Двенадцать. Увядшие цветы выбрасывают (сборник) Роздобудько Ирэн
В другой раз она выдумала еще большую чушь:
– Если я не найду лучшего мужа, ты женишься на мне? Не сейчас – потом… когда-нибудь?..
– Наверное, я ошибся, – вздохнул я. – Думал, что на свете есть девочки, из которых вырастают сильные, независимые и умные женщины. Оказывается, ошибся: все они мечтают выйти замуж, стать квочками…
Я знал, что говорить и на что давить! Больше она меня никогда не провоцировала, и наши занятия продолжались без проблем. К тому же пришло время, когда надо было серьезно подумать о дальнейшем обучении.
Она делала значительные успехи, и я был очень доволен. Но ее увлечения ежегодно менялись, она не знала, на чем сосредоточиться. Сначала это были точные науки, потом – литература и языки. Наконец мы выбрали факультет иностранных языков. Это был рациональный выбор, ведь я планировал, что она не удовлетворится одним образованием, а знание языков всегда пригодится.
Конечно, она поступила в университет. И наши разговоры утратили свой академический характер.
* * *
– Не понимаю… – сказал врач, – зачем вам это было нужно?
– Сейчас и я не могу найти ответ на этот вопрос, – задумчиво ответил Витольд. – Мне нравилось быть богом. Тем более что мне это ничего не стоило – в нематериальном смысле. Я уже говорил, что проверял на ней разные свои мысли и гипотезы. Времена были скучные, тягучие, как резина, и неинтересные. Мой предмет – один из предметов, которые я преподавал в университете, – «История христианства», был популярным только среди студентов, общение было ограниченным. К тому же я терпеть не мог невежества в тех вещах, в которых разбирался в совершенстве. Хелена же была замечательным тренажером для моих нереализованных амбиций.
– Она об этом догадывалась?
Собеседник надолго умолк. Когда он заговорил, голос его потерял уверенность.
– Она об этом сказала, когда ей уже исполнилось двадцать лет. Тогда она впервые отдалилась от меня. Не только потому, что была загружена учебой (хотя это действительно было так), я оттолкнул ее по-настоящему. А потом уже ничего нельзя было вернуть.
Но лучше по порядку…
…Я никогда не смотрел на нее как на женщину. Она была и оставалась для меня девочкой с вечно растрепанной косой, в коротком платьице в горошек, с разбитыми коленками и раскрытым ртом – иногда въедливой, порой трогательной, а зачастую – ненасытной губкой, в которую я вливал информацию. Так было, когда ей исполнилось шестнадцать, и потом, когда она уже стала совсем взрослой. Все это время у меня была довольно насыщенная личная жизнь (однажды я даже всерьез подумывал о женитьбе).
В двадцать она уже начала спорить со мной, выражать свои порой довольно толковые мысли. И это меня раздражало. Кроме того, я заметил, что ее мышление стало метафорическим, и то, до чего я доходил долгим путем логики – при помощи этого сугубо мужского инструмента мышления, она выдавала за каких-то полминуты, применяя свое воображение. Мы лезли в книги, чтобы проверить, кто из нас прав, и все чаще она радостно хлопала в ладоши и кружилась на одной ножке от удовольствия: ведь она выигрывала. То, чему я должен радоваться, злило меня не на шутку! Я искал любой повод сохранить позиции, переходил к менторству. Основания для этого были: она начала писать. Я категорически возражал. Это мешало учебе и могло хорошенько испортить ей жизнь. Я пытался убедить в этом. Говорил, что почти все писатели – несчастные люди, отравленные словом и алкоголем, что у нее нет никаких перспектив зарабатывать этим на жизнь, что ее никто не поймет и не услышит, потому что, как известно, нет пророков в своем отечестве. А тем более тут, у нас, где ценят только в двух случаях: после смерти или признания за рубежом.
– Что ж, – улыбаясь, говорила она, – придется писать на английском!
– Там ты тоже не нужна. Ты не понимаешь, что говоришь. Лучше займись чем-то действительно полезным.
– Это ты не понимаешь, – возражала она, – слова падают на меня, как снег, ливень или камни, – мне нужно их записать.
Сначала это были стихи. Какие-то странные. Я не мог их оценить. Был напуган тем, что она начала бегать в разные редакции, пытаясь их напечатать. Напрасно! Я радовался этому. Не мог представить, что все так серьезно. Потом она перестала мучить меня своими литературными изысками, и эта тема незаметно стала для нас табу.
Но все равно что-то нарушилось. Я больше не мог быть для нее учителем. Мне было обидно, а она, похоже, радовалось этому.
Иногда, когда она стояла под моей дверью, я делал вид, что меня нет дома, и не открывал. Мучился, но – не открывал. У меня было оправдание: времена менялись с бешеной скоростью, мне стало интересно жить, карьера моя пошла в гору. Я оставил преподавание, занялся бизнесом, впоследствии такой интересной областью, как политтехнологии… У меня больше не было для нее времени. Думал, что нечто такое же происходит и с ней. Пока не настал тот день, когда она просто заночевала под моим порогом. Это было с субботы на воскресенье. Вечером она долго не отходила от дверей, звонила и звонила. А потом, как я решил, ушла.
Как же я удивился и даже испугался, когда утром не смог открыть дверь: что-то мешало снаружи. Оказывается, она, свернувшись калачиком, спала у порога, как кошка или собака. Сначала я разозлился: терпеть не мог таких проверок! Если какая-то из моих любовниц прибегала к слежке или еще каким-то женским штучкам, я сводил отношения на нет.
Она отодвинулась, встала, вид у нее был испуганный и болезненный. У меня даже заныло сердце: вспомнил тот первый день нашего знакомства, когда видел такие же испуганные глаза. Бедная девочка! Я взял ее за плечи, ничего не говоря завел в квартиру. Она замерзла и дрожала.
– Ты что, с ума сошла? – сказал я. – Неужели просидела так всю ночь? Зачем? Немедленно – в постель! Хорошенько укройся, а я сейчас сделаю тебе что-нибудь горяченькое!
Но она стояла неподвижно и молча смотрела на меня. Смотрела так, что я – черт возьми! – просто не знал, что должен делать. Передо мной стояла моя маленькая Галатея – неподатливый кусочек глины, который я уже не мог просто так смять. Она сказала, что любит меня…
– Неужели вы ожидали чего-то другого? – удивился врач. – Вы столько лет были для нее идолом, другом, учителем – и не догадывались, чем это все может закончиться для такой впечатлительной девушки? Вы меня удивляете!
– Я уже говорил, что у меня была своя жизнь… Клянусь, я никогда не воспринимал ее как женщину!
– Но она действительно довольно красивая женщина… – задумчиво произнес доктор. – Даже сейчас. Представляю…
– «Представляю, какая она была в двадцать»? – с улыбкой продолжил его мысль Витольд. – Да. Именно тогда я пристальней присмотрелся к ней.
…Придирчивым мужским взглядом (от которого, откровенно говоря, в тот момент мне самому стало неловко) я рассматривал ее стройную, изящную, я бы сказал – продолговатую, как на полотнах Модильяни, фигуру, большие, какого-то неестественно голубого цвета глаза, четкие скулы. Кожа на лице была такой светлой, будто подсвеченной изнутри. Я наконец увидел, какая у нее хорошая фигура, стройные и упругие ноги, нежные руки с тонкими запястьями. Добавьте сюда длинные пшеничные волосы и горящие щеки – и портрет получится безупречным. Вот такая женщина стояла передо мной и говорила, что любит меня…
И знаете, что я почувствовал в тот момент? Я почувствовал… злорадство. Понял, что мои позиции по отношению к ней сохранены, что я был, есть и остаюсь для нее непререкаемым авторитетом и мой авторитет даже укрепился.
Врач всплеснул руками, встал, прошелся по кабинету из угла в угол, снова сел напротив посетителя, не переставая удивленно качать головой. Казалось, что у него просто не было слов, чтобы выразить недоумение, отчаяние, негодование и еще массу разных чувств, овладевших им.
– И это – все? – наконец выдохнул он.
Витольд неуверенно кивнул.
– А как могло быть иначе? – спросил он. – История приобретала банальный, даже пошлый оборот! А я никогда не был банальным! Оказывалось, что я, как последний мерзавец, воспитал ее для себя? Это – невозможно! Это – подлость, на которую я не способен. Она будто предала меня своим поступком. Как она могла? Что она себе возомнила?
Я так и сказал ей. Помню, она заплакала. Впервые я видел ее слезы, ведь она была довольно сдержанной девочкой – жизнь научила ее не плакать, не выказывать своих эмоций (собственно, этим она мне и нравилась раньше). Я поморщился: терпеть не мог, когда женщины начинали плакать при мне, особенно если причиной их слез был я сам.
– Значит, я была для тебя лишь грушей, которую колотят боксеры, чтобы не потерять форму? – наконец спросила она.
– Примерно так, – безжалостно ответил я.
Она качнулась, как от удара.
Затем прошло еще несколько жутких долгих минут. Наконец она сказала:
– Я больше не приду.
– Это почему же? – пытаясь взять себя в руки, сказал я. – Мы всегда были и остаемся друзьями!
Она посмотрела почти презрительно и направилась к выходу.
– Прощай, добрая фея! – услышал я уже с порога. – Ты выполнил свою работу на «отлично»!
И дверь со стуком захлопнулась.
* * *
Я стал много путешествовать. Даже лет пять работал за границей. Она сдержала свое обещание – мы больше не виделись. Прекрасно зная мое расписание, она изменила свое, и мы не сталкивались даже в лифте.
Вернувшись, я купил квартиру в центре города. Знал, что она уехала от родителей и неизвестно где жила. Безусловно, в эти годы я часто вспоминал ее и наш последний разговор. Гордился собой, тем, что смог удержаться. Хотя порой, когда путешествовал или решал что-то важное для себя, жалел, что ее нет рядом, что мне не с кем посоветоваться. Все чаще на меня накатывалось чувство опустошенности, одиночества, но я не связывал это с нашей разлукой.
Конечно, мне было интересно, кем она стала, как живет, где работает. Я был уверен, что такая яркая личность должна обязательно выплыть на поверхность. Но – где?
И я не ошибся.
Однажды, включив телевизор, я увидел ее на экране. Узнал не сразу и не сразу сообразил, о чем идет речь. Просто не мог поверить! Это было ее короткое интервью на… Каннском фестивале. Она стояла перед камерой в блестящем узком платье на тонких бретельках и о чем-то оживленно говорила (конечно же, на английском, ведь это был информационный канал BBC). Я прислушался, все еще не веря собственным глазам. Она рассказывала о нашем городе, в котором теперь бывает нечасто, потому что приходится много разъезжать, о своей новой книге, по которой снят фильм, о планах на будущее… Глазок камеры скользил по ее фигуре, вместе с ним я жадно разглядывал ее босоножки на высоких каблуках, сделанные из тоненьких серебристых жгутиков, сумочку в виде жемчужины тоже на серебристой цепочке, декольте, почти полностью обнажающее грудь, браслеты на обоих запястьях, высокую прическу аля Одри Хепберн и бриллиантовые сережки. «Собираетесь ли вы вернуться на родину? И если да, то объясните зачем? – спросили ее. – Ведь у вас здесь огромный успех!»
Она на мгновение задумалась.
– Еще в юности один мой друг сказал: в нашей стране можно иметь признание в двух случаях: после смерти или после успеха за рубежом. – Она вздохнула и тут же улыбнулась слишком белозубой улыбкой: – Думаю, пора возвращаться…
Камера долго следила за тем, как она идет вдоль набережной, а голос за кадром сообщал о некоторых фактах ее биографии – приезд в Лос-Анджелес с мужем-американцем, всяческие мытарства, первые книги об «экзотической» родине, первые сценарии и первый фильм, Гонкуровская премия, развод…
На экране замелькали другие лица. А меня охватило сильное возбуждение, я даже захлопал в ладоши: браво! Браво, Хелен! Маленькая сопливая девчонка, легкая добыча для педофилов, дитя алкоголиков, взъерошенный гадкий утенок, гениальное подтверждение моей теории! Но я даже не представлял себе, что ты пойдешь так далеко. Браво, браво!
Я достал из шкафа коньяк и напился…
Собственно, я приближаюсь к развязке.
Она вернулась. И, как положено, сразу же попала в тиски «светской жизни». Помните, года два тому назад ее фотографии не сходили со страниц разношерстных изданий, у нее была передача на лучшем телевизионном канале, книга «Амулет Паскаля» получила очередную премию, по ее книгам сняли несколько довольно успешных фильмов. Кажется, ей даже предлагали баллотироваться в депутаты…
Я мог наблюдать за ней вблизи. Перед тем как рассказать о нашей встрече – много лет спустя после того последнего разговора, хочу кое-что пояснить…
Хотя все это выглядит довольно предсказуемо…
* * *
– Кажется, я догадываюсь… – сказал врач, воспользовавшись очередной длинной паузой. Но побоялся закончить фразу.
– Да, вы правы. Я влюбился. Теперь это казалось мне естественным – ведь я не видел ее десять лет, отвык, уже мог воспринимать ее по-новому, сторонним взглядом. Кроме того, женщина, которую я видел на экране, мало напоминала ту, которая спала под моим порогом. Она стала для меня интересной, неизведанной, новой.
Сначала я ужасно обрадовался этому чувству! Я устал быть один. Кроме того, я все чаще вспоминал наши разговоры, встречи и понимал, что единственная женщина, которая меня не раздражает и с которой я мог бы жить, – это она. Был уверен, что она – даже сейчас – считает так же.
Я довольно легко раздобыл ее адрес (нетрудно догадаться, что мы живем в одном – самом престижном – районе города). Приехал без предупреждения и без особого волнения. Немножко, правда, меня перетрусило, когда раздались шаги за дверью. А вообще – ничего, кроме радости, я не чувствовал. Знал, что она тоже обрадуется.
Она действительно обрадовалась. Сразу засуетилась, заказала в ресторане ужин, который принесли минут через тридцать.
Пока она переодевалась (открыла мне в домашней одежде – кажется, в джинсах), я сидел в просторной гостиной и переваривал свое впечатление от встречи. Да, это была совсем другая женщина. Изменился голос (стал чуточку глуше), глаза (в них стало больше грусти), движения обрели уверенность, а в улыбке чувствовалась какая-то неестественность, наигранность, как у актрис, привыкших быть на публике. Но она была красива, а главное, от нее так и веяло силой и энергией.
– Ну, вот и я, – сказала она, прерывая мои мысли. На ней было великолепное платье от модельера, которого я хорошо знал и у которого сам иногда одевался. «Моя школа!» – с удовольствием отметил про себя я. – Теперь будем говорить, все вспоминать, есть и пить! Хотя, собственно, о чем говорить – я же все о тебе знаю, а ты, наверное, все знаешь обо мне! От славы не сбежишь!
Я улыбнулся. Это было правдой.
– Тогда рассказывай то, о чем ты не говоришь в своих интервью, – предложил я.
– Ты имеешь в виду – о тебе? – засмеялась она.
– Давай обо мне! – махнул рукой я.
– Хорошо… – И ее глаза стали холодными, как у кошки. – Ну вот, например, можно начать так. Жил-был один мужчина. Он был молод, умен и красив. Он скучал, потому что ему не к чему было применить свой талант. Он так заскучал, что подобрал на улице котенка и от нечего делать начал воспитывать из него льва.
– Львицу… – подсказал я.
– Да, львицу, ведь котенок, как на грех, оказался женского пола. И это очень обидно… Дальше?
– Нет, хватит. А если обойтись без аллегорий?
– Без аллегорий неинтересно. Ты же не знаешь, чем все закончилось…
– Догадываюсь: котенок действительно стал львицей!
– Нет! – снова рассмеялась она. – Все гораздо интереснее: это был не котенок. Он ошибся! Это был тигренок, который заблудился в городе у помойки! Он учил его прыгать через горящее кольцо, сидеть на тумбе, делать стойку на задних лапах. Готовил для большой арены. А тот мечтал о прериях и джунглях.
– Какое неблагодарное создание! – пошутил я. Но мне стало не по себе. Она таки здорово изменилась.
– Хорошо, – сказала она серьезно, – давай без аллегорий. Зачем ты меня разыскал?
Мне было трудно произнести то, что я планировал сказать. Но я привык говорить прямо. Я предложил ей выйти за меня замуж.
– О господи! – всплеснула она руками, и в этом жесте было столько театральности, что я поморщился. Но она тут же сменила интонацию и заговорила серьезно и спокойно:
– Не смеши. Ты, помнится, никогда не любил быть банальным. А сейчас как раз складывается классический – и поэтому очень простой – сюжет. Собственно, в жизни, как и в литературе, существует не более пяти затасканных сюжетов. Можно позавидовать разве что Шекспиру – он был почти первым в их разработке. А этот напоминает мне «Евгения Онегина»: она любила его, он ее не любил. А когда он все же полюбил ее – она уже была женой генерала.
– Но ты не жена генерала.
– Да, мне некому хранить верность… – задумчиво сказала она. – Я слишком сильно тебя любила. А теперь все перегорело. У меня куча дел. Я больше не думаю о любви. Ты можешь быть спокоен: я не курица. Ты боялся, что я буду квочкой, помнишь?
– Значит, у меня совсем нет шансов? – Я пытался быть веселым, шутливым, но, глядя на нее, любуясь ее силой, не мог не впасть в отчаяние.
– У нас есть все шансы быть друзьями! Это я тебе обещаю. Только теперь ты приходи ко мне.
* * *
Врач не мог удержаться от короткого смешка. И Витольд невесело рассмеялся вместе с ним:
– Да, история повторилась, только на этот раз – все было с точностью до наоборот. Более того, я смирился. В конце концов успокоился и действительно стал частым гостем в ее доме. Мы снова общались, как старые приятели. Только теперь у меня было гораздо больше нежности, внимания, какого-то трепета. Я знал, что порой она не успевает нормально поесть, и всегда приносил с собой что-то вкусненькое, не ресторанное, а то, что готовила моя домработница. Помогал ей делать покупки, чинить домашнюю технику, вместе мы встречали Новый год, Рождество, другие праздники, которые она не так уж часто проводила в одиночестве. Я был первым читателем и критиком всего, что она писала, и теперь относился к этому гораздо серьезнее. Чтобы рассмешить вас еще больше, скажу, что иногда она знакомила меня со своими приятелями, которые, подозреваю, были ее любовниками или просто такими же неудачниками, как я.
– Не грусти, – шептала она мне в таких случаях, – ты для меня – гораздо больше! Ты же знаешь, как это бывает…
Что я мог ответить? Все было ясно без слов.
Ну вот, я почти все вам рассказал. Остается последнее – то, почему она здесь…
…Год назад я пришел к ней и не застал дома. Приходил еще раз, и еще. Потом стал приходить утром и вечером ежедневно. Мне никто не открывал. Я испугался, представлял себе самое страшное: она лежит там бз сознания или мертвая. Ломать дверь я не имел права, поэтому побежал в ЖЭК. Новость, которую мне сообщил начальник, была ошеломляющей: квартира продана, со всем, что в ней есть, а жилица куда-то переехала. Теперь ему каждый день надоедают разные люди, спрашивают, куда она могла деться.
Слава богу, что я, пожалуй, единственный из всех ее знакомых, знал ее родителей. Но от них пользы было мало: они знали номер ее телефона, и то только потому, что он сохранился в памяти автоответчика. Судя по цифрам, это была некая окраина. Все это ужасно удивляло и волновало меня. Я использовал свое служебное положение, и соответствующие органы добыли адрес, который вычислили по этому номеру.
Я поехал туда. Это действительно было бог знает где, в районе пятиэтажных «хрущевок».
Я долго кружил по грязными улицами, пока не отыскал нужный мне дом. Позвонил в дверь. Никто не открыл. Но я не собирался так просто развернуться и уйти. Предвидя такую ситуацию, прихватил с собой инструменты и минут через пять смог отпереть несложный замок.
Меня ждала удручающая картина: она лежала на полу посреди маленькой темной комнаты и, кажется, совсем не дышала. Странным было и то, что она изменила внешность – коротко подстриглась и выкрасилась в черный цвет, лицо стало таким худым, что узнать ее было довольно трудно.
Я отнес ее на кровать, растер руки и ноги, бросился на кухню в поисках чего-нибудь съестного и с ужасом обнаружил, что холодильник совершенно пустой. Перед тем как выскочить в ближайший магазин и аптеку, насильно влил сквозь стиснутые губы несколько ложек теплой воды. Вызвал «скорую»…
Через несколько часов она немного пришла в себя, и я предложил ей выпить бульон, который успел сварить, пока она спала после медицинских процедур.
Она была абсолютно отсутствующая и не отвечала ни на один мой вопрос.
Когда я подносил воду, зубы ее стучали о край стакана.
– Зачем, зачем ты это со мной сделал? – вдруг сказала она.
– Что именно, солнышко? – спросил я, понимая, что она не в себе. – Успокойся, девочка, все будет хорошо.
Она прижалась к моей груди, вцепилась в воротник.
– Это не могло быть моей жизнью! – шептала она. – Я устала. Я больше не могу… Я – бездарь, я – ноль, я – ничто! Мне больше нечего сказать. Я – курица! Курица!
– Ты ошибаешься. У тебя есть все условия, чтобы жить дальше. Зачем же все рушить?
Она посмотрела на меня взглядом, от которого мне стало грустно и страшно.
– Запомни, – сказала глухим голосом, – все УСЛОВИЯ, которые выставляют извне, не пригодны для жизни! Я ненавижу условия!
– Чего же ты хочешь? – пытался понять я.
– Я хочу… на необитаемый остров. Ты можешь устроить это для меня? Нет? Тогда пошел вон! Вон! Вон! – закричала она.
– Ты действительно устала. – Я пытался успокоить ее, гладил по стриженой голове, как ребенка. – Это обычный кризис. Так бывает. Позволь мне забрать тебя отсюда! Что ты надумала, зачем тебе эта убогая халупа?! Ты сильная и умная. Ты не курица, ты моя львица, мой любимый котеночек…
Но она будто не слышала меня.
– Вечная Радость за малое испытание на Земле.
Это были последние слова, которые я слышал от нее. Потом она уснула.
То, что она сказала, было последней строкой из «Мемориала» Блеза Паскаля.
* * *
– Это все, – закончил свой рассказ Витольд. – Остальное вы знаете.
Был уже второй час ночи. Но оба собеседника не заметили, как пролетело время. Они даже не включили свет – так и сидели, окутанные уютной темнотой. Только через щель внизу двери проникал в кабинет тонкий и острый меч света из больничного коридора.
– Я уже понял, что вы человек неординарных действий, – сказал врач, – но почему вы решили устроить ее именно сюда? Почему просто не положили на обследование в лучшую, возможно, зарубежную клинику? Каких результатов вы ждете?
Витольд пожал плечами:
– Понимаете… У нее всегда был какой-то непостижимый для меня интерес ко всякого рода отклонениям от нормы. Мы много об этом говорили. А когда она так сильно изменилась, я подумал, что ей нужны новые впечатления. Такие, каких у нее еще не было. Но выбрать что-то казалось мне невозможным – она не была разве что на Луне. К тому же я догадался, о чем она думает, ведь знал ее довольно хорошо. Ей казалось, что она все эти годы жила не своей жизнью. В том была толика правды, ведь если бы мы не встретились… Как знать… Порой этот вопрос смущал меня тоже. Тогда я и подумал о больнице. Здесь она могла бы начать все с нуля, попробовать себя в новом качестве и наконец понять, где настоящая жизнь: перед камерой на Каннском фестивале или в убогих стенах приюта для больных… Я надеялся, что она придет в себя.
Но окончательный замысел был более сложным: я думал, что необычная работа и общение с людьми, чья психика нарушена и которые всегда интересовали ее, выведут ее из творческого кризиса, дадут новые темы и она снова начнет писать.
– А вам не кажется, что это – ваш очередной эксперимент? – вдруг спросил врач, и Витольд дернулся, как от удара.
– О господи, – тихо сказал он, – неужели я обречен на такие поступки по отношению к ней? Что будет, если она об этом узнает?
Вид у него впервые стал несчастный, беспомощный.
– Не узнает. Вас здесь видела разве что моя секретарша, – успокоил его врач. – Сейчас вы уйдете отсюда, а в случае необходимости мы можем встретиться в другом месте. Хорошо?
– Хорошо, – послушно сказал Витольд и вопросительно посмотрел в темноту на силуэт своего собеседника. – Но ведь вы не сделали никаких заключений. После того, что вы услышали, мне хотелось бы знать…
– Мне нужно поразмыслить, – задумчиво сказал доктор. – Теперь я не уверен, что речь идет об аутическом состоянии. И вообще не уверен, что речь идет о болезни. А еще я думаю, что вы преувеличиваете вашу роль в ее жизни. Она бы всего добилась сама. Поверьте: кесарю – кесарево.
Часть третья
«С тех пор как я начала видеть внутреннюю сущность вещей, все внешнее вызывало у меня только грусть или смех. Я даже не знала, какому из этих двух состояний отдать предпочтение. Особенно эта сущность обнажалась на крупных мероприятиях, на которых я провела первую (считаю ее бессмысленной) часть жизни.
Во время таких мероприятий – презентаций, фуршетов, party, приемов, фестивалей и т. п. – я выходила из себя, и мне приходило в голову, что толпа – это быдло, биомасса. Потная, краснорожая, бесстыжая, не способная взглянуть на себя со стороны. Если бы вдруг все присутствующие подчинились игре под названием «Замри!», то, пожалуй, ужаснулись бы.
Перезревшая тетка с нездоровым румянцем и пушистым боа на шее, толстый парень с выпученными во время танца глазами, девушка с задранной юбочкой, богатенький старичок, хватающий ее за ягодицы, дама-вамп, раскуривающая сигаретку, вставив ее в претенциозно длинный мундштук, и выпивающая очередную порцию коктейля «Манхэттен» (Господи, это же – я!)… Любая уличная сука имеет более выразительный взгляд, бегая в поисках хлеба насущного!
Быдло ржет, быдло вожделенно наблюдает стриптиз, быдло играет в дурацкие застольные игры, отгадывает пошлые загадки и получает призы от другого, более состоятельного быдла. И все это веселье ради… ради того, чтобы какое-то существо мужского или женского пола приобрело стиральную машину, холодильник, автомобиль, мебель или купило за 900 баксов билет на попсовый концерт в первый ряд.
Как вырваться из этого круга, как разорвать его? А точнее – как не быть быдлом? Самый простой способ: почувствовать под собой землю, за собой нацию или хотя бы сообщество единомышленников, а над собой – Бога… Но этот миг прозрения наступает для веселого сообщества потребителей в последнюю минуту существования на Земле. Часто при виде всей этой карусели мне хотелось, чтобы этот миг настал сейчас же. Чтобы все, кто веселится, задирает ноги и вертит бедрами, вдруг оказались на плоской серой равнине, в длинной непонятной очереди, на нездешнем ветру, который задирал бы их белые тоги… Чтобы они удивленно замерли, разглядывая друг друга, а потом – каждый себя самого. Возможно, тогда, после первого мига удивления и осознания чего-то непостижимого и величественного, их лица приобрели бы то выражение, которым наделила их природа. Хотя, боюсь, процесс перевоплощения – необратим. Обезьяне уже никогда не стать человеком, даже если она наденет пиджак и галстук.
Новая формация, с которой я успела соприкоснуться, формация так называемых «деловых людей», – инопланетяне. Ориентируясь на своих европейских сородичей, они постепенно превращаются в роботов. Они не пьют, не курят, посещают фитнес-клубы, курсы иностранных языков, у них заученные, запрограммированные движения и выражения лиц на все случаи жизни и за столом они обычно сыплют банальностями. Они, эта новейшая формация, обречены контролировать себя – всегда и везде. Программа их жизни работает в режиме «middle»: рычаг или кнопка, зафиксированная между «on» и «of», как в телефоне.
Такие люди вызывают у меня настороженность. Они не знают, что такое жить по полной программе. Она изъята из их персонального компьютера. А тех, кто пытается остаться собой, они считают в лучшем случае «белыми воронами», в худшем – просто сумасшедшими…»
Хелена наконец оторвалась от созерцания дождя за окном и тряхнула головой, отгоняя эти мысли. «Я стала злой, – подумала она, – а это плохо, неправильно…»
Она собрала в сумку свои вещи – диктофон, тетрадь, ручку, очки, плеер – и посмотрела на часы. Ого! Она простояла у окна два часа. Следующая маршрутка будет часа через полтора. За дверью кабинета было слишком тихо. Значит, на этажах остались только дежурные медсестры, которые уже, наверное, уснули на узких койках в ординаторских.
Хелена выглянула в коридор. Он был темный, как туннель. Лишь где-то далеко, в конце, светилась настольная лампа на столике, где должна сидеть дежурная. Но ее не было. Хелена никогда не ходила по этому коридору, всегда проскальзывала в свои двери, как мышка, и сидела тихо, не выходя даже в обеденный перерыв в больничный буфет. Днем по коридору всегда бродили то пациенты, то санитары. Теперь здесь было тихо и пусто. Хелена осторожно сделала несколько шагов, словно входила в неизвестную воду. Тихо и пусто… Ночь поднималась за мутным стеклом больничных окон, будто черная вода, на поверхности которой медленно покачивались золотые осколки разбитой луны. Их мерцающие блики рисовали на стенах странный немой синематограф – беззвучную битву теней. Было слышно лишь дыхание. Хелена прижала руку к груди и поняла, что это дыхание принадлежит ей.
Потом где-то в конце коридора тихонько скрипнула дверь. Странно. Ведь на ночь палаты закрывались. Хелена вжалась в стену, вглядываясь в темноту. Она заметила, что самая дальняя дверь отворилась. Сначала появилась женская нога в тапочке, будто человек так же, как и она минуту назад, на ощупь пробует прохладную воду ночи. Женщина медленно пробиралась сквозь узкую щель приоткрытой двери, не раскрывая ее полностью. Хелена догадалась: она делает так потому, что знает – дверь скрипит.
Наконец женщина выпрямилась, сделала шаг в сторону стены и замерла почти в такой же позе, как и Хелена, притаившаяся в другом конце длинного коридора. Женщина не видела ее. Хелена узнала ту, которую про себя назвала Сомнамбулой, – женщину, застрявшую на грани сна и пробуждения в песках собственного сознания. Итак, это была женская палата. Та самая, откуда были все ее собеседницы.
Постояв с минуту неподвижно, Сомнамбула двинулась вперед. Хелена еще больше вжалась в стену. Что будет, если женщина заметит ее? Поднимет шум? Испугается и начнет кричать?
Она не успела решить, что предпринять, как из двери снова робко выплыла чья-то тень. Длинные волосы в лунном свете светились тусклой медью. Хелена узнала Жанну, девушку из приюта мыльных пузырей!
Хелена уже не думала о ночной маршрутке, просто ждала, что будет дальше. Обе тени неподвижно замерли у стены, свет очерчивал их контуры. На третий раз дверь все же заскрипела – в нее протискивалась полненькая сказочница-стюардесса Тувеянсон. Она суетливо поправила прическу (волосы ее были аккуратно собраны в загогулистую высокую «ракушку») и присоединилась к этим двум. Так постепенно из дверей палаты вышли все ее обитательницы. Двух последних Хелена окрестила для себя так: Русалочка (та, что любит стоять под душем) и Галеристка (женщина, пострадавшая от картин).
Галеристка, вышедшая последней, осторожно прикрыла дверь палаты. Хелена с интересом ожидала, что они будут делать в темном коридоре, пять выстроившихся у стены теней казались ей фантомами. Наконец женщины, отделившись от стены, двинулись вперед. Это было фантасмагорическое зрелище!
Они медленно шли друг за другом, след в след, их длинные серые халаты напоминали древнеримские тоги, а замедленные движения делали похожими на спящих в ночном море рыб. Куда они плывут?
Хелена с тревогой посмотрела на уголок дежурной медсестры. Несмотря на здравый смысл, ей не хотелось, чтобы та вдруг вернулась и нарушила это видение, подняв шум и вызывая санитаров.
Странная процессия остановилась у двери другой палаты в нескольких метрах от того места, где притаилась Хелена.
Сомнамбула протянула руку и согнутым пальцем чуть слышно простучала по дереву три-четыре такта. Нетрудно было догадаться, что это был условный сигнал! Из-за двери послышался легкий скрежет металла по металлу, и она приоткрылась ровно настолько, чтобы в нее могла протиснуться самая дородная из женщин. Все это явно происходило не в первый раз!
Пять теней быстро проскользнули внутрь комнаты.
Черная вода ночи, уже затопившая коридор до краев, снова стала незыблемой. Хелена оторвалась от стены и направилась к той двери. Она была уверена, что знает, кто именно обитает за нею!
К счастью, дверь осталась чуть приоткрытой. Щель была размером в два-три пальца. Хелена снова прижалась к стене, пытаясь превратиться в ухо. В огромное ухо. Собственно, то УХО, которым она и была в последнее время…
* * *
То, что произошло дальше, показалось Хелене сном…
– Приветствую вас, уважаемые. Садитесь… Устраивайтесь поудобнее.
Хелена узнала голос того, кого назвала Технологом. Из-за двери послышался характерный шорох.
– Итак, сегодня мы поделимся последними впечатлениями. Собственно, я еще не вполне уверен, но, думаю, мы на правильном пути.
– В чем, позвольте спросить, вы не уверены? – слышит Хелена голос Жанны. – Помню, вы так же сомневались в отношении меня.
– Было дело, – подтверждает Технолог, – но вы вернулись оттуда. А она продолжает жить там. И, похоже, ей это нравится.
– Не согласен. Категорически не согласен!
У Хелены колотится сердце, ведь это голос ее последнего собеседника – того, кто привиделся ей в пустой комнате и которого она назвала «Веронезе».
– Она – наша, – говорит Веронезе. – Она – наша, хотя и боится признаться в этом даже себе.
– Не забывайте, что мы должны быть осторожными, – предупреждает Технолог. – Любое вмешательство внешних сил может все испортить. Как считают остальные присутствующие?
Зависает пауза.
– Я согласна. Она – наша, – голос принадлежит Сомнамбуле.
– Наша… – эхом отзывается Русалочка.
– Не знаю. (Этого мужчину Хелена назвала Наследником).
– Не знаю… – голос Галеристки.
– Наша! – бархатный баритон Олигарха.
– Она такая милая! – подхватывает Тувеянсон.
– Я не знаю. – Это произносит Странник. – Слишком мало времени, чтобы определить…
– Итак, – продолжает Технолог, – шесть против двух, двое – воздержались.
Кто-то аплодирует. Хелена уверена, что это – Тувеянсон.
– Но как знать наверняка, что пробуждение состоялось? – спрашивает Сомнамбула.
Технолог прокашливается, настраиваясь на долгую речь.
– Обращение, – говорит он, – прошу заметить: обращение! С психологической точки зрения, пробуждение души – это и есть обращение. Мы все знаем, что это такое, но не каждый из нас может выразить то, что он или она чувствовали во время этих метаморфоз. Итак, пробуждение души на первой стадии характеризуется утратой душевного равновесия. Со временем происходит переход сознания с низкого уровня на более высокий и, как награда за все душевные муки, – трансцендирование.
– Вы говорите, как безумный! – прерывает его Веронезе. – Вредная привычка – прикидываться.
– Я говорю то, что знаю, – строго произносит Технолог, – но если вы хотите попроще, могу объяснить. Это, кстати, касается вас всех – не зря же мы сейчас вместе. Итак, человек, а точнее, его личность, рождается и вращается в кругу узкого собственного мира. На протяжении всей жизни мы существуем в нем и руководствуемся несколькими инстинктами – теми, что унаследовали от своих предков. Их названия вы знаете – есть, пить, защищаться, продолжать род… Инстинкт есть инстинкт. Большинство из нас живет так, будто является центром вселенной. Это – счастливчики, они живут, как трава. Но есть другие. Те, кто в результате какого-то события выходит за рамки индивидуального сознания и присоединяется к всемирному разуму. Из маленького узкого круга они внезапно попадают в бескрайний мир бытия. И эта бескрайность поглощает их скудное индивидуальное существование! Практически незаметно для себя человек проскальзывает из старой вселенной в новую. Такое случилось с каждым из нас. Теперь вы понимаете, почему мы вместе? Нас не так уж много, и мы должны беречь друг друга. И… и жалеть тех, кто…
– Кто живет, как трава… – подсказывает Тувеянсон.
– Да, – подхватывает Веронезе, – это то же самое, что стоять рядом с огромным полотном работы Микеланджело или Леонардо, и видеть только цветные пятна и борозды от волосков кисти, и не знать, что представляет собой вся картина.
– Да. Есть, спать и продолжать род – этого не достаточно, чтобы иметь право называться человеком. Видеть мир в целом – вот главный результат обращения.
– И вы считаете, что она может быть с нами? – подает голос Галеристка. Хелена представляет себе ее утонченный аристократический профиль и немного отстраненный взгляд иронически прищуренных глаз.
– Конечно, да, – говорит Технолог, – у нее сильная воля, отличная интуиция и насыщенная эмоциональная жизнь. Это – три условия для человека, способного ощутить обращение. В конце концов… в конце концов, мы все говорили с ней. Ни один не отказался. И, прошу заметить, она не задавала глупых вопросов!
– В конце концов… – эхом подхватывает Олигарх, – признайтесь откровенно: мы все – ее поклонники.
– Это правда, – отзывается Галеристка.
– Да, – говорит Странник.
– Согласен, – тихо произносит Наследник.
– Итак, – заключает Технолог, – десять из десяти! Она – наша.
Слышно, как кто-то (конечно же – Тувеянсон!) хлопает в ладоши.
– Но нужно, чтобы она об этом узнала! – говорит Русалочка.
– Она уже знает, – говорит Технолог. – Она придет к нам сама… Она заберет нас отсюда…
* * *
Хелена отстраняется от стены, она настолько срослась с ней за эти полчаса или час, что ей кажется, будто она едва отлипает от нее, сопротивляясь, барахтаясь под давлением влажной ночной темноты. Она подносит к глазам руку с часами – половина двенадцатого. Минут через десять-пятнадцать по трассе мимо больницы проедет последняя маршрутка. Значит, нужно идти. Обдумывать все это – позже.
Она тихо направляется к лестнице. На сегодня с нее хватит, решает она. Но теперь она уверена, что рядом существует жизнь. Даже здесь. Хотя почему «даже»? Именно здесь, где рушатся надежды.
Спустившись на первый этаж, она будит санитара, и тот, недовольно сопя и зевая, долго звенит ключами, отпирая дверь.
Хелена быстро идет по темной сиреневой аллее. Голова ее раскалывается, ноги дрожат. Она едва успевает добежать до полупустой маршрутки, и водитель настороженно поглядывает на нее в зеркало, висящее над его головой, – кто его знает, что за люди садятся на этой остановке…
Дома она перерывает книги – просто вытряхивает их на пол из ящиков, которые так и не удосужилась разобрать за целый год. Их так много! Наконец она находит первое издание своего «Амулета Паскаля», написанного по-английски – без сокращений и пояснений, которые были внесены потом при переводе по настоятельным советам издателя и редактора. У нее никогда не было времени и привычки перечитывать написанное, а тем более – изданное и вытесненное новыми сюжетами. Но она все помнит и поэтому, почти с отвращением пролистав страницы с диалогами и сюжетной коллизией, наталкивается на «проходные абзацы» – те, что были написаны «для себя»:
«…В кругу герцога Роанеза, во время очередного светского приема, кавалер де Мере познакомился с удивительным человеком, который показался ему «человеком преклонного возраста» – известным математиком Блезом Паскалем. Для аристократа Мере тот был лишь чудаком, без хороших манер, слишком замкнутым и застенчивым. Позднее, благодаря записям самого де Мере, современники решили, что дерзкий кавалер перевоспитал Паскаля. Вот выдержки из этих записей: «Этот господин был сильным математиком, который, надо заметить, не знал ничего, кроме этой науки, не имеющей для мира никакого значения. Этот человек, у которого не было никакого вкуса и такта, постоянно вмешивался в разговоры, всегда удивлял и заставлял смеяться над ним. Но впоследствии он становился все менее уверенным в себе, начал только слушать и задавать вопросы и все, что слышал, записывал в свой блокнот, который постоянно носил с собой. После наших совместных путешествий этот человек перестал думать о математике…» В это время Блез Паскаль сделал запись в своем записной книжке: «Надо держать свои мысли под замком. Буду осторожным во время подобных путешествий!»
Снисходительно похлопать гения по плечу – вот единственная отрада «сильных мира сего». Они аплодируют – гений стыдливо и благодарно улыбается. Они мягко намекают ему на то, что нынче в моде фламандское кружево, а не дешевые плетеные изделия, приобретенные на углу своего дома, – гений краснеет.
Ему мягко говорят, что все, чем он занимается, все, на что положена жизни, – ерунда. О, он может кивнуть в ответ. Но это будет механический жест. Дань вежливости. Страх вызвать дополнительные разговоры. Гений ждет обращения, как кавалер де Мере – свою очередную любовницу…»
Вот оно, это слово! Хелена напрягается, чтобы вспомнить… А что вспоминать – она все знала сама. Она перелистывает еще несколько страниц:
«В один из праздничных дней Блез ехал в повозке, запряженной четверкой лошадей. Лошади понесли, и повозка оказалась на краю моста, не огражденного парапетом. В одно мгновение вся четверка оказалась в воде, а повозка каким-то чудом застряла на самом краю обрыва. После этого случая Паскаль начал страдать бессонницей, во время которой его посещали видения. Свидетельство аббата Буало: «Этот великий ум всегда представлял, что видит по левую от себя сторону бездну. Он всегда ставил с левой стороны стул, чтобы успокоить себя. Друзья и духовные наставники убеждали его, что нечего бояться, что видения – лишь порождение его больного воображения. Он соглашался, а спустя четверть часа снова видел слева пропасть, которая затягивала его…» Ученого объявили сумасшедшим. Его сторонники и завистники долго спорили по этому поводу. Но ему было все равно.
В ночь с понедельника на 23 ноября 1654 года от «десяти с половиной часов до полуночи с половиной» произошло то, что перевернуло всю его насыщенную и недолгую жизнь: встреча с Реальностью, самая загадочная мистическая встреча, получившая название обращение, или озарение. Под воздействием постоянной бессонницы и длительной внутренней борьбы Блез Паскаль пережил состояние, близкое экстатическому приступу, во время которого вся красота и сущность мира открылись перед ним. В этот момент он не молился – как истинный приверженец точных наук, он делал отрывочные записи на небольшом клочке пергамента:
«Год 1654. Понедельник, 23 ноября, День Святого Климента, папы и мученика. Накануне Дня Св. Хрисогона мученика. С 10.30 вечера до 12.30 ночи. Огонь. Бог Авраама, Исаака и Иакова, а не философов и ученых. Веруй, веруй, почувствуй Радость и Мир. Бога Иисуса Христа. Мой Бог и твой. Ваш Бог будет моим Богом – забудьте обо всем в мире, кроме Бога. Лишь Евангелие приведёт к Нему. Величие человеческой души. Праведный Отче, мир не знает Тебя, но я знаю. Слёзы радости. Я не с ними. Меня, источник воды живой, оставили. Боже, Боже мой, почему ты меня оставил? Позволь мне быть с Тобою на веки. Ибо Он жизнь вечная, истинный Бог наш, Иисус Христос. Иисус Христос. Иисус Христос. Я бежал и отверг Его, распятого. Могу ли я жить без Тебя? Он открывается через Евангелие. Отвергаю себя. Отдаюсь в руки Христовы. Вечная Радость за малое испытание на Земле. Не дай мне забыть сие. Аминь».
Этот клочок пергамента нашел слуга Блеза Паскаля спустя несколько (по одной из версий – восемь) лет после смерти ученого и философа. Клочок был зашит в полу его камзола… Один из исследователей жизни ученого месье Бремен доказывает, что именно в эту ночь произошло обращение Блеза Паскаля и оно положило конец долговременным душевным мукам. Вселенная предстала перед ним как единая трансцендентная реальность. Жуткие галлюциногенные видения сменились видениями Света, Жизни и Любви…»
Читать бесплатно другие книги:
