежала к Кожевникову, и он обрадовано взял её за руку. Быстро заговорил.
– Вижу, он здесь. Ну что, Танечка?
– Всё, как вы говорили. О вас расспрашивал.
– О полигоне?
– Да, да! И про мост особенно. Вы как в воду глядели!
Кожевников и Дмитрий вчера, обсуждая дорогу на полигон, решили, что особый интерес должен вызывать мост через неширокую речку Роганку. Под мостом – мелководье, камни, сам мост хоть и крепкий, но деревянный. И место пустынное: до ближайшего посёлка Рогань далековато, колхозное поле – в стороне. Когда Хартман стал интересоваться, не трудно ли перевозить технику через такой мост, Таня доверительно рассказала ему, что мост в самом деле проезжать приходится осторожно, медленно – Кожевников по пути на полигон жаловался ей на это. И сказал, что вскоре будут строить новый капитальный мост…
– Улыбайтесь, Таня, улыбайтесь. Вы рады меня видеть.
Кожевников держал её ладонь, легонько поглаживал.
– Я и правда рада. – Ей вовсе не приходилось притворяться. – Вот только переживаю за вас. Ведь что-то готовится?
– Да, Танечка. Я вам сейчас скажу, и вы встревожитесь, нахмуритесь. Так, чтобы Хартман видел… Скажите ему, что я не смог остаться. Получена срочная телеграмма из Москвы. Через неделю танк должен быть на Подмосковном полигоне, где соберётся высшее военное руководство страны. Если испытания пройдут успешно – танк сразу поставят в производство. Поэтому прямо сегодня, сейчас, я возвращаюсь на завод, чтоб готовить танк к отправке. Испытаем его здесь и повезём в Москву. Время не терпит, и уже рано утром я должен выехать вместе с танком на Чугуевский полигон… Вот-вот, вы озабочены и немного сердиты на меня – пусть Хартман это поймёт.
– Нет, я не сердита, а обеспокоена! Я переживаю за вас… Николай, я в самом деле переживаю! Ведь это же опасно? Вы ловите его «на живца»?
– Таня, я восхищён вами!
Читать бесплатно другие книги:
