Пуговица. Утренний уборщик. Шестая дверь (сборник) Роздобудько Ирэн

Лодочка тем временем втекла в низкую полукруглую арку и сама пристала к прозрачному берегу неведомого острова. Он возвышался над густым потоком карамели, словно погруженный в нее до половины стеклянный шар. Круглый берег был усыпан мелким-мелким сахарным песком, а из его центра тянулась кверху одна-единственная сосулька. Под ней, уныло опустив ушки, сидел детеныш Букарбона. Я сразу узнала его. Здесь, на этом пустынном острове, его оставили папа и мама для того, чтобы он немного подрос. Сами они давно уже выросли и ушли отсюда в другие леса. А Букарбон сидит здесь уже давно. Но не растет. Ежедневно он подходит к сосульке и делает на ней зазубрину, измеряя свой рост. Но зазубрина никак не хочет двигаться выше. Он улыбается мне, как давней знакомой.

– А зачем тебе расти? – спрашиваю я.

– Чтобы… – детеныш Букарбона на секунду задумывается и морщит свой хоботок, – чтобы поскорее стать хищником.

– А зачем тебе становится хищником?

– Ну… чтобы охотиться, – вздыхает детеныш Букарбона и всыпает в рот большую горсть сахарного песка, хотя я уверена, что с большим удовольствием он съел бы соленый огурчик.

Я не успеваю наговориться с детенышем Букарбона: лодочка сама отчаливает от берега и несет меня к следующему островку. Там на небольшом пространстве примостился Пузырьковый Мэ. У него четыре хвостика и на конце каждого – лампочка. Пузырьковый Мэ время от времени нажимает на кнопку у себя на животе и лампочки загораются разноцветными огоньками. Это зрелище очень напоминает Новый год. Но Пузырьковый Мэ ничего не знает об этом празднике. Времени для него не существует. Он никогда не изменится, сколько бы ни жил, а главное – с ним всегда будет жить его старая-престарая бабушка. Она вечно будет выползать к нему из своей пещеры и строго делать различные нужные и очень полезные замечания: «Тебе пора обедать!» или «Прекрати расходовать электроэнергию, от этого портится аппетит!» А по вечерам она всегда будет садиться на край его постели и рассказывать длинную-предлинную историю из своего детства…

Лодочка вновь уносит меня к следующему острову, издали напоминающему срез дырчатого сыра.

– Привет! – доносится откуда-то сверху. Я поднимаю голову. Ну конечно – это Тилила и Лилит. Эти существа похожи на… на песочные часы. У них нет ни одного секрета друг от друга. Когда думает Лилит, Тилила спит. Лилит старается думать про что-то хорошее и радостное, чтобы Тилиле снились только веселые и цветные сны, которые осыпаются на нее охапками роз, гвоздик и незабудок. Тилила просыпается и смеется, осыпанная цветочным дождем. Тилила смеется, а Лилит засыпает. Тилила и Лилит никогда не расстанутся. Никогда…

На моей карамелевой ладошке вдруг вырастает стекляный шарик (один из тех, которыми мы обменивались в детском саду), я присматриваюсь к нему, поднося близко к глазам, и вижу, что в его сердцевине есть все, что только что было снаружи: и островок Букарбона, и Пузырьковый Мэ, и сырный полумесяц Тилилы и Лилит. Вижу себя в лодочке посреди карамельного потока. Вот это да! Я подбрасываю шарик на ладони, он… с неимоверным грохотом падает куда-то вниз и разбивается на тысячи мелких осколков. Темнота накрывает меня с головой. Последнее, что я успеваю – сунуть в рот один из своих леденцовых пальцев – барбарисовый – и чувствую, как он теряет свою сладость…

* * *

– Посмотрите-ка на нее! Такая большая девочка – палец сосет! – слышу мамин голос.

– Может, тебе купить соску? – вторит подошедший к кровати отец.

Утро застало меня врасплох. Тогда я еще не знала, что я – сова. Мне просто нравилась ночь. Не знала, что значит мучаться бессонницей или выбирать между ночным бдением и кошмарными снами, от которых деревенеют конечности. Пока я была избавлена от всего этого. Как и от многого другого…

Но почему-то, исходя из непонятной мне теперь логики, я ничего не рассказала о своем путешествии ни родителям, ни бабушке. Собственно говоря, им было не до меня – их волновал мой аппетит, чистота одежды, здоровье и поведение. И я совершенно не удивилась, когда на следующий день обнаружила, что Дверь тщательно стерта с обоев, а на месте, где она была нарисована, висит плакат со смешным «олимпийским» медведем. Медведь мне понравился. Рисовать было негде.

Потом в садике был карантин, и я целыми днями слонялась по двору. Это был настоящий старый двор, которых, наверное, уже не существует в природе: три кирпичных дома стояли неровным полукругом, отгораживая от всего мира пятачок с одной песочницей, деревянный столик со скамейками и широкую лавку, на которой по вечерам собирались соседки. Этажей в моем доме было три. Причем, на первом этаже была лишь одна квартира, а на двух остальных – по три. Двери никогда не запирались на замок, и никого никогда не удивлял и не смущал визит соседей, заглянувших просто так, поболтать.

На первом этаже жила актриса тетя Таня. Я еще ни разу не была в театре, впрочем, как и мои друзья – близнецы Соня и Саня под общим именем Санюли, но сам театр, расположенный в центре города, манил нас своей загадочностью. Как мы гордились, что тетя Таня живет именно в нашем дворе! Это делало его достопримечательностью для всей местной детворы, и когда мальчишки заводили спор, чей двор лучше, мы аргументировали свою правоту удивительной тетитаниной профессией, и противники замолкали. Она выходила из дому ровно в пять – нарядная, сверкающая украшениями, светлокожая и розовощекая, с огромными глазами, обведенными черным карандашом, на тоненьких-тоненьких каблучках, цокот которых еще долго звучал в наших ушах. Она шла играть спектакль. Однажды я увидела ее ранним утром, развешивающую во дворе белье. На ней был неровно подшитый байковый халат, обнажающий икры, покрытые сеточкой голубоватых вен, ветер обдувал ее голову, предательски открывая островки залысин, щеки ее были бледными и какими-то обмякшими. Тогда впервые мне пришла в голову мысль, что тетя Таня не так молода и, наверное, не так уж счастлива в своем театре…

Я ничего не сказала Санюлям о своем открытии. А вечером перед нами, как обычно, простучала каблучками прекрасная фея, оставляя за собой шлейф цветочного аромата.

Второй этаж мы окрестили «светофором», потому что три входных двери были окрашены в желтый, зеленый и красный цвет. Самой интересной я считала зеленую: из нее всегда выходила с карманами, набитыми печеньем, конфетами и сушеными фруктами. Здесь жила тетя Дуся. У нее было много самой разнообразной родни, поэтому тетя Дуся все время проводила на кухне, готовя бесконечные завтраки, обеды и ужины. Я надолго запомнила, как ее дочь Леночка выходила замуж.

…Во дворе творилось что-то невообразимое: все соседи высыпали на улицу и протянули белые ленты от подъезда к деревьям, от деревьев – к песочнице и вновь к подъезду, замкнув таким образом пространство. Невеста оказалась в оцеплении. Все шумели, смеялись, горланили песни. Леночка в нарядном белом платье, но такая же застенчивая и некрасивая, пряталась за спинами родственников, изо всех сил сдерживая слезы. К дому подъехала машина кофейного цвета и загудела, как пароход, наткнувшись на препятствие.

– Выкуп! Выкуп! – кричали все, и громче остальных – наш красноносый дворник.

Из машины появился жених в таком же кофейном костюме, с неровным, словно перебитым носом (позже мы узнали, что он боксер) и деловито, без улыбки, раздал всем печенье, конфеты, а взрослым что-то еще, отчего все пришли в неописуемый восторг. Леночку повели к машине. Тетя Дуся страшно зарыдала от счастья. Последнее, что я увидела – испуганные Леночкины глаза за стеклом «жигулей». Свадьбу играли в доме жениха. А у нас во дворе в тот вечер было особенно тихо, ветер гонял по площадке конфетные фантики и развивал обрывки лент. Потом о Леночке все позабыли. А летом я увидела ее вновь на скамейке перед домом: она грелась на солнце и напоминала толстую рыжую кошку с остановившимся взглядом. Она послала меня за булочкой и, не поблагодарив, жадно проглотила ее. И я подумала, что, наверное, очень скучно быть женой боксера…

В квартире с красной дверью жила Сэра – очень красивая женщина, похожая на цыганку. Сэра жила одна, но иногда ее навещал бывший муж. И по всему подъезду разносился его пьяный голос и удары в дверь. Сэра была неприступна. Тогда он становился под ее балконом и до глубокой ночи пел романсы про «очи черные» и про то, как они «сгуби-и-или» его.

Иногда, подкараулив Сэру на улице, он ее бил. И все мужчины нашего двора выбегали спасать Сэру, а потом долго толпились вокруг нее, плачущей и поправляющей на смуглом плече разорванное крепдешиновое платье, пока жены не разбирали их по домам.

К Сэре я заходила нечасто. Зато в квартиру с желтой дверью меня тянуло словно магнитом – там жил Колька. Он переехал к своей бабушке совсем недавно…

Колька был первым мальчиком, поцеловавшим мне руку. Впрочем, о нем я еще расскажу – позже. Его время пока не пришло…

Словом, дел и впечатлений было невпроворот, и Дверь стала одной из многочисленных составных моей тогдашней жизни, не более того. Разве я могла знать, что такая Дверь есть не у всех?..

* * *

…Третий этаж был последним и самым родным – там жила моя семья. Наши двери считались лучшими во всем доме – сначала они были обычными, деревянными, как у всех. Но однажды пришел мастер и обил их синим дерматином, да к тому же еще и украсил кружками, вырезанными из обрезков в виде роз. Я все время выбегала на лестничную площадку, чтобы потрогать эдакую красотищу, и однажды даже лизнула розу языком. Она оказалась шершавой и кисловатой на вкус. Невкусной, в общем…

У нас было две комнаты, но больше всего я любила сидеть в подъезде на перилах. Я удобно устраивалась в их закруглении между этажами и листала книжки. Это было в сто раз удобнее стула, дивана и даже – бабушкиного кресла! Сидя на лестничном пролете, я с любопытством посматривала на железную лестницу, ведущую к чердачному люку. Меня страшно манил этот люк! Страх и любопытство боролись в моей жаждущей приключений душе, и я придумала план проникновения в запретное место.

Однажды вечером, не предвещавшим ничего плохого, Саня забрался на самый верх железной лестницы и пристегнулся к перекладине ремнем, который я утром стащила из отцовского шкафа. Саня изо всех сил уперся головой в люк и с трудом приподнял его. Мы с Сонькой поспешили ему на помощь и втроем кое-как откинули тяжелую металлическую крышку. Пока Саня отстегивался, а Сонька поправляла свой огромный бант (без него она вообще никогда не появлялась на улице), я первой ступила на чердак…

И онемела. Это была сцена – просторная, пронизанная тонкими лучами света, в которых стояла сверкающая пыль. В моей взлохмаченной голове уже рождалась музыка. Забыв о грязных шортах (ибо на мне уже была воображаемая белоснежная юбка-пачка), я принялась танцевать так, как это делали балерины в телевизоре. Я совершала неимоверные прыжки, вертелась волчком, становилась на цыпочки, с грацией новорожденного слоненка порхала по всему пространству, вздымая тучи пыли. Завороженные Санюли только открыли рты.

В разгар представления крышка люка, который предусмотрительный Саня закрыл, угрожающе приподнялась. Я поспешила спрятаться за нею, а Санюли так и застыли перед этой, все шире раздвигающейся, пастью. В ее отверстии показалась голова Савелия Семеновича – вредного деда из соседнего подъезда.

– Это что за безобразие? – заорал он на близнецов. – Они здесь бегают-прыгают, а у людей потолки ходуном ходят! Хулиганье! А ну-ка давай отсюда, живо!

Из своего укрытия я делала отчаянные знаки Санюлям не выдавать меня мерзкому типу – единственному из всех жильцов, у которого никогда нельзя было выпросить и стакана воды!

Перепуганные неожиданным вторжением, близнецы покорно спустились вниз. А потом я услышала неприятный звук – скрежет металла по металлу: дед запирал люк на висячий замок… Так я стала узницей. Через много лет, представляла я, мой пожелтевший скелет найдут археологи: я буду сидеть в гордой позе, со сжатыми от бессилия кулаками, словно пират на затонувшем корабле…

Не торопясь и изо всех сил стараясь не разреветься, я обследовала все мыслимые лазейки и обнаружила, что круглое слуховое окно расположено как раз над нашим балконом. Нужно только осторожно вылезти, удержаться над ним на вытянутых руках и правильно рассчитать прыжок!

…Бабушка, мирно читавшая книгу в кресле перед балконом, закричала так, что мне захотелось вернуться обратно на чердак. На этот крик сбежались остальные. И я испытала на себе вес подзатыльников и сладость поцелуев. А потом, наказанная, весь вечер отбывала повинность в коридоре перед ведром с теплой водой и горой обуви. С тех пор мыть обувь стало моей обязанностью. Мне это даже понравилось.

Я готова была мыть ее еще лет двадцать. Но все закончилось гораздо раньше…

* * *

…Все детство я жила посреди моря, усеянного грядами островов. С возрастом, когда река времени мелеет, эти острова сливаются в одно скучное плато, которое прочным монолитом тянется за горизонт. А пока каждый остров имел свою историю…

Например, о том, как я мечтала сниматься в кино или как нашла на улице и принесла в дом «подкидыша», который оказался ребенком вполне приличной женщины, оставившей его на минутку у молочного магазина… О том, как дралась с мальчишкой на пять лет старше себя, о кладбище для выпавших из гнезда птенцов, о дрессировке стрекоз, привязанных ниткой за лапку, о поисках волшебной палочки, о воровстве арбузов из торговой палатки, о первом вранье и последнем уроке музыки, о запахе новогодней елки и вкусе «фирменного» рисового супа, в котором кружились золотые луны постного масла…

Санюли были со мной долго, целую вечность – они так же, как и я, перебирались с острова на остров. Саня первым захотел поскорее попасть на «взрослую» равнину, потому что понял, кем будет в этой жизни.

– Я буду летчиком! – вдруг заявил он, когда мы сидели на скамейке перед домом и во все горло распевали военные песни.

Мы с Сонькой онемели. Саня будет летчиком! Он это уже решил, как взрослый.

– И я… – подхватила было Сонька своим капризным голоском, но, заметив мой вспыхнувший взгляд, осеклась на полуслове.

Я сплюнула сквозь выпавший зуб прямо в муравейник и небрежно перевела разговор:

– А мой папа – Чапаев!

Недавно я посмотрела фильм об этом герое Гражданской войны, и когда он тонул в реке, а я уже собиралась разреветься, мой отец подмигнул и сообщил таинственным шепотом:

– Не плачь. Чапаев – это я… Только это – тайна, договорились?

Я оцепенела от счастья и поклялась молчать. И вот теперь, когда Саня поразил нас «летчиком», я решила – пора.

Санюли перестали дышать.

– Докладывай, – по-военному приказал Саня.

Наши головы сблизились, и, взяв с друзей страшную клятву, я рассказала захватывающую историю о том, как моему отцу удалось выплыть и скрыться на противоположном берегу.

– А теперь он ждет секретного задания. Шпиона будет ловить. Но вы об этом – цыц! За предательство расплачиваются кровью!

– А разве кровью расплачиваются? – удивилась Соня, – расплачиваются ведь деньгами…

Саня поднес к ее лицу кулак и страшным голосом произнес:

– А ты расплатишься кровью! – и зловеще рассмеялся.

Затем он встал и, засунув руки в карманы, направился к дому, сообщив мимоходом:

– Ладно, некогда мне тут с вами… Изучаю устройство самолета – учебники ждут.

И он ушел деловым шагом.

– Да, – подтвердила Соня, – он вчера книжку принес про летчиков и перерисовывает оттуда самолеты. Все мои карандаши забрал…

Я не слушала ее.

– Сонька! Сейчас я скажу тебе очень важную вещь. МЫ ТОЖЕ БУДЕМ ЛЕТЧИКАМИ!

– Ура-а-а!!! – заорала Соня.

И мы составили план…

…Утро следующего дня выдалось на редкость пасмурное и грозило расплакаться. Из-под одеяла вылезать не хотелось. Я высунула руку, пробуя воздух: рука тотчас покрылась мерзкими пупырышками. Но тут я представила, как Саня летит на самолете и лузгает семечки, выплевывая шелуху прямо на нас с Сонькой, стоящих внизу. Ну уж нет! Мы станем летчицами гораздо раньше!

Через час, после ужасных мук над тарелкой с гречневой кашей, я была уже во дворе. На удивление бабушки я надела папины тренировочные брюки, подвязав их веревкой, а на голову – мамину замысловатую шляпку, напоминающую шлем. Кроме того, на моей руке красовалась отцовская повязка с яркой надписью «ДНД». Сонька тоже вышла в отцовских спортивных брюках, а на свои банты натянула Санину вязаную шапочку.

– Сначала мы будем тренироваться, – сказала я. – Пока Санька сидит за книгами, мы так закалимся, что нас возьмут в летчики первыми! Сегодня сделаем пробежку к реке и с каждым днем будем увеличивать расстояние на одну троллейбусную остановку.

Соня с уважением смотрела на мой «шлем» и не перечила. Как учили в саду, мы построились в шеренгу и на «первый-второй» рассчитались. После того как Соня пискнула: «Расчет окончен!», – я скомандовала: «Направо! Бегом марш!», и тренировка началась.

Мы выбежали на бульвар и мелкой трусцой направились к реке. Бежать было легко: дорога шла под уклон. Люди в проезжающих мимо троллейбусах с удивлением смотрели на нас. «Завтра попрошу бабушку вышить на майке самолет!» – решила я.

В конце пути, уже почти у самой реки, легкость куда-то испарилась. Дышали мы с трудом.

– Стоп! – скомандовала я.

И мы снова (чтобы проверить, никто ли не потерялся в пути) рассчитались на «первый-второй»:

– Первый! – крикнула я.

– Второй! – пискнула Сонька.

– …третий, – произнес кто-то за спиной.

Мы как по команде повернули головы: чуть поодаль стоял незнакомый мальчишка.

– Я тоже хочу играть! – сказал он.

– Мы с незнакомыми не водимся, – строго ответила я, но Сонька уже толкала меня в бок, указывая глазами куда-то вниз: у ног мальчишки лежала… черепаха. Она как раз высунула голову и стала водить ею справа налево, словно обнюхивая траву.

Заметив наш немой восторг, мальчишка преобразился и, деловито подбоченившись, сплюнул себе под ноги. Причем вместе со слюной вылетел и зуб.

– Я его языком всю неделю раскачивал, – пояснил он.

Мы кинулись искать зуб. И как бы невзначай Сонька «наткнулась» на черепаху.

– Я нашла черепаху, – объявила она.

– Это моя черепаха. Я за ней в камыши лазил. Принесу домой и буду дрессировать!

– Подумаешь! А у меня брат – летчик! – не сдалась Сонька.

– А у моего брата вот такенное золотое кольцо, так блестит – закачаешься…

Еще никогда и никто не пользовался такими аргументами, и мы озадаченно сникли.

– А твой брат кто, шпион? – спросила я.

Пришла очередь растеряться мальчишке.

– Только у шпионов много золота и драгоценностей, – пояснила я. – Ну-ка, говори свой адрес!

Сбитый с толку незнакомец заученно назвал свой адрес.

– Смотри, больше никому не говори про своего брата – мы его первые поймаем! – деловито сказала я. – Давай сюда черепаху!

Мальчишка торопливо протянул нам животное и, словно продавец в магазине, смахнул с панциря пыль.

– Эх ты, шпионенок! – презрительно сказала Соня. – А еще с черепахой!

Потом мы вернулись во двор и стали черепаху купать, потом пеленать, потом кормить. Под конец она спрятала голову и ножки в панцирь и ни за что не хотела вылезать. Потом мы гуляли по пустырю и по очереди держали ее за пазухой. Когда наступила пора идти домой, Сонька не обнаружила у себя черепахи – она выскочила из-под майки.

– Знаешь, – сказала задумчиво Сонька, – а ведь это была шпионская черепаха…

Мы вздохнули, представляя, как ехидно улыбается «шпионская черепаха», пробираясь сквозь заросли.

А летчицами мы так и не стали…

* * *

Впрочем, потом мне было не до игр. Ушла бабушка. Так, по крайней мере, мне сказали родители, и я сделала вид, что поверила в их жалкое вранье. Я помнила: вначале бабушку увезла белая машина с красным росчерком на боку. А через несколько дней меня отправили к соседке (о ней я тоже расскажу, но не теперь). Вечером зашла мама и принесла тете Вале кусок белого сатина. Соседка села за швейную машинку и сострочила две полосы – одну длиннее, другую – короче, а после сшила их в форме креста и аккуратно разгладила горячим утюгом. Снова забежала мама, забрала крест, похвалила работу и рассеянно провела рукой по моим волосам.

Утром соседка повела меня гулять. Впервые мы заехали так далеко – в луна-парк на другом конце города, но ни карусель, ни «американские горки» почему-то не обрадовали меня. На обратном пути я смотрела в окно троллейбуса и видела, как снаружи плачет осень…

Мое первое вранье связано со смертью. Теперь я знаю точно, что дети думают о ней, почти так же, как и взрослые. Однажды, когда бабушка была еще жива, мне приснился сон о том, что ее не стало. Проснулась я от того, что кто-то тряс меня за плечи: своим плачем я разбудила всю семью. «Что тебе приснилось?» – спросил отец. Я неожиданно поняла, что высказанная правда о моем сне может стать реальностью, ведь это была настоящая взрослая правда о смерти. И я сочинила историю о том, что «удав съел двух маленьких крольчат». Не могла же я признаться, что впервые ощутила состояние потери и невозвратности. После похорон, от которых меня оградили, я вошла в совершенно новый дом. Самым страшным была пустая, аккуратно застеленная бабушкина кровать, а еще мне надо было притворяться, будто бы я верю, что она уехала. И вести себя как обычно. Наверное, именно тогда я возненавидела взрослый мир, в котором нужно скрывать свои истинные эмоции. И чаще всего от того, что не хочешь расстроить своих близких. Врать из чувства жалости к ним…

Квартира стала для меня пустой. Я зашла в детскую и плотно закрыла двери. Я знала, что отныне никто не будет контролировать меня. Я сорвала со стены уже здорово выгоревший на солнце плакат с медведем – обои под ним остались темными – и нарисовала третью Дверь. И очень удивилась, что на этот раз она оказалась больше прежнего, еле различимого контура. Я поняла, что выросла и что отныне это будет неотвратимо. Не знаю, почему я не обрадовалась этому, как другие дети. Я вспомнила, как радовались Санюли каждой следующей зарубке на лутке двери, на которой отец отмечал их рост и вес. Каждый сантиметр приближал их к удивительному миру взрослых – и они были счастливы. Но почему я не ощутила подобного восторга? Я почувствовала отчаяние. Я сгребла всех кукол, которые лежали на моей кровати, и с силой швырнула их в стену – туда, где была нарисована Дверь, и они провалились в легко приоткрывшийся проем. Мои верные любимые маленькие друзья. Неужели они мне больше не нужны?! Гнев сменила жалость. Я толкнула третью Дверь…

* * *

…За ней было темно, как в чулане. Я стояла и надеялась, что глаза привыкнут к мраку и хоть что-нибудь можно будет разглядеть.

– Госпожа Марианна, по-моему, пора переодеваться! – услышала я чей-то шепот метрах в двух от себя. – Бал начинается через полчаса!

– Опять – на бал? – раздался другой более звонкий голосок. – Вам не наскучило, госпожа Амелия?

– А ей никогда не надоест скакать до упаду! – прокомментировал третий хрипловатый голосок.

– Это вы из зависти, госпожа Эльвира! Я уверена – из чистой зависти! – продолжал первый голос, – а все потому, что Королю Подванни понравилась я, а не вы!

– Ваш король меня совершенно не интересует! – презрительно ответил басок той, кого назвали Эльвирой. – Он похож на паука.

– Ни капельки!

– Похож, похож!

– Не ссорьтесь, дамы! – прервал их звонкий голос. – Сегодня мы придумаем новую игру.

Я стояла, затаив дыхание. Я уже поняла, что за Дверью каждый раз происходит что-то новое. Имена, прозвучавшие в темноте, показались мне очень знакомыми. Когда, наконец, я сообразила, кому они принадлежат, у меня захватило дух: разговаривали мои куклы! Конечно! Марианну мне подарили очень давно, и она напоминала бедную серую мышку – в обтрепанном клетчатом платьице, с желтоватой паклей на голове; Амелия была девушкой очень современной – в коротком бирюзовом платье и таком же берете, к тому же у нее были блестящие рыжие волосы, запрятанные в тончайшую сеточку, и белые резиновые сандалеты; Эльвира была «новенькой», специально для нее мы с бабушкой пошили роскошный туалет: юбку из белой газовой косынки и черную блузку с глубоким вырезом на спине. По крайней мере, напрягла я память, так они выглядели, когда я швырнула их за Дверь.

– Какая же это будет игра? – спросил хрипловатый басок, принадлежавший, как я уже поняла, Эльвире.

– Тс-с-с… – прошептала обладательница звонкого, Марианна, – узнаете через секунду.

– И все же? Я сгораю от любопытства! – воскликнула третья, Амелия.

– Ну хорошо, – сжалилась Марианна (странно, что этой троицей руководила именно она, серая мышка!). – Итак, вспомните, госпожа Эльвира, кто разрисовал вам губы едким красным лаком для ногтей? А кто, госпожа Амелия, каждый день выдирает вам клок ваших чудесных волос острым гребнем? А посмотрите на меня – я вся в этих препротивных веснушках, нарисованных черным фломастером!

Ее голос звенел все громче и острым эхом отскакивал от гулких стен неизвестного помещения.

– Это она… Она… Она… – зашептали стены.

Мне стало жутко. Я поняла, что речь идет обо мне.

– Так вот, – продолжала Марианна, – становитесь в круг и повторяйте за мной: «Тау-таби-тами-тук!»

Шепот трех пока что невидимых для моих глаз кукол плотным облаком окутал меня с ног до головы. С ужасом я почувствовала, что со мной происходит нечто невероятное – я как будто укорачивалась, тело быстро теряло теплоту и приобретало резиновую неживую упругость, глаза перестали закрываться, как я ни старалась опустить веки, равновесие терялось, и я прислонилась к невидимой стене, совершенно не ощущая ее холода одеревеневшей спиной.

– Готово! – донесся до меня голос Марианны. Потом я услышала, как она хлопнула в ладоши, и помещение озарилось приглушенным голубоватым светом.

Я наконец смогла разглядеть, что происходит. Первое, что поразило меня до глубины души, был вид моих трех кукол: они были прекрасны. Марианна (моя серая мышка!) была в черном бархатном платье, с высокой средневековой прической, в которой сиял рубин. Амелия, нежная, как дуновение ветерка, сверкала голубизной шифонового, расшитого синим бисером бального наряда; Эльвира напоминала экзотического махаона в своем красно-оранжевом убранстве. Словом, это были три светских дамы без малейшего следа от моих фломастеров или лака для ногтей. Их лица были серьезны, как перед важным событием. Но что стало со мной? Я не могла двигаться, не могла пошевелить губами, чтобы высказать им свое неудовольствие или задать вопрос. Я превратилась в глупого розового пупса и даже не могла моргнуть своими круглыми глазами.

– Чудесно, дамы! – вновь захлопала в ладоши Марианна. – Я ведь обещала вам новое развлечение!

Куклы (откровенно говоря, так я называла их по инерции) обступили меня.

– Мы назовем ее… э… – задумалась Марианна, – Люси. – И, словно прочитав мои мысли, добавила: – Знаю, знаю, что ее зовут не так, но разве ОНИ спрашивают у НАС наши истинные имена?..

Действительно, я ничего у них не спрашивала – их имена были написаны на коробках.

– А теперь тащите сюда лак для ногтей, фломастеры и клей! – скомандовала Марианна.

«О ужас! Что сейчас будет!» – подумала я, но не смогла вымолвить ни слова.

Что за работа началась! Тоненькой кисточкой Марианна подвела мне губы, потом Амелия фломастерами поставила на носу рыжие и зеленые веснушки, а Эльвира, намазав мою совершенно лысую голову клеем, прилепила на нее кусочки пакли.

– Теперь это настоящая Люси, – с удовлетворением оглядев работу, сказала Марианна. – Не стыдно взять ее с собою. Вы готовы, дамы?

Амелия и Эльвира, которые оказались на две головы выше, подхватили меня под руки, Марианна стала впереди, и мы двинулись по тонкой, неизвестно откуда появившейся узкой полоске света. Я увидела высокие, теряющие очертания где-то далеко вверху брусья, колонны и столбы. Они возвышались, словно небоскребы, несколько колонн заканчивалось перекладинами или же квадратными крышами. С некоторых крыш свисали невообразимых размеров полотнища с кистями по краям. Я поняла, что мы движемся среди огромных стульев, табуреток и столов, переходим границы гигантских комнат и темные провалы под ногами – всего лишь невидимые обычному человеческому глазу щели между досками паркета.

Наконец Марианна проскользнула в проем полуоткрытой двери (естественно, он выглядел настоящим ущельем), и, судя по влажному запаху и гладкому полу, мы оказались в ванной комнате. Неожиданно дверь заскрипела (этот скрип показался мне громом камнепада), и блеск кафельного пола ослепил меня – кто-то вошел в ванную и зажег свет, куклы едва успели перетащить меня под раковину. Огромные ступни в синих шлепанцах (такие шлепанцы были у мамы!) едва не раздавили нашу процессию. Сверху послышался шум водопада, сквозь который я различила звук голоса, сливающийся в один сплошной, похожий на звериный, рев. «Не могу больше!» – очевидно, мама произнесла нечто подобное, но до моего нового слуха донеслось «Э– а-у о-э!» Затем дверь резко захлопнулась, и нас снова окутал мрак.

Куклы почему-то не двигались дальше, они выжидали. Неожиданно отовсюду, словно на невидимых нитях, сверху стали спускаться разноцветные светящиеся шарики. Они беззвучно разбивались о кафельный пол и заливали помещение удивительно ярким пестрым светом. Я увидела, что это уже была не ванная комната, а бальная зала со множеством зеркал.

– Ну наконец-то! – выдохнула Марианна.

– Идут! – предупредила Амелия, и все три дамы, прислонив меня к колонне, присели в глубоком реверансе.

В одно мгновение зала стала заполняться удивительным людом: многоногие джентльмены в блестящих черных смокингах, с длинными, закрученными в несколько колец, усищами, вели под руки элегантных дам, напоминающих причудливых моллюсков. Подвижные карлики в колпачках с бубенцами перекатывались с ног на голову, зеленохвостые толстяки в полосатых галстуках гордо вышагивали, звеня шпорами. Возле каждой колонны выстроился ряд официантов – тонких, как морские коньки, – у каждого был поднос с бокалами, наполненными разноцветной жидкостью. В центре процессии шел Предводитель, но кто это был, я не могла понять: его облик постоянно менялся. Поначалу мне показалось, что это золотистый корень женьшеня, потом – цветочный эльф, через минуту я увидела в этом странном существе ночную бабочку с мохнатыми крыльями-мантией. Когда же он приблизился, это оказалось Солнце на двух тоненьких ножках. Куклы по-прежнему стояли, склонившись в глубоком поклоне. Король-Солнце дотронулся до каждой своим золотым усиком, и на головах всех трех появилось по короне. Правда, мне показалось, что корона Амелии была больше и массивнее, чем у остальных.

– А кто же это такой? – спросил король, указывая в мою сторону.

– Это наша игрушка, – объяснила Марианна.

– А она не расскажет о нашей тайне?

– Не волнуйтесь, Ваше Величество, она молчит, как… кукла.

– Будем ли мы сегодня танцевать? – спросила Амелия.

В тот же момент Солнце превратилось в прекрасного крылатого юношу.

– Конечно, моя госпожа!

Он подал Амелии руку. Непонятно откуда полилась музыка, и чудной народец, разбившись на пары, закружился в танце.

– Нам надо бы куда-то пристроить Люси! – воскликнула Эльвира, которую уже подхватил под руку многоногий джентльмен.

«Ну вот, сейчас меня закинут в угол, – с огорчением подумала я. – Я ведь делала с ними то же самое, когда ко мне приходили гости…»

– Не волнуйся, – ответила Марианна, – ею займется Попрыгунчик.

Она трижды хлопнула в ладоши. И передо мной вырос смешной человечек в зеленом сюртучке и сапожках на высоких каблуках, очень похожий на кузнечика.

– Дорогой мой, – сказала ему Марианна, – сегодня можешь повеселиться вместе с нами, у тебя есть приятная обязанность – побудь кавалером госпожи Люси.

Попрыгунчик низко поклонился, и я заметила, что на конце его хвостика болтается серебряный колокольчик. Он долго переминался с ноги на ногу, прежде чем заговорить. Бедняга, он не знал, что ответить ему я не смогу!

– Ах, дорогая госпожа Люси, вы прекрасны! Но отчего так печальны ваши глаза? А, я знаю, вы хотите танцевать! Так в чем же дело?

Он подхватил меня под обе руки и закружил по залу. Пожалуй, это здорово напоминало танец с табуреткой, но я все равно была обрадована таким поворотом событий.

Ах, какое началось веселье! Король, превратившись в кентавра, скакал по залу, посадив себе на спину всех трех кукол, бравые усачи подпрыгивали до потолка, подбрасывая вверх своих крылатых партнерш, с потолка сыпался дождь из блесток, образуя у пола золотой вихрь. Вскоре Попрыгунчик усадил меня на диван и заговорил, обмахивая себя своим чудным хвостиком:

– Вы чудесно танцуете, дорогая Люси! Знаете, сегодняшний бал намного веселее вчерашнего. Вообще, тут бывает очень весело, если, конечно, нам не мешают межстенцы… Вы удивлены? Неужели вы не знакомы с нашей географией? О, тогда я с удовольствием просвещу вас. Все мы – жители Великой Подваннии, а это наш великий повелитель – король Подванн Первый. Неподалеку отсюда находится еще одна страна – Межстения. Раньше наш господин очень дружил с тамошним правителем – королем Межстеном. Они ходили друг к другу в гости и часто выезжали на мышиную охоту. Но с тех пор как Подванн Первый познакомился с принцессами, их дружба прекратилась. Господин Межстен очень обиделся и теперь делает набеги…

Не успел мой кавалер произнести последних слов, как музыка смолкла и в тишине прозвучал отчаянный крик Эльвиры, а в расщелине стены мелькнул и исчезь шлейф ее алого платья.

«Ну вот, – подумала я, – мою куклу похитили. Что теперь скажет мама? Ведь это была самая дорогая из всех!»

Гости, сбившись в кучу, шушукались по углам, Марианна с Амелией проливали слезы, Подванн Первый обнажил свою шпагу и грозно поблескивал четырьмя глазами.

– Что будем делать? – наконец взяла инициативу в свои руки Марианна. – Нужно спасать Эльвиру. Но кто сможет это сделать – мы ведь всего лишь… игрушки… – И она впервые смутилась.

– Стоп! – сказала Амелия. – Вот кто может помочь – госпожа Люси! Она ведь не игрушка!

– Как не игрушка? – оживился Попрыгунчик.

Марианна покраснела.

– Да, – подтвердила она, – госпожа Люси не игрушка, она – наша хозяйка. И вообще, у нее совершенно другое имя. Но сегодня мы… то есть я… решили взять ее с собой на ваш бал и немножко проучить…

– Ах, как неудобно получилось… – забормотал король. – Захочет ли она теперь помочь нам? Вы смогли бы снять с нее чары?

– Попробую. Я смогу сделать так, чтобы она ожила, но тогда…

– …тогда она узнает нашу тайну, – подхватил король, – и нам придется перебираться в другую квартиру… А это так утомительно.

– Госпожа Люси – очень хорошая дама, – вмешался в разговор Попрыгунчик, – я уверен, она никому ничего не расскажет!

– Что ж, другого выхода нет, – вздохнул король. – Слово за вами, госпожа, Марианна!

Марианна взмахнула рукой и что-то забормотала себе под нос. В ту же минуту я почувствовала, что могу сжать ладонь… Я вскочила с дивана и сделала несколько приседаний.

– Ура-а-а! – закричал Попрыгунчик.

– Добрый вечер, госпожа Люси, – поклонился мне король Подванн Первый. – Вы, конечно, удивлены… Но не пугайтесь, я сейчас вам все объясню…

– Ничего не нужно объяснять, – сказала я, – я все видела и слышала.

При этих словах в руках у Марианны сломался веер.

– Дорогая наша мамочка, – в один голос зарыдали куклы, – прости нас!

И я поняла, что люблю их больше всего на свете, но мне не хотелось раскисать:

– Ну, хватит реветь! Я готова идти за Эльвирой. Где тут вход в Межстению?

– А нельзя ли мне… то есть я хотел сказать… – Попрыгунчик переминался с ноги на ногу и кончик его хвостика стал пунцовым. – Не могу ли я пойти с вами, Люси?

Он очень напоминал моего друга Кольку со второго этажа, и я, конечно же, ничего не имела против такого предложения.

– Прошу! – король отодвинул край пурпурного занавеса, и на нас дохнула сыростью темнота. Попрыгунчик галантно подставил мне согнутый локоток.

Минут пять мы спускались по крутой лестнице, пока не очутились на узкой, вымощенной чем-то скользким и блестящим (скорее всего, это была рыбья чешуя) улочке. Я с любопытством разглядывала причудливые домишки, пока не поняла, что они были построены из всякой дребедени: пуговиц, катушек, наперстков, шашек и шахмат. Я даже увидела любимого папиного ферзя с отбитой головкой, которого он так искал. Весь городок сотрясало небольшое землетрясение.

– Здесь что – сейс-ми-чески опасная зона? – стараясь правильно выговорить новое слово, спросила я.

– Я не знаю, что это такое. Но отчего дрожит земля – понятно. Посмотрите! – Попрыгунчик указал на один из домиков. Я увидела, что из его окна торчит мелко дрожащий хвост, из постройки напротив выглядывали такие же вибрирующие мохнатые усики и ушки. В каждом крошечном домишке сидело по одному отчаянному трусишке!

– Вот так воины! – засмеялся Попрыгунчик и подкатил к моим ногам пробку от шампанского. Я взобралась на нее и обратилась к дрожащим домикам с проникновенной речью:

– Уважаемые жители Межстении! Пожалуйста, не бойтесь! Мы не сделаем вам ничего плохого. Я только пришла забрать свою куколку. Я уверена, что ее похитили не вы!

– Не мы… не мы… – эхом донеслось отовсюду. Из домиков начали медленно выбираться странные жители Межстении – тоненькие бледные существа в одинаковых клетчатых фартучках и колпачках. Из карманов у них торчали разные инструменты, как у настоящих мастеровых. Межстенцы окружили нас. Вид у них был довольно доброжелательным.

После долгой паузы вперед вышел старейший.

– Мы ничего не знаем о вашей кукле, – сказал он. – И вообще, нам не до этого, ведь сегодня наш король Великий Межстен празднует свадьбу с принцессой Подваннии. А значит, мы имеем один лишний выходной.

– Какую свадьбу?! – Я схватилась за голову. – И кто же эта принцесса?

– О, это очень нервная особа, – с удовольствием продолжил разговор старейший. – Вначале она перебила всю посуду, но потом, когда наш повелитель пригрозил выброситься из окна, сжалилась над ним и согласилась стать королевой. И теперь свадьба в самом разгаре.

«Однако быстро же у них тут идет время!» – не успела подумать я, как перед нами, словно из-под земли, выросла карета (две катушки плюс тапок), и толстый кучер галантно распахнул дверцу.

– Садимся! – скомандовала я Попрыгунчику.

Карета быстро домчала нас до замка, видневшегося вдали. Кстати, я сразу отметила, что он был построен из маминых бигуди, которые пропали с самого видного места – зеркального трюмо – в прошлом году (ну и влетело же мне тогда!). На страже у ворот стояли два железных рыцаря. Они низко поклонились нам и пропустили внутрь. Пройдя несколько комнат, двери которых распахивались перед нами сами собой, мы вошли в просторный зал, и мне показалось, что мы вновь вернулись в Подваннию – здесь так же гремела музыка, сыпались блестки и кружились пары. На центральном месте восседал сам король Межстен и его невеста. Впрочем, мне не стоило большого труда узнать в этой разодетой даме свою Эльвиру.

– Новые гости! – объявил седой капельмейстер и трижды стукнул о пол серебряным жезлом. Пришлось приблизиться к самом трону. При этом Эльвира закрыла лицо веером, и я видела только один ее широко открытый глаз.

– Кто вы такие? – спросил король.

– Мы пришли из Подваннии. Мы не желаем вам зла, – ответила я, – просто мне нужно забрать свою игрушку!

– Ну так забирайте! И убирайтесь прочь, гадкие подванцы! – разгневался Межстен. – Не портите нам веселье!

– Но… моя кукла – вот она! – и я указала на новоиспеченную королеву.

– Что?! – разом выдохнул зал.

– Какая наглость! – воскликнула мать Межстена, старая королева Каст-Аньета. – Как ты смеешь, маленькое чудовище, называть нашу дорогую невесту куклой?! Взять их немедленно!

Нас моментально окружили стражники. Я смотрела на Эльвиру, но она продолжала скрываться за своим веером.

– В тюрьму их! – приказал король.

Нас схватили и моментально затолкали в темный чулан. Я была возмущена не столько произошедшим событием, сколько поведением своей любимой куклы. Подлая предательница! Я вспомнила, как кормила ее с ложечки, как пеленала, как пела ей песенки и целовала на ночь в круглый фарфоровый лобик… Слезы покатились по моим щекам.

– Ах, дорогая Люси! Я не могу видеть, как вы страдаете! – засуетился Попрыгунчик. – Была бы у меня шпага!