Сделай это нежно Роздобудько Ирэн

Достает он из кармана какую-то бумажку, читает вслух:

– «Нет правды на свете, сынок. Расти и будь здоров. А отец твой – прокурор. Помни это. И отомсти за поруганную честь твоей бедной мамочки…» А ниже – и адрес, и имя отца моего. Пошел я по тому адресу… А он уже – ого-го! – в депутатах! Не дотянешься. Поэтому решил я так: папаша – прокурор и депутат, так я ему хороший подарочек сделаю: стану вором. А потом это все обнародую. Вот как сейчас! И повешусь в тюрьме! Чтоб знал! Чтоб все знали!

– Ой-ой-ой, вот горе-то какое, бедная деточка! – всхлипывает ограбленная гражданка. – А когда тебя мать бросила?

– Да тридцатник лет назад… – говорит вор.

– Тридцатник… Это какой же год? – напрягается гражданка, что-то подсчитывает и вдруг вскрикивает истошно: – Ой!

Дергается маршрутка на льду, и толпа дергается в сторону гражданки, мол, что произошло.

А она глаза закатывает и заводит, как лирник в подземном переходе:

– Ой, люди добрые… Как в город я приехала – о-ё-ёй… Безграмотная, бесприютная…

Встретила его на улице – вылитый Хуан Карлос! О-ё-ёй… Ехал он в машине. Остановился рядом со мной, говорит: не танцуете ли вы, девушка, в ансамбле Вирского – очень у вас хвигура ладная… Нет, говорю, я на камвольно-прядильном. «А не хотите ли вы пообедать со мной, а там решим, что с вами делать». Повел в ресторан. И взял меня к себе в секретарши. Кохве ему варить. И такого кохве наварила, что домой стыдно было возвращаться. Говорит мне: «Ну, прощай, моя милая! Женат я и партейный. Иду на повышение…» Денег дал. Я эти деньги потом в пеленках оставила. И пошла к реке глубокой… о-ё-ёй…

Зарыдала.

А потом продолжает спокойным таким голосом:

– Спасли меня. Стала я модельером. Квартира у меня. А детей Бог больше не послал. А сыночка я потеряла.

Всхлипывает вор, спрашивает:

– А как вас зовут?

Всхлипывает гражданка, отвечает:

– Зовут просто – Мария…

Заглядывает вор в ту бумажку, что на квитанцию почтовую похожа, и говорит:

– Точно – Мария. Здесь подпись – «Мария». Мама… Мама, я нашел тебя!

Гражданка и вор бросаются друг к другу.

Вызволяет его гражданка от пут, сажает сыночка рядом с собой, сгоняя девушку-студентку. Да та и сама место уступает – надо же такому быть: мать нашла сына.

И – падает на парня в очках.

– Корова, – говорит парень.

– Козел, – говорит девушка.

Трогается маршрутка и через мгновение тормозит: до следующей остановки добрались.

Открывает Серафим двери – никто не выходит. А в салон лезет беременная.

Опять поднимается неистовый шум.

– Пропустите беременную!

– Есть свободное место?

– Беременная – а туда же!

– Всем ехать надо!

– Подвиньтесь!

Беременная с ошалевшим видом проталкивается между людьми.

Падает на сиденье, командует, поддерживая живот:

– Гони в больницу!

– Ни фига себе! Это не такси… – присвистывает мужчина.

– Посмотри, какая пробка на дороге. Здесь хоть такси – хоть не такси, результат один, – говорит гражданка и обращается к беременной: – А ты что – раньше не могла позаботиться?

– Ой! Ой! Ой! – визжит беременная.

И снова подают свои голоса пассажиры:

– Сейчас родит, ей-бо!

– Гони в больницу!

– Какая больница, мне на работу!

– Какая работа – пробка часа на два. Не меньше…

– Ну так какая же тут больница?

– Граждане, есть среди нас врачи?!

– Воды, воды ей дайте!

– У кого есть вода??

– У меня… пиво… Вот…

– Люди, вы что, с ума сошли, зачем ей пиво??

– Вызовем по мобилке «скорую»!

– Какая «скорая»? Сюда и велосипед не проберется…

Беременная перестает кричать, говорит спокойно:

– Попустило…

Все облегченно вздыхают.

Можно ехать дальше.

С сиденья как ошпаренный подхватывается мелкий клерк, вертит головой, дует на замерзшие окна:

– Где мы? Где? Институтскую проехали??

– Какая Институтская? Мы и двух остановок не проехали! – объясняют ему со всех сторон. – Пробка!

– Как – двух? – смотрит на часы клерк. – Только две? Не может быть!

Вскакивает с места, мечется, зажатый с обеих сторон, рвется к окну:

– Выпустите меня отсюда! Выпустите меня! Убили! Зарезали! Замуровали, демоны!

И снова раздается в салоне хор голосов:

– Вот бедняга!

– Наверное, боится увольнения!

– Вставать надо раньше!

– Его проблемы…

– Да он сейчас сойдет с ума…

– Дурдом!

– Человеку плохо!

– Может, у него клаустрофобия…

Надергавшись в давке, клерк обмякает, его подхватывают, усаживают на место.

В печали трогается с места маршрутка: десять метров за две минуты…

Парень падает на девушку.

– Козел, – говорит девушка.

– Корова, – говорит парень.

– Как я вас всех ненавижу! – шепчет девушка. – Слышите? Я вас ненавижу… Ваше жлобство. Ваш запах. Особенно после дождя, когда от шерстяных кофт и мохеровых беретов пахнет старыми овцами! Эту толкотню! И вашу ничтожность, когда вы оказываетесь на желанном месте у окна. И замираете с тупым выражением, будто за миг до этого не орали, как бешеные… Ваши разговоры. О ценах, политике, шмотках. Хоть бы когда-нибудь-хоть-что-нибудь-хоть-кто-нибудь о чем-нибудь другом рассказал! Поэтому у меня в ушах наушники! Хотя я и себя ненавижу! Ведь так же сражаюсь за место у окна. И безумно хочу спать. Я знаю, что завтра и послезавтра и много дней спустя будет одно и то же, пока я сама не надену мохеровый берет, который будет пахнуть старой овцой…

Парень улыбается, достает из ее ушей наушники, декламирует шепотом:

– Твое? – говорит девушка.

– Пастернак… – говорит парень.

Парень и девушка медленно приближаются друг к другу.

Маршрутка трогается с места.

Парень падает на девушку.

– Козел… – говорит девушка.

– А ты клевая телка… – говорит парень.

С места снова подхватывается несчастный клерк:

– Мы едем? Или стоим? Мы едем?? Протрите кто-нибудь окна!

– Ага, сичас… – говорит мужчина.

Клерк смотрит на часы, рвет на себе волосы:

– Первый день на новой должности!! Мы едем? Люди, где мы?? – он начинает биться о толпу, как о каменную стену. – Выпустите меня отсюда! Выпустите меня!! О-о-о! А-а-а! Убили! Зарезали…

– Все сидят – и ты сиди! – отвечает агрессивная бабка.

Беременная снова начинает истошно кричать.

– Мы когда-нибудь поедем? – спрашивает женщина.

– И правда, водила, ты хоть скажи, сколько еще стоять?

– Цену повысили, а людей в пробках маринуют! – орут все. – За что платили?

– Убили… зарезали… – стонет клерк.

– Да открой ему дверь – пусть пешком идет… – говорит парень.

Серафим открывает дверь.

Клерк выскакивает на дорогу и тут же лезет обратно.

– Не удалось? – сочувственно говорит мужчина. – Машин на дорогах развелось, как собак нерезаных.

Клерк начинает беспомощно рыдать. Агрессивная бабка гладит его по голове:

– Что у тебя за работа такая, что зарежут? А?

– Заседание у меня. Первое выступление… – всхлипывает клерк. – Всю ночь готовился…

– Заседание? – с подозрением осматривает клерка человек. – А где ты работаешь… гнида?

– А почему вы меня обижаете? – возмущается клерк и добавляет горделиво: – В мэрии.

В салоне зависает напряженная пауза.

Ее пытается разрядить агрессивная бабка:

– Ну, дай Бог здоровьечка! Не зарежут. Мэр у нас хороший. Такая пампушечка… у-тю-тю… Батюшка наш родной, гречку давал, голубок.

– Да тот мэр уже в Эфиопии с маврами у костра скачет! – улыбается парень.

– Все равно – голубок! – не сдается бабка. – Кормилец!

– Так это вы там цены повышаете? – хмурится мужчина, глядя на клерка.

Голоса:

– Они, они! Голубчики, цари небесные…

– Врет он! Разве они в транспорте ездят? Из-за них все движение перекрывают, голубков этих…

– Может, и ездят – спрос изучают!

– Какой спрос?

– А такой: долго ли терпеть будем!

– Точно! Засланный казачок!

– А вот мы сейчас и покажем – долго или нет! Хоть одного замочим! – говорит мужчина. – Вяжи его, братва!

– Где та веревка, которой вора вязали? – говорит его товарищ. – Давай сюда!

– Люди, да вы что? – пугается клерк. – Я там – дирижером работаю…

– Что? Кем? – надвигается на него толпа. – Врет! Каким еще дирижером?

– Ну… я… музыкант… – бормочет клерк.

– Музыканты в переходах сидят! Мочи его, братва!

Люди встали с мест. Угрожающе окружают клерка.

– Удавочку… удавочку возьмите! – подсказывает карманник.

– Точно! Свяжем его – и в мэрию! – подсказывает женщина. – Чем этих несчастных ловить – лучше уж крупную рыбу в заложники взять!

– Стойте! – орет клерк. – Я все расскажу…

– Ну?

– Сейчас, сейчас расскажу, – с отчаянием говорит клерк.

– Ну-у-у?

Клерк решительно встает, настраивается выдать «военную тайну».

Все замирают, слушают:

– Работал я в ансамбле Красной нашей армии. Заслуженный деятель искусств! Потом такие времена настали: пришлось в ресторане играть. В «Дубках», может, знаете, за пятым километром. В снег, в дождь ездил. Хочешь не хочешь – должен. На такси больше уходило, чем зарабатывал… Но держался, потому что рояль там хороший – настоящий «Беккер». Играть на таком одно удовольствие! Ну вот. Играл иногда до утра. Однажды выхожу – Матерь Божья: руки немеют, глаза на лоб лезут, есть хочу, хоть плачь. В голове – туман, потому что раз тридцать на этом «Беккере» «Все будет ха-ра-шо!» лабал. На заказ… Стою на лестнице угоревший. Швейцар наш, Геник, говорит – может, такси тебе вызвать? А какое такси – у меня детей трое: каждую копейку в дом. А вокруг – «мерсы», «ламборджини»… «Все будет ха-ра-шо…»? Ну, бес меня и попутал. Взял я клюшку для гольфа – они у нас там в холле для антуража стояли – и начал по «мерсам» этим лупасить. Ничего больше не помню – пришел в себя только, когда приговор зачитывали: три года с конфискацией. Вот вам и «ха-ра-шо…». На зоне играл в оркестре. Повстречался мне там добрый человек – капитан Птицын, очень музыку уважал. Покорешились. Вышел – ребенка у него крестил. Капитан Птицын – высокого полета был. Года через три встретил его, а он уже охранником в мэрии. Говорит: у нас тут как раз дирижера для хора ищут. Чтобы свой человек был, надежный… Ну, я и пошел… Хор поручили собрать, чтобы на торжествах хорошо пели. Сегодня – первый день. Всю ночь готовился, я ту песню, которая там в почете, впервые должен был исполнять!

Встает клерк в полной сочувственной тишине и начинает напевать:

И так весело в маршрутке становится, так хорошо и тепло у всех на душе.

Подпевают. Агрессивная бабка всем печенье, что для внука везла, раздает…

Благодать…

Но встает со своего места элегантная дама, медленно подходит к толпе, подпевающей клерку, обольстительным движением поправляет воротничок своей шубки, приближается к пассажиру с гитарой – он на последней ступеньке едва держится, эротично проводит ладонью по струнам и говорит, как та Анна из фильма «Место встречи изменить нельзя»:

– Пусть… руки… покажет…

– Баба сердцем видит! – восторженно восклицает мужчина и к клерку-дирижеру обращается строго: – Покажи руки…

Клерк растерянно показывает руки.

Дама придирчиво осматривает руки клерка.

Берет у музыканта гитару, дает клерку:

– Играй!

– Я на гитаре не учился… – шепчет испуганный клерк. – Хоть режьте, люди добрые…

– Не верю! – кричит мужчина.

На заднем сиденье просыпается от спячки артистического вида мужчина.

– Станиславский… – подводит черту он, засыпает.

– Ну, что будем делать?.. – спрашивает первый мужчина.

– Вяжем – и в мэрию! Пусть цены снижают! У нас – заложник!

Голоса:

– Точно!

– Правильно!

– Сколько можно терпеть!

– Берем заложника!

– А еще шляпу надел!!

– Гнида!

– Предатель!

– Везем в мэрию – пусть цены на транспорт снижают!

Толпа надвигается и толкает тумаками несчастного клерка-дирижера.

– Я не хочу этого ребенка! Я не хочу этого ребенка! Я не хочу этого ребенка!! – вдруг раздается в этом гаме истеричный вопль беременной.

Все замирают.

Мертвая тишина.

– Попустило… – говорит беременная.

Все снова надвигаются на клерка.

Он сопротивляется. Шум. Потасовка. Клерку заламывают руки, душат…

Дама бьет его зонтиком.

Отец Серафим вскакивает с места, достает из-за пазухи большой церковный крест, останавливает им толпу:

– Опомнитесь, рабы Божьи!

Мертвая тишина.

Агрессивная бабка крестится:

– Свят, свят…

– А наш водитель, оказывается, священник… – шепчет девушка.

– Ни фига ж себе… – выдыхает парень и добавляет: – Ой, простите…

– Настоящий? – недоверчиво спрашивает дама.

– А вы, позвольте спросить, из какой конхвесии? – спрашивает мужчина.

– Ряженый! – кричит второй мужчина и продолжает душить несчастного клерка:

– Мочи его! Бей, душегуба!

Толпа снова набрасывается на клерка.

Отец Серафим достает из кармана револьвер. Поднимает руку вверх:

– Ни с места, я сказал!

Все замирают, шарахаются, стихают.

– Откуда это у вас, если вы священник? – тихо спрашивает элегантная дама.

Клерка отпускают, все внимание переключается на отца Серафима.

– Именной. Зарегистрирован, – с гордостью говорит Серафим. – Давно в руки не брал.

– Так, может, вы нас сразу в рай отправите? – говорит первый мужчина.

– А я вот ни в Бога, ни в черта не верю… – говорит второй.

Отец Серафим держит в одной руке крест, в другой – именной пистолет…

– Мы лежали на плато третью неделю… – говорит, обводя глазами застывшую толпу. – Третью! Без еды и, что хуже – без воды. Мы передавали флягу друг другу и жадно следили, чтобы никто из нас не сделал глоток – так, только губы смачивали. Кто сделал бы хоть один глоток, считался бы гнидой. Мы ждали караван. Сверху была видна ровная пустая долина и желтая дорога, которая двоилась в глазах… Пустая, как горизонт в открытом море! И знаете, чего мы ждали больше всего? Не еды. И даже не воды! Знаете, чего ждешь, когда твоя жизнь висит на волоске? Почты! Мы все знали, что вместе с караваном придет почта.

С нами был рядовой Абдуллаев. Почему он Абдуллаев – бог его знает, ведь он был из-под Чернигова. Такой себе… Петя Абдуллаев. Он ждал почту больше всех. Когда его забирали, он знал, что его девушка беременна. Теперь она должна была родить. Как раз в эти дни. А мы лежали на этом проклятом плато третью неделю без вестей. Абдуллаев все время говорил о сыне. Всем надоел. Внизу, в ущелье, валялись пустые банки из-под консервов и… мертвые – свои и чужие. Порой мы постреливали в воронов или тупо наблюдали за тем, во что они превращают человеческие тела.

Бэтээры появились в начале четвертой недели.

У нас был неписаный закон: кто увидит караван первым – тому все сбрасываются по одной сигарете. Конечно, первым увидел караван тот пацан Абдуллаев… Он словно обезумел, пришлось силой прижимать его к земле, ведь стреляли же. Мы набросали ему в пилотку кучу сигарет и стали наблюдать, как продвигается караван. Должно было пройти не меньше трех часов, пока он будет здесь. За это время Абдуллаев выкурил все сигареты и, как собака, изгрыз свой кожаный напульсник… На расстоянии в получасе езды «духи» начали прицельно обстреливать караван. Мы отвечали тем же. Мы забыли следить за Абдуллаевым. А он поднялся и как полоумный бросился вниз по тропе.

…Ему разнесли голову в один миг. Он покатился в ущелье, оставляя за собой кровавый след.

Потом все кончилось. Мы встретили караван. Я получил письмо Абдуллаева и прочитал его раньше, чем взялся за свое. Прочитал, что его девушка сделала аборт и вышла замуж… Она не просила прощения, а просто констатировала факт. Тогда я начал спускаться в ущелье. Слышал свист пуль. И своих, и чужих. И – ругательства. На своем и на чужом языке. Я спустился до самого низа. Абдуллаев лежал, глядя в небо единственным уцелевшим глазом, и… улыбался. Он знал, что у него родится сын. Тогда я поклялся: если вернусь, стану служить Господу. И… людям.

…Беременная вскрикнула. И родила мальчика.

Вечерело. Над маршруткой взошла первая звезда.

Во всем виноват Кортасар

Сделай это нежно

Случай был подходящий: баржа стояла в море.

Было уже довольно темно и посетителей в ресторанчике на воде, с этой стороны баржи, не было. Еще пару часов назад я выбрал столик, расположенный у самого края борта.

Мы сидели в темноте при мерцающем свете свечи. Я понимал – еще несколько минут, и над нами зажгутся гирлянды цветных фонариков, поэтому нужно действовать! Наша оживленная беседа – ни о чем – понемногу сошла на нет.

Страницы: «« « 345678910 » »»