Амулет Паскаля. Последний бриллиант миледи (сборник) Роздобудько Ирэн
– Простите, – сказал Ярик. – Я не привык пить один… Позволите вас угостить?
Они разговорились. Почему Владе захотелось изменить имя, она и сама не знала. В тот день, почувствовав, что приближается к своей мифической цели попасть в окружение известного писателя Жана Дартова, Влада превзошла саму себя. Мужчина, сидевший напротив, через каких-то полчаса принадлежал ей, как кошелек, как сумочка, как тонкая серебряная цепочка. Он был нарочито холодным, но зажигалка, которую он время от времени подносил к ее сигарете, дрожала у него в руке.
«Неужели он понравился мне? – думала сейчас Влада. – Возможно, что и так. Понравился, как может понравиться начало игры…» За все годы ее бытности рядом с семьей сестры она не встретила ни одного человека, который мог бы по-настоящему заинтересовать ее. Это, возможно, происходило потому, что ее не привлекала взаимность. В нелюбви к ней Макса, в его недосягаемости было нечто естественное и одновременно роковое.
Иначе просто не могло быть, считала Влада.
Она начала без памяти влюбляться в довольно юном возрасте, скорее по своей неутолимой потребности любви в ее чистом виде – без будничной суеты, пересудов с подругами и потных от первых объятий ладоней. Она сваливала глыбы своей любви на первого попавшегося мальчика, который ничего не подозревал и который еще был готов тайком играть моделями самолетов и автомобильчиков. Но эти глыбы перемещались внутри нее и никогда не цепляли посторонних. Эта замкнутость пространства гиперболизировала ее чувства, приводя, в конечном итоге, к приступам полного безразличия.
Нелюбовь Макса поставила последнюю точку в ее попытках наладить чувственные контакты с миром – мир законсервировался в ней в виде острых глыб любви, которые перемалывали ее нутро. Но это ее устраивало, ведь она не понимала неэкстремальности отношений большинства своих знакомых. Она не признавала любви, приближающейся медленно, как поезд: один едет в нем, другой – стоит с букетом цветов на перроне. Потом эти двое идут в кафе, разговаривают «о кино», назначают друг другу свидание, знакомятся с родителями, переживают с десяток дождей, болезней, маленьких праздников, пока не решат, что нужно жить вместе. Для самой Влады все это было неприемлемо. Макс был синонимом ее обреченности на круговорот глыб внутри ее естества, и эти, порой болезненные, подвижки давали ей ощущение того, что она еще жива. Ведь неторопливость поезда и тупость ожидания на перроне не укладывались в ее понятие любви. Если бы здравый смысл мог прорваться хотя бы в ее сны, она бы увидела, что она свободна – настолько, насколько может быть свободным чучело музейной птицы: красивая оболочка без каких-либо следов тления.
…Влада протянула руку, взяла бокал и отпила вино. Она не знала, от чего дрожат ее руки – от прохладного воздуха или от предвкушения предстоящей поездки. И еще одна мысль вдруг овладела ее воображением. Хотя она почти никогда и не покидала ее: именно сейчас настал тот момент, когда никто не запретит ей снова достать семейный талисман.
«Пусть будет так!» – подумала Влада. Заветная коробочка с камешком хранилась на антресоли. Влада подставила табурет, открыла дверцу и начала сбрасывать на пол вещи, которые рука не поднималась выбрасывать: пачки перевязанных лентами писем от родителей, свертки со старыми вещами, какие-то плюшевые игрушки. Наконец у нее в руках оказался тот сверток. Влада закрыла окно, потушила свечу и, щелкнув включателем, села в кресло. Последний раз она разворачивала талисман в присутствии Жанны, и сейчас на нее нахлынуло неприятное чувство, будто она делает что-то подлое и запретное. Окрашенный какой-то ядовитой синей краской, камешек, величиной с фасоль, лежал в ее ладони.
Влада вспомнила, что где-то после ремонта оставалась полупустая бутылка с растворителем, и снова полезла в антресоль. Она перерыла все, пока не нашла бутылку. Еще с полчаса она старательно счищала с камешка слои засохшей краски – из-под синей появилась серая, потом – зеленая…
Краска въелась в стекло и не хотела отстираться. Влада забыла надеть резиновые перчатки, и ее пальцы уже горели от едкой жидкости. Наконец последний слой был стерт. Влада пошла в ванную, включила воду и тщательно, с шампунем, промыла камешек, завернула его в полотенце и вернулась в комнату. Когда она вытерла свою находку и развернула полотенце, ее на мгновение ослепили сотни ярких лучей. Пальцы задрожали так, что она едва удерживала в них яркую капельку. Положив камень на стол, стала считать грани…
Все время сбиваясь и не веря собственным глазам, она наконец поняла: граней было ровно двадцать восемь…
* * *
…На причале играл духовой военный оркестр. Юные курсанты в безупречно отутюженных формах старательно надували щеки, чтобы выжать из золотистых труб печально-торжественный мотив «Прощания славянки». За парапетом толпились случайные прохожие, с удивлением наблюдая за счастливчиками, которые собирались возле белого трехпалубного парохода. Счастливчиков было немало. Все они стояли отдельными группками, к которым время от времени присоединялись все новые члены делегации. Причем каждый из вновь прибывших безошибочно выбирал свою группку, ведь и без табличек можно было определить, кто к какой из них относится. Под акацией собрались старые писатели, преимущественно пенсионеры-льготники, имевшие талоны на бесплатные обеды в столовых творческих союзов: по разнарядке их должно было быть двадцать – старше шестидесяти. Это путешествие было для них подарком от мэрии. Им предстояло выступать перед молодежью в первом отделении общей программы со стихами патриотической направленности. Почти все они были в стареньких, но опрятных костюмах, которые провисели в шкафах лет двадцать, почти у всех на поседевших от времени лацканах пиджаков красовались медали и всякие значки. И все они в своем торжественно-суетливом настроении напоминали смущенных воспитанников детского дома, которых впервые повели в местный цирк. «А питание трехразовое?», «Каюты отдельные или на троих?», «А сколько стихов надо читать, вам сказали?» – беспокоились ветераны. Сюда же присоединились и несколько их ровесников из диаспоры, которые выгодно отличались в этой черно-торжественной стайке своими игривыми шортами, футболками с надписью: «Выучил ли ты родной язык?» и ремешками на груди, на которых висели фотоаппараты и видеокамеры.
Чуть поодаль собирались художницы, вышивальщицы и поэтессы. Они говорили все рaзом, громко смеялись, заботливо протягивали друг другу зажигалки и оглядывались по сторонам, отыскивая знакомых. Рядом с этой группой стояла куча чемоданов. Все они съехались из разных уголков страны, и теперь им не терпелось поскорее почитать свои стихи и узнать новости, которые им охотно пересказывали их столичные подруги. Эта стайка пестрела вышитыми сорочками провинциальных членов общества «Берегиня» и новомодным «прикидом» поэтесс-феминисток.
Следующая группа людей – современные авторы модерновой литературы, которые при нынешних заслугах (не только на литературном фронте) все же старались сохранять на лицах престижное клеймо «непризнанных гениев», – вела себя спокойнее, с видом полного безразличия ко всему, что происходило вокруг. Здесь царило совсем другое настроение. Их интересовало, кто сколько взял бутылок в дорогу, стоило ли участвовать в этом «зверинце», можно ли будет покинуть делегацию на полпути. Каждый оттачивал свое мастерство в саркастических замечаниях, пересказывая непристойные, но довольно смешные байки о представителях из группы «ветеранов». Среди творцов среднего возраста выделялась небольшая когорта «неформалов» – членов литературной группы «Йо-йо-йо», пара-тройка «девятидесятников», сторонников ненормативной лексики, и кобзарь Зозуленко, репертуар которого состоял из песен ливерпульской четверки «Битлз», переведенных им на украинский язык.
Хор, оркестр народных инструментов, трио бандуристов, группа аутентичного пения из села Конопли, ансамбль народного танца «Вервица», квартет «Поющие казаки» и группа закарпатских дрымбарей стояли отдельной группой, за кипой громоздкого реквизита. Группа газетчиков и телевизионщиков беззаботно пила пиво, от души радуясь возможности прокатиться «на шару», а заодно подготовить кучу полуфабрикатов для будущей «жаркого» в своих газетах и на каналах.
Художник Скун, известный своими скабрезными картинами в стиле «китч» и перманентным алкогольным синдромом, служил связующим звеном между всеми группами – он слонялся от одной группки людей к другой, произнося приветствия, которые скорее напоминали искусно обработанные трехэтажные ругательства. Ему везде наливали разной крепости напитки в пластиковую рюмку, которая призывно висела на конце длинного платка, приколотого к его нагрудному карману.
Было еще много разного народа, включая делегацию братских стран, родственников организаторов праздника и стройных девушек неизвестного происхождения.
Дартов с друзьями подъехал к причалу на своем автомобиле под завистливыми взглядами ветеранов литературного фронта, которые сразу же закивали в его сторону головами, вспоминая, как «когда-то я его продвигал в союз, а теперь смотрите-ка, какой классик!..» Портянко, Атонесов и Араменко вышли из машины и стали доставать из багажника свои чемоданы. Дартов, обойдя машину, почтительно открыл переднюю дверцу и подал руку спутнице. В этот момент, кажется, даже оркестр заиграл намного тише. Из автомобиля вышла женщина. Газетчики тут же взялись за фотоаппараты. Наконец они могли воочию убедиться в том, о чем давно уже слагались легенды: жена (или любовница) известного писателя и правда оказалась турчанкой, с ног до головы закутанной в черную блестящую паранджу.
Дартов, несмотря на возражения стюардов, повел женщину по трапу и через минуту опять вернулся к причалу уже без нее – нужно было осмотреться и поздороваться со знакомыми. Он стоял посреди толпы, как король, прибытия которого все ожидали. Наконец он заметил своего давнего московского оппонента. Тот, как и тогда, два года назад, стоял в кругу своих поклонников в мятой футболке и отхлебывал из бутылки коньяк. Но на этот раз закусывал бананом. Дартов снисходительно улыбнулся. Теперь они были на равных. Даже более того – скандальный успех московского писаки не шел ни в какое сравнение с международной славой Жана Датова. Дартов направился к нему. Теперь он не стеснялся своего изысканного костюма и мог позволить себе любой тон.
– Ну что, – без приветствия обратился он к коллеге, – выучил человеческую речь?
И сразу же, неожиданно, получил сильный удар прямо в переносицу. Толпа качнулась и замерла. Портянко бросился поднимать друга.
– Ты, гнида, никогда не докажешь мне, что ты чего-то стоишь! – стараясь говорить без акцента, прошипел поэт. – Пошел ты…
Дартов полез в карман за платком, кровь залила белую рубашку.
– Это тебе даром не пройдет, мета-фо-рист! – процедил он сквозь разбитые губы. Портянко и Атонесов отвели его к парапету и водой из фонтанчика стали обмывать окровавленное лицо.
Этот инцидент не попал в поле зрения Араменко – он с восхищением смотрел в противоположную сторону. Ни один катаклизм в мире не заставил бы его оторвать взгляд от женщины, которая как раз в эту минуту выходила из машины. Сердце его радостно трепетало: «Милена!» Женщина элегантным жестом захлопнула дверцу черного «мерседеса», помахала рукой водителю и, подхватив свой чемоданчик на колесах, направилась к трапу. Объявили посадку. Вся толпа радостно ринулась к лестнице.
* * *
После сорокаминутной суеты Влада, как и все, наконец получила ключ от своей каюты. Члены делегации весело разбрелись по коридорам, отыскивая свои номера. Вставляя ключ в замочную скважину, Влада краем глаза заметила, что рядом с ней будет жить одна из певиц, а дверь напротив пытается открыть уже в стельку пьяный художник Скун.
Влада вошла в свою каюту и огляделась: круглый иллюминатор, зашторенный веселой голубой занавеской, письменный столик, вмонтированный в стену, кровать с белоснежным бельем, туалет с душем. Маленькая, но вполне удобная комнатка. Из коридора доносились голоса, смех, перекличка соседей, но тут было уютно. Влада отодвинула занавеску и увидела темную воду с бликами вечерней зари. Пароход покачивался на волнах. Еще никогда Влада не испытывала такого убаюкивающего спокойствия, а главное, не знала такого приятного одиночества, когда чувствуешь себя полноправной хозяйкой жилища, пусть и временного.
До отхода парохода оставалось несколько минут. Влада разобрала вещи, приняла душ и легла на прохладную кровать, не расстилая постели. Она слышала, как волны ритмично стучат о стену ее каюты. Где-то сбоку и наверху кипела жизнь, возбужденные пассажиры сновали по палубам, а ей казалось, что она находится глубоко под ними, в барокамере на дне реки, куда не доносится ничего лишнего, суетного и ненастоящего. Влада закрыла глаза.
…Когда через час она проснулась, пароход уже отплыл за город. Влада открыла иллюминатор, и свежий воздух, словно сотканный из брызг и лунного света, ворвался в комнату. Темные берега с редкими огоньками казались ей спинами крупных доисторических животных, раскинувшихся у воды.
«Вот это и есть покой, – подумала Влада. – Подводная недосягаемая барокамера. – И одиночество Макса впервые не показалось ей ужасным. – Может быть, жить нужно ради достижения этого состояния – полного покоя. Прав Булгаков, предоставляя Мастеру эту привилегию! Не любовь, не благополучие, не жалкую борьбу за выживание – есть только покой, ради которого стоит пройти семь кругов одиночества…»
Резкий звук бортового радиоузла ворвался в ее мысли. Гнусавый мужской голос объявлял, что настало время ужина, приглашал всех в ресторан. Покой был нарушен. Влада закрыла иллюминатор и начала одеваться. Перед выходом она долго стояла перед большим зеркалом в узком коридорчике каюты и поймала себя на мысли, что выходить не хочется. Так младенцу, который находится в теплом чреве, наверное, не хочется выходить на свет. Но команда «Нужно!» вырывает его из сна и бросает на потребу многим другим «нужно», которые будут сопровождать его всю жизнь…
Влада решительно открыла дверь и направилась в ресторан, присоединившись к веренице пассажиров, находящихся в поисках выхода на верхнюю палубу. Широкий освещенный зал ресторана был украшен цветами. На входе гостей встречали стюарды и провожали к столикам. Места были расписаны по номерам. Владе достался столик с номером 17. Она прошла через зал, осматривая присутствующих и пытаясь предугадать, кого посадили рядом с ней, ведь за столиками сидели по четыре человека. Наконец она увидела на одном столике карточку со своим номером. За ним уже сидели трое – кобзарь Зозуленко, новеллист Куртя и… Ярик Араменко. Все они с восторгом наблюдали за ее шествием. Влада знала, что в черном вечернем платье, расшитом стразами, она выглядит великолепно. Новеллист, опередив остальных, вскочил и отодвинул стул. Влада поздоровалась и села напротив Ярика.
– Вам не повезло! – улыбнулся он. – Вы же не любите есть в чьем-то присутствии… Но я очень рад видеть вас здесь! Это для меня просто подарок судьбы!
Официанты начали разносить блюда.
– О, креветки! О, судак в белом соусе! Анчоусы! – по очереди комментировали кобзарь и новеллист. – Пища богов!
За другими столиками, особенно там, где сидели ветераны, тоже наблюдалось большое оживление. «Неформалы» уже разливали, прикрывшись краем скатерти, водку – ведь на столиках стояли только бутылки с пивом. Алкогольные напитки продавались в баре на верхней палубе и – по бешеным ценам.
Араменко замахал рукой троице, вошедшей в ресторан последней. Портянко, Атонесов и Дартов направлялись к соседнему столику, за которым уже скучала одна из женщин-«берегинь» в большом цветастом платке, накинутом на плечи. Увидя мужчин, направляющихся к ней, она смутилась.
– Привет, предатель! – воскликнули друзья почти хором и с интересом посмотрели на Владу. Взгляд Дартова задержался на ней дольше. Приятели сели за свой столик и, не скрываясь, выставили несколько бутылок. «Берегиня» покраснела, поправляя свою прическу.
За каждым столиком велись оживленные разговоры, почти все члены делегации были знакомы друг с другом, все шумно делились впечатлениями от своих номеров, кухни и встреч со знакомыми. В течение получаса Влада и Ярик были вынуждены выслушивать байки новеллиста Курти, который жевал и говорил одновременно.
– Когда-то, в середине семидесятых, вызывают меня в КГБ, – рассказывал он, многозначительно поглядывая на собеседников. – А я знаю, что они уже собрали на меня кучу компромата, да и думаю – вы хитрые, а я еще хитрее! Так вот, спрашивают меня: «Вы знаете поэта такого-то?» А я себе думаю: «Они же ожидают, что я отпираться буду!» И говорю им прямо: «Знаю!» – «А вы читали его рукопись такую-то?» – продолжают и думают, что я буду возражать. «Читал!» – обезоруживаю их я. «А давали ее читать тем-то и тем-то?» – называют они фамилии моих знакомых и, дураки, думают, что я не знаю, что они знают, что давал. «Конечно!» – говорю. Была еще куча вопросов – сплошная провокация. Но меня не обманешь! Зачем отрицать то, что им известно? Так они и остались ни с чем…
– Да, – меланхолически вставил Араменко, – а потом все те, кого ты назвал, загудели в лагеря… Тоже мне – хитрец!
– Ложь! Ложь! – заорал Куртя.
По тяжелому взгляду Ярика Влада поняла, что сейчас вспыхнет ссора. Но в зал вошел художник Скун, и все внимание присутствующих переключилось на него.
– Привет вам, растения, птицы и звери! – голосом древнегреческого актера продекламировал художник, став посреди зала. – По вкусу ли вам тело Христово?
Испуганный официант поспешил провести дебошира к его столику, но Скун еще долго бродил по залу, целуя ручки дамам и провозглашая свои сентенции. Именно сейчас он был в запое и не потреблял ничего, кроме водки.
– Дамы и господа! – обратился к собравшимся один из организаторов праздника. – После ужина приглашаем всех на верхнюю палубу. Там начинается дискотека. Бар работает круглосуточно. В кают-компании для вас работает бильярдная. Но прошу не засиживаться, берегите силы – завтра в семь часов утра первая остановка и литературные встречи!
– Потанцуете со мной, Милена? – спросил Ярик Владу.
Они поднялись на верхнюю палубу, где уже звучала музыка. Почтенная публика нерешительно мялась по краям палубы, а посередине танцевали только два подвыпивших румынских переводчика. Их движения, полные непристойной двусмысленности, в мелькании цветомузыки напоминали движения марионеток.
* * *
Араменко пригласил Владу на танец. Через его плечо Влада видела, что рядом с палубой, в баре, увитом зеленью, сидят всего двое посетителей.
– Это ваши друзья? – спросила она Ярика, кивая головой в сторону бара.
– Так я и думал! – наигранно вздохнул Араменко. – Вас больше интересует известный писатель Дартов, чем я… Но имейте в виду, он здесь со своей пассией…
– Меня вообще давно никто не интересует, – ответила Влада.
– …и я в том числе?
– Я еще не решила.
Краем глаза она все же следила за двумя собеседниками. Для людей, которые собрались отдохнуть и повеселиться, они имели слишком напряженный и серьезный вид…
– Не кажется ли тебе, Ваня, что сейчас удобный момент, чтобы выяснить отношения и расставить все точки над «і»? – говорил тем временем Вадим Портянко Дартову.
– Что ты имеешь в виду? – лениво спросил тот, поглядывая на танцплощадку, где Ярик слишком жарко обнимал свою соседку по столику, а та в своем черном блестящем платье с глубоким декольте на спине напоминала женщину начала XX века.
– Давай выпьем, – предложил Портянко, разливая по рюмкам «Наполеон». Они выпили молча.
– Так вот, – отважился Портянко. – Вот уже два года, как к тебе пришла безумная, можно сказать мировая, слава. И она, думаю, имеет для тебя неплохой материальный эквивалент. Ты стал звездой. А мы? Разве тебя не учили делиться с друзьями, мальчик? А тем более с такими, которые могут рассказать много интересного… Хоть сейчас…
В этот момент в бар ввалилась группа журналистов в сопровождении длинноногих девушек-«маркитанток».
– Господа журналюги! – закричал им уже хорошенько подвыпивший толстяк. – Вот перед вами сидит известный писатель Жан Дартов! Сейчас вы услышите о нем сенсационную новость!
– Ты что – совсем с ума сошел? – прошипел ему Дартов и приветливо махнул журналистам рукой, мол, вы же видите – человек не в себе.
– Страшно? – хихикнул Портянко. – Вот так-то, брат… А помнишь ту телку в 86м, которую мы вчетвером?.. Кто тогда замял дело, а? Правильно – я, благодаря своему дядюшке из органов. Кстати, все протоколы до сих пор хранятся у Атонесова… Занятные документики. Ты тогда, помнится, начал первым… Пора рассчитаться со старыми приятелями, не так ли?
– Так вот для чего вы меня сюда пригласили…
* * *
…Он пытался об этом забыть. Смыть с памяти, как пятно от кофе с белого воротничка. В конце концов, его фантазия позволяла это сделать. Руководствуясь психологической установкой (он специально перерыл гору литературы такого сорта), Дартов много раз возвращался в тот день и проигрывал его заново, так, пока на своем месте не начал представлять совсем другого человека – хмельного незнакомца со стеклянными глазами, чужого, к которому он, Ваня, не имеет никакого отношения. Потом, когда образ незнакомца окончательно запечатлелся в сознании, он стер неприятный случай многолетней давности из своей биографии.
Тогда они вчетвером приехали в небольшой живописный поселок со странным названием – Зеленый Угол. Они выполняли благородную миссию: успешные столичные ребята приняли приглашение местной литературной студии посетить это забытое богом село и провести несколько литературных вечеров. Их ждали. Как это всегда бывало в самых отдаленных районах, для них устроили такой прием, которому мог бы позавидовать истинный гурман.
Правда, перепелов, запеченных в свином брюхе, здесь не было, но жареного, нашпигованного овощами и специями мяса было вдоволь, самогон, настоянный на всяком зелье, лился рекой. Председатель колхоза произносил тосты, а юные студийцы смотрели на гостей глазами, полными восхищения, и со священным трепетом слушали стихи Дартова, претенциозные рассказы Портянко и Араменко. Семка Атонесов взял на себя миссию критика-литературоведа и рассказывал молодежи о «подводных камнях» творчества, не забывая внимательно присматриваться к женской половине студийцев. Вечера проходили в местном клубе, обеды и ужины – на природе.
Приятели одновременно обратили внимание на девушку, которая почти все время молчала и смущалась, поглядывая на важных гостей. Она была не похожа на других девушек – румяных, веселых, которые охотно опрокидывали стаканы самогона и заливисто и громко смеялись.
– А это что за экзотика? – спросил Атонесов у руководителя студии.
– Это наша сиротка, – объяснил тот, обнимая Семена за плечи, – общаться со столичными литераторами было для него особой честью. – В этом году закончила школу, талантливая девочка. Кстати, завтра уезжает на учебу – поступила в университет на филологический факультет. Если захотите остаться здесь дней на пять (у нас замечательная рыбалка!), можете ночевать в ее доме – он будет свободным. В прошлом году у Оксаночки умерли родители, а теперь и она уезжает от нас…
Остаться на рыбалку они не захотели. И на следующее утро, загрузив «газик» продуктами и рукописями студийцев (из которых они собирались сделать костер, как только выедут за пределы села), четверка отправилась в путь. За рулем сидел их неизменный «Санчо Панса» по кличке Серый, парткомовский водитель, привыкший молчать и ничему не удивляться. Все четверо еще не отошли от выпитого накануне, кроме того, они продолжали прикладываться к бутылкам, которые им дали в дорогу заботливые студийцы. Машина ехала лесом. На одном из поворотов они увидели живописную картину: на залитой солнцем лужайке сидела юная нимфа – та самая девочка Оксана. Видимо, она направлялась к железнодорожной станции и присела отдохнуть, ведь идти нужно было километров десять-пятнадцать…
Девушка переплетала косу. Ее заостренное лицо будто светилось изнутри, худенькие руки и ножки казались фарфоровыми. Для полной завершенности картины не хватало разве что маленькой козочки рядом и птицы на ее плече.
– Останови!
Они воскликнули это почти одновременно и так же одновременно перебросились мутными от самогона взглядами…
Нет, нет, позже думал Дартов, ничего подобного, того, что произошло потом, он не хотел! Разве не было понятно сразу, что четверо уважаемых гостей просто остановились, чтобы поговорить с красивой девушкой и предложить подвезти до станции?..
Чисто джентльменское предложение! Откуда же появился тот КТО-ТО, которого он, Дартов, позже представлял на своем месте? И этот КТО-ТО вовсе не был джентльменом. Да и зачем им быть, если мозги вот уже несколько дней омрачены алкоголем, а достойного объекта, чтобы снять напряжение, так и не подвернулось… Кроме этой, которая все время молчала и не приблизилась ни на шаг.
Дуреха-деревенщина! Не знает своего счастья! А оно вот – четыре супермена, которые способны осыпать с ног до головы чем угодно – цветами, деньгами, счастливыми билетами в будущую жизнь!
…Она сопротивлялась так, что обе ее руки оказались вывихнутыми в запястьях. Только тогда наконец затихла. А потом потеряла сознание. Серый невозмутимо сидел за рулем, даже не повернув головы. Когда они, разгоряченные, довольные, возбужденные приключением, уже шли к машине, Дартов вернулся к девушке и прислушался – она прерывисто дышала. Он быстро сунул в ее сжатую ладонь пачку смятых рублей и побежал догонять друзей. Это движение привело ее в чувство. Она подняла голову и посмотрела вслед мужчинам.
– Я вас всех запомнила! Вам это так не пройдет! – услышали они ее слабый голос. – Ненавижу!
Они остановились. Мгновение постояли, не оборачиваясь. Их взгляды почти одновременно остановились на длинном ровном поваленном стволе молодой березы, который перегородил тропинку. Первым за него взялся Дартов. Поняв его намерение, к нему присоединились остальные. Стараясь не смотреть в лицо девушки, они положили ствол на ее тонкую шею. Оставалось только нажать.
– Разом! – скомандовал Дартов…
Потом они снова ехали в машине и до беспамятства глушили самогон.
На поляне, уже укрытой сумерками, не осталось даже холмика. Ровный ствол они предусмотрительно бросили в реку. И он поплыл, крутясь в волнах, смывая с себя все следы…
* * *
– А ты как думал? Тебя же сейчас нигде не поймаешь – такая цаца!
– Что ж, – Дартов снова наполнил рюмки коньяком, – давай поговорим серьезно. Я и не думал о вас забывать, не волнуйся. Все мои бумаги – в том числе и иностранные банковские счета – оформлены «на предъявителя». Вопрос в том, на сколько частей их делить – на четыре или, может быть, на две?.. Зависит от тебя, Вадим.
Он заметил, как у Портянко заблестели глазки.
– Не думаю, что Ярик и Семен согласятся с таким раскладом, – пробормотал он. – Разве что… А сколько там денег?
Дартов медленно выпил свою рюмку и неспешно зажевал ломтем лимона.
– Ну, если делить на двоих, по полмиллиона зеленых наберется… И конечно же – еще столько же за старания того, кто даст нам возможность разделить сумму именно на двоих… – Он закурил и выпустил струйку дыма Портянко в лицо, которое вдруг побледнело и приобрело стеклянное выражение.
– Ты хочешь сказать, что…
– Я ничего не сказал! – отрезал Дартов. – Разве я что-то сказал?
Портянко потер лоб, мгновенно осушил свою рюмку и налил снова.
– Тебе лучше дружить со мной, Вадим, – вот и все, что я хотел сказать. А там, как говорил Остап Бендер, купишь себе белую шляпу – и в Рио-де-Жанейро…
– Мне надо подумать…
– Ну-ну, – улыбнулся Дартов. – Подумай, но не затягивай. Бумаги у меня всегда с собой, путешествие такое приятное, но короткое. А река такая бурная… Смотри, на небе ни звездочки – пожалуй, завтра будет дождь. Как там у Гоголя – «редкая птица долетит до середины Днепра…» А еще, помнишь, было такое кино – «И дождь смывает все следы»? Не помнишь? Э-э, совсем ты стал старый, братец… И – не пей много, – добавил он, вставая из-за столика и притворно зевая. – Пойду спать. Это вы, молодые и свободные, а меня ждет жена…
Он помахал приятелю ручкой и вышел из бара. «Я знаю, голубчик, что часы в твоей пустой головке уже запущены, – подумал он, бросая последний взгляд на сосредоточенное лицо Портянко. – Тот инцидент с активисткой нашего литобъединения – не единственное, что нас связывает. Есть еще другие… Ты так же боишься каждого из нас, как и я… А белая шляпа тебе будет, обещаю. Вместе с белыми тапочками…»
Дартов про себя усмехнулся и направился к своей каюте.
А на палубе продолжалась дискотека. Ярик с Владой танцевали уже четвертый танец…
* * *
…Ярик с Владой танцевали уже четвертый танец. Постепенно к ним присоединилось несколько пар. А еще через час, разгоряченные напитками, принесенными с собой на палубу, члены делегации уже прыгали, завзято отплясывая бессмертную «Летку-енку».
– Уйдем отсюда, – предложил Ярик и повел Владу в тот самый бар, где час назад разговаривали приятели.
Портянко там уже не было – его куда-то увел Атонесов, который до этого бегал по палубам, выискивая достойные объекты для приятного знакомства.
– Милена, я влюбился по уши, – сообщил Ярик, как только удалился официант, принесший десерт – ситрон бланманже по-ирландски, и наполнил бокалы красным французским вином.
– Эту фразу я слышала тысячу раз. Это скучно и неинтересно, – сказала Влада. – Что вы мне можете предложить? Ужин в ресторане? Номер отеля два раза в неделю? Летнее путешествие на Кипр? А потом – разговоры о носках, налоги и мигрень? Шелковые простыни, ортопедический матрас фирмы «Венето»?
– Обожаю злых женщин! – улыбнулся Араменко. – Почему вы так плохо думаете о мужчинах? Поверьте, мне есть что вам предложить…
– Что же это – гамбургеры в «Макдональдсах» Сан-Франциско?
Ярик рассмеялся. Женщина нравилась ему все больше.
– Я действительно многое могу, Милена! Просто я слишком ленив, чтобы что-то делать для себя. А вот если бы рядом были вы…
– Конечно. Это мы тоже проходили… Вам нужен второй костыль, чтобы встать на обе ноги. Но я – не костыль и даже не крыло, если уж вам хочется романтики.
– Поверьте, Милена… – снова начал Ярик, но женщина прервала его.
– Вы даже сами не представляете, насколько смешно звучит эта фраза – она для десятиклассниц… Кстати, их здесь много – советую вам, Ярик, не терять времени.
Он смотрел на нее сквозь стекло бокала, и в пурпурном ореоле она казалась ему восхитительной. Такой восхитительной в своей ледяной холодности, что мурашки побежали у него по спине.
– Милена, Милена, – горячо заговорил он. – Я больше не произнесу этой фразы, вы правы, это смешно – мне не двадцать лет. И именно потому то, что я сейчас скажу, прошу принять как слова человека, который влюбился впервые и раскрывает перед вами все карты. Мне нет смысла лгать, поверь… Ох, пардон!
Они оба рассмеялись и весело чокнулись.
– Так вот, – продолжал Араменко. – Пару лет назад я и трое моих знакомых – не буду называть фамилий, это неважно, – задумали одну авантюру, которая неожиданно принесла одному из нас немыслимые доходы… Но каждый имеет право на свою долю. И время для дележа дивидендов настало. Ваше появление в моей жизни может ускорить события. И не гамбургеры, пусть и в Сан-Франциско, я хочу предложить вам, а… замок, настоящий замок на берегу Тихого океана. Сбежим вместе отсюда, Милена?
– И вы хотите, чтобы я в это поверила? Какая же «авантюра» может дать такие доходы?
– О, об этом долго рассказывать…
– Вы спешите?
– Нет, совсем нет. Но… – он сосредоточенно потер виски – привычка, которая осталась с детских лет, когда он маленьким стоял у школьной доски. Наконец он что-то решил для себя и снова заговорил:
– Хорошо, я расскажу вам кое-что. Вам – можно. Два года назад четверо предприимчивых людей выманили у одного писателя-неудачника несколько рукописей – механизм этой аферы был очень прост, ставка делалась на его доверчивость и непрактичность. Это подлинные бестселлеры, которые были изданы под именем другого – уже довольно именитого писателя, его уже много лет кряду выдвигали на соискание международной премии. Но оснований для этого было мало. Книга, напечатанная за границей и переведенная на многие языки, предоставила возможность получить эту многотысячную премию. А дальше все понеслось по закону снежного кома: переиздание, киносъемки, контракты и все такое. Теперь даже за жалкое эссе он получает по штуке баксов…
– Дартов?.. – выдохнула женщина.
– Умоляю вас, Милена, обойдемся без фамилий… Для нас они не имеют никакого значения. Главное то, что каждый из этой четверки предприимчивых людей имеет право на свою долю.
– И один из них – вы?
– Мы. Мы, Милена… – поправил ее Ярик.
Он был взволнован своей откровенностью и не замечал, как изменилось лицо женщины, как стал хриплым ее голос, а глаза превратились в две льдинки.
– А что случилось с несчастным, которого вы обманули?
– Я не знаю. Никогда этим не интересовался. Кажется, последнее, что я прочитал о нем в одной газетенке, это то, что у него пропала жена, а сам он то ли покончил с собой, то ли переехал жить в другой город. Я не интересуюсь глупцами и слабаками, Милена… Ну как, теперь вы верите мне?
Женщина молчала довольно долго.
– Что ж, – наконец произнесла она и непринужденно перешла на «ты», от чего у Ярика сладко затрепетало сердце, – ты действительно сильный человек… Но, думаю, никто тебе не отдаст твою долю добровольно. Ты очень ценишь своих друзей?
– Мы связаны несколькими «подвигами» юности…
– Что ж, – снова повторила женщина, – тогда возникает вопрос: стоит ли делить все на четверых?.. Думаю, один из вас уже давно все для себя решил…
Араменко с удивлением посмотрел на нее. Мысль, которую озвучила эта удивительная женщина, давно уже вертелась в его голове.
– Подумай об этом… Времени у тебя немного… А река такая бурная и глубокая.
Если бы она могла знать, что какой-то час назад, на этом самом месте, другой человек говорил почти такие же слова и так же равнодушно и спокойно смотрел в глаза своего визави!
– Значит, если… получится так, как ты хочешь, ты поедешь со мной в Сан-Франциско? – улыбнулся Ярик, поднося ее руку к своим губам.
– …Даже буду есть гамбургеры! – засмеялась она.
Ярик Араменко чувствовал себя таким счастливым, что не заметил в ее голосе ледяного эха, предшествующего сходу снежных лавин.
* * *
В тот же полночный час в каюте Семена Атонесова наяривала музыка, которая лилась из его маленького приемника (правда, и весь пароход, возбужденный началом путешествия, гудел, как улей: за дверьми каждой каюты происходили бурные события). На столике стоял натюрморт из полупустых и полных бутылок. Сам Атонесов, в шелковом халате оранжевого цвета, с видом турецкого султана раскинулся на подушках, лениво поглаживая по головке пухленькую барышню из хора аутентичного пения. На кровати напротив храпел Портянко. Из душевой комнаты доносился шум воды, смех и крики.
Наконец в сопровождении второй дамы (Атонесов не мог вспомнить, кто она – бандуристка из хора «Поющие казаки» или художница-керамистка) оттуда вывалился московский гость. Оба были обернуты в большие махровые простыни. Московский гость бесцеремонно сбросил Портянко с постели (тот даже не проснулся) и тоже разлегся на подушках, пристроив рядом свою спутницу.
– Эх, харошие вы ребята! – сказал поэт. – Ну что – мир?
Атонесов чокнулся с ним бутылкой пива.
– А тот ваш «классик» и правда сволочь! – продолжал поэт. – Убил бы на месте!
– Так убей! – пьяно отозвался Атонесов. – А я тебе помогу!
– Сам сдохнет скора, падла! На этом свете долга не живут две категории людей: гении и шестерки. Так что ему адин канец, кем бы он себя не мнил! Наливай!
Семен Атонесов с удовольствием слушал тираду московского коллеги. Наливать коньяк было некуда – все стаканы были полны окурков, и он протянул гостю бутылку.
Они еще с час выкрикивали отрывочные фразы о различных способах убийства «этой сволочи», пока не забыли, о какой «сволочи», собственно, идет речь. Потом ели белый хлеб, густо намазанный майонезом, – другой закуски уже не было, выпили еще бутылки две водки. Потом, переложив обеих женщин, которые давно уже уснули, на одну койку, уселись рядом, положив ноги на спящего Портянко, и еще долго выясняли, кому все же принадлежит Черноморский флот. Портянко обиженно сопел во сне.
– А чего ты так не любишь моего друга? – вернулся к теме Атонесов.
– Какова?
– Ну того, как его… – Атонесов покрутил пальцем у себя перед носом, и этот жест сразу же вызвал у московского гостя правильную ассоциацию, которая могла возникнуть только в родственных алкогольных мозгах.
– А-а-а! Чево же это – не люблю? Я ево абажаю! Хочешь, пряма сичас пайду и пацелую? Харошие вы все ребята!
– Пошли! – как всегда после хорошей выпивки, потянуло на подвиги Атонесова. – Я знаю, в какой он каюте! Только тс-с-с-с! – приложил он палец к губам. – Он не один. Знаешь, какая у него баба?!! О! Черная такая! Вся черная!
Они тихонько вышли из каюты и, поддерживая друг друга под руки, пробрались к палубе, на которую выходил иллюминатор каюты Дартова.
Они начали стучать в стекло.
– Жа-а-ан! – кричал Атонесов. – Выходи! Выпьем вместе с нашим гостем – он такой хороший парень! Я ему все рассказал, слышишь? «Чуеш, братэ мий?..» – заорал он песню.
– Спит, падла! – рассердился московский гость. – Не уважает!
На него вдруг навалилась тоска – первый симптом агрессии.
– А пашли вы все! – вдруг вырвал он свою руку из руки Атонесова и, пошатываясь, исчез в темноте.
Атонесов остался стоять на палубе. Свежий ночной ветер постепенно отрезвил его. Он переклонился через перила и наблюдал за мощным потоком воды, на большой скорости обтекающей борт парохода.
Он не услышал за своей спиной чьих-то легких шагов…
* * *
…Влада вернулась в свою каюту поздно. Она была уставшая и в то же время возбужденная событиями, происходившими вокруг нее. Ей хотелось сосредоточиться, но в голове вращался безумный калейдоскоп впечатлений.
«Что в таком случае говорила себе Скарлетт О’Хара? Подумаю об этом утром!» – решила Влада, сбрасывая платье прямо на пол. Она зашла в душ, а уже через пять минут крепко спала под ровный гул двигателя. Этой ночью ей совсем ничего не снилось.
…Дартов просидел в кают-компании чуть не до утра. Сначала его обступили журналисты, и он с большим удовольствием дал несколько пространных интервью, потом его пригласил к богато накрытому столу капитан парохода, а когда ужин закончился, пришло время для покера. Из комнаты он выходил только раз – за своими сигарами, пренебрегши сигаретами, которые ему предложил капитан. С недавних пор он курил только гаванские сигары.
…Проводив Владу-Милену к ее каюте, Ярик Араменко еще долго бродил по палубам. Ему совсем не хотелось спать. Впервые за несколько лет перед ним предстала хоть какая-то перспектива, жизнь приобрела смысл и на горизонте замаячила цель. В неполных сорок он наконец встретил женщину, которая могла стать его женой. Он давно мечтал именно о такой – яркой, неприступной, сильной. Ради нее стоило бы продолжать свою бессмысленную жизнь. Ветер приключений дул ему в лицо, как в юности.
…Портянко проснулся от внезапной тишины, наступившей в каюте. Напротив сопели две незнакомки. Надо было перебираться к себе. Он нащупал в кармане ключ от каюты. «Надо меньше пить, – сказал сам себе Портянко. – В следующий раз буду только вид делать, что пью…»
Он тихо закрыл дверь каюты Атонесова и решил идти к себе не по внутреннему коридору, а по палубе.
Ночь действительно была темная, а река – бурная…
* * *
Внезапно наступившая тишина заставила проснуться. Мотор не гудел, пароход покачивался на волнах, звучание которых напоминало ленивые аплодисменты. Сквозь штору пробивался тоненький острый лучик солнца, в коридорах и на палубах было тихо, как на борту «летучего голландца». Пароход, видимо, стоял на причале. Влада выглянула в иллюминатор. Действительно, это был небольшой причал провинциального городка К.: наспех выкрашенная в сине-белый цвет кафешка, за которой начинались живописные холмы, и – ни души на берегу. Было шесть утра.
Это означало, что она спала четыре часа. Но Влада почувствовала, что не только выспалась, но и готова к дальнейшим действиям. Она села в постели, обхватила голову руками – ей казалось, что так она сможет лучше сосредоточиться, ведь мысли начали прыгать, как кузнечики, и их надо было привести в порядок. Теперь она знала наверняка, что произошло с Максом. Надо было продумать, как все поставить на свои места. Это одно. А второе – Ярик Араменко, который так неожиданно влюбился в нее! Несомненно, ей повезло с этим знакомством, и значит, подобраться к развязке будет проще.
Влада бодро вскочила с кровати, приняла душ и разложила на столике содержимое объемной косметички. Через полчаса включился бортовой радиоприемник. Тот же голос, который вчера приглашал на ужин, возвестил о том, что пора просыпаться и к семи часам утра собираться на причале, откуда всех членов делегации повезут в город. Там, разбившись на группы, писатели и артисты будут приглашены на торжественный завтрак и посетят различные предприятия.
Также в расписание сегодняшнего дня входила экскурсия в краеведческий музей и заключительный литературный вечер во Дворце культуры. Вечером пароход должен был отчалить.
Постепенно коридоры наполнялись звуками. После бурной ночи проснуться было довольно трудно.
Влада первой сбежала по шатким ступенькам на причал и направилась к кафе, которое было уже открыто. У полусонного официанта заказала чашечку кофе.
День обещал быть жарким. Влада не пожалела, что надела легкий сарафан на тоненьких прозрачных бретельках. Сквозь мутное окошко кафе она наблюдала, как народ медленно выбирается на берег, лениво расползается по причалу в поисках тени. В толпе увидела Ярика, который сразу же начал озираться по сторонам, выглядывая ее. Вид у него был довольно усталый и помятый. Как, кстати, и у всех членов делегации. Влада вышла из своего убежища. Ярик бросился к ней, поцеловал руку.
Артисты выносили свой реквизит – музыкальные инструменты, костюмы – и загружали их в автобусы, стоявшие невдалеке. Их замедленные движения напоминали барахтанье пчел в банке с медом.
– Сегодня будет трудный денек! – сказал Ярик. – Если бы не ты, я с удовольствием вернулся бы первым же рейсовым автобусом…
Такое же желание было написано на лицах многих пассажиров. Только иностранцы бодро фотографировались на фоне холмов, снимали друг друга на кинокамеру и весело возбужденно разговаривали. Неподалеку от себя Влада заметила девушку-радиожурналистку, которая усердно настраивала свою доисторическую аппаратуру – громоздкий магнитофон, висевший у нее на плече, и собиралась начать репортаж.
Наконец она приладила шнур микрофона, настроилась на запись и, стыдливо озираясь, стала надиктовывать свои впечатления.
– Вы слышите это шуршание шагов по раскаленному асфальту? Это спускаются на берег члены делегации… – Девушка недовольно покачала головой, перемотала назад пленку и снова поднесла микрофон к губам: – Вот мы, члены делегации, уже на берегу! На берегу славного города К… – Она снова перемотала пленку и включила запись. – Погода отличная! Настроение бодрое, – продолжила она. – А мы, члены делегации, готовимся посетить славный город К…
Влада улыбнулась. Девушка, перехватив ее взгляд, покраснела и поспешила отойти подальше, где бы ее никто не слышал, и снова что-то забормотала в микрофон. Причал напоминал улей. Люди медленно приходили в себя после бессонной ночи, мужчины жадно прикладывались к бутылкам с пивом. Жизнь налаживалась.
Последним с лестницы сошел Дартов – свежий, как всегда, в белом пиджаке и светлых бриджах. Он был один.
Не спеша члены делегации уселись в автобусы, и запыленная колонна отправилась в город.
В окне Влада видела убогий пейзаж промышленного центра: при въезде на высоком постаменте стоял заржавевший трактор начала 30х годов, на большинстве троллейбусных остановок мирно дремали бомжи. Серость улиц и однообразие пятиэтажных «хрущевок» контрастировали с витринами частных бутиков и маленьких уличных кофеен. По городу слонялись стайки смуглых сыновей Кришны в ярких хитонах, сшитых из крашеных простыней. Хмурые мужчины толпились вокруг цистерн с теплым пивом. Уличные торговцы, разложив на тротуарах газеты, продавали рыбу.
Автобусы остановились на центральной площади – здесь должен был состояться митинг. Делегацию уже встречали одетые в вышиванки женщины и дети, местный духовой оркестр и сам городской голова, который уже стоял у микрофона, позируя газетчикам городской многотиражки. После многочасового митинга, во время которого Влада и Ярик просидели за пластиковым столиком неподалеку от площади, попивая вино, начались такие же помпезные встречи на предприятиях.
Автобусы разъехались по разным уголкам города. Каждое предприятие давало обед для гостей, в основном на природе, за большими, расстеленными прямо на траве скатертями.
В семь вечера состоялся концерт.
Только в десять автобусы с гостями отправились к причалу. Влада мечтала о душе и прохладных простынях. Но не успела она зайти в свою каюту и с облегчением перевести дух, как бортовой динамик пригласил всех к ужину.
Пароход уже отчаливал от берега, и ровное гудение мотора убаюкивало. Влада почувствовала, что проголодалась, и решила все же принять участие в застолье. Она натянула джинсы – на этот раз решила одеться как можно проще – и вышла в коридор.
Зал возбужденно гудел. Лица делегатов за день, проведенный на солнце, обветрились и покраснели, глаза женщин сияли, отовсюду доносились шутки и смех. Некоторые сменили свое место за столиком, перебравшись к тем, с кем успели подружиться в течение дня. Состав Владиного столика остался прежним. Мужчины встретили ее приветливыми возгласами, Зозуленко отодвинул стул, Ярик смотрел влюбленными глазами, новеллист Куртя облизал губы, готовясь рассказать новую порцию анекдотов… За столиком Дартова состав тоже остался прежним. Женщина сменила наряд и прическу и уже смело руководила действиями своих визави – Дартовым и Портянко, которые поочередно наливали ей вино и угощали купленным в городе ананасом. Атонесов опаздывал.
– Семен, наверное, спит? – обратился к соседям по столику Ярик, и Влада заметила, как нервные красные пятна расползлись по его и без того покрасневшим щекам.
– Пожалуй, что так… – лениво ответил Дартов.
– А я его сегодня вообще не видел, – добавил, пряча глаза, Портянко. – Вчера ночью он куда-то ушел с тем, как его… – Портянко кивнул в сторону столика, за которым разливал водку себе и художнику Скуну московский гость.
Он не придал значения заговорщицкой улыбке Дартова.
И потом, когда ужин был закончен, не обратил внимания на реплику товарища: «Молодец. Я думал, что ты – размазня!»
Он привык слышать от своего друга оскорбительные замечания и поэтому совсем не удивился…
* * *
Несмотря на усталость, после ужина почти все члены делегации не спеша сползались на верхнюю палубу, где на танцплощадке снова звучала музыка. Пароход уже давно отчалил и шел своим курсом на большой скорости – через пару суток он должен был выйти в море.
Черная поверхность воды ночью поблескивала, как масло, и была такой же тягучей. Казалось, что отражение луны застыло в ней и, словно приклеенное, медленно покачивается в такт волнам. Ярослав пригласил Владу прогуляться по палубам.
Кроме танцев, гостям было предложено несколько культурных мероприятий: в выставочном зале развесили свои вышивки и гобелены народные мастерицы, здесь в окружении поклонников исполнял свои причудливые композиции Зозуленко. В другом зале шел авторский вечер крымского поэта Вениамина Божко. Ярик с Владой немного постояли в дверях, наблюдая, как коренастый бородач с длинными волосами густым басом медитировал в пространство полупустого зала:
- Оксамитом вкрились гори,
- Як дівчина, квилить чайка,
- I барвисте гонить море
- Хвиль смарагдовії зграйки!
Дальше стихотворение пестрело образами – «рубінові зорі», «кришталеві бризки», «вітрило-одинак», «батько-Криму-пан-Волошин». Цикл «Кримські замальовки» Вениамин Божко-Крымский (дополнение к фамилии был его псевдонимом) написал на украинском языке специально в честь этого литературного круиза и теперь был горд собой и той непринужденностью, с которой ему удалось перейти с одного языка на другой. С трудом сдерживая улыбки, Влада и Ярик направились дальше от залов и кормы, где танцевали разомлевшие парочки.
Наконец они нашли уютный уголок на второй палубе, и Влада остановилась. Ветер трепал ее волосы, закрывал ими лицо. Ярик взял ее руку и поднес к губам. Он был далек от мысли сразу затянуть Владу в постель, да она, видимо, на это и не согласилась бы, рассуждал он. Ему хотелось растянуть удовольствие от знакомства. Стремительно развивающиеся связи никогда не привлекали его.
– А ты молодец… – произнесла женщина бесцветным голосом, и он не понял, какие нотки зазвучали в нем – усталость, нежность, а возможно – ужас… – Если так пойдет дальше, то за двое суток мы уже сможем планировать что-то более конкретное…
Читать бесплатно другие книги:
