Двенадцать. Увядшие цветы выбрасывают (сборник) Роздобудько Ирэн
Сосед справа трется о мое бедро своим горячим от напряжения телом.
А я… неожиданно понимаю, что мне наплевать на эту колыбель искусств. Я хочу домой, в свою узкую и темную комнату, которая когда-то была нашей уборной, хочу во мрак, как сошедший с ума от вкусных запахов таракан, который выскочил на середину кухни и ожидает, что на него вот-вот обрушится удар тапка.
Из глубины зала угольно-огненным взглядом на меня смотрит элегантная дама лет от сорока до пятидесяти. Она восседает в кругу раскованных веселых людей, чьи богемные лица свидетельствуют об их принадлежности к творческой элите. Женщина что-то говорит, и вся компания окидывает меня пристальными взглядами. Одним движением губ режиссер с противоположного конца стола произносит: «Жан Кокто… Коко Шанель… Артур Миллер…»
У женщины тонкие, четко очерченные губы, красивые брови вразлет, выразительные глаза. Взгляд въедливый и острый. На ней узкое черное платье, несколько ниток крупного жемчуга на шее. От ее взгляда мое джерси начинает медленно и методично сдавливать тело, пожирать его, как удав…
Я больше не в силах выдерживать этот взгляд! Мне кажется, что она знает обо мне все – про мою убогую комнатушку, про ночной лязг замков, про пение в ресторане и постель, в которой я в шестнадцать лет превратилась в «великую актрису». И о том, что я стала ею, несмотря на этот десяток шакалов в штатском, которые не пускают меня в туалет. Я так же прямо смотрю ей в глаза. И вдруг замечаю в них страстное, ни с чем не сравнимое… сочувствие.
Я вздрагиваю.
Я хочу выйти.
Я больше не могу находиться среди этих людей.
– Вы куда? – спрашивает сосед слева и нежно кладет свою соленую ладошку на мое запястье. – Что вы хотите?
«Кто ты такой?! – хочется заорать мне. – Эти люди смотрят на меня, а не на тебя! Это мои фотографии на первых полосах всех парижских газет! Тут всем распоряжаюсь я! И я хочу…»
– Поссать!!! – приторно-едким шепотом выдыхаю я, сохраняя на лице «голубиную» улыбку. Из его рта выпадает устрица, щеки заливаются апоплексическим румянцем, он хватает воздух ртом. Еще бы! Он испуганно озирается, будто бы меня услышал весь зал. Он не знает, что сказать, он впадает в транс.
Я встаю. И иду, рассекая сотни заинтересованных взглядов, к туалетной комнате. Я знаю: когда он опомнится – побежит за мной и будет ждать в холле. Но эти две-три минуты свободы, пока я иду сквозь строй клацающих фотоаппаратов – они мои!
Что бы я сейчас рассказала назойливым журналистам, если бы захотела? Может быть, если бы мне налили пятьдесят граммов «Мартеля», мой рассказ звучал бы так (хотя я не поручилась бы за соотношение правды и вымысла, присутствующее в нем):
– Во время торжественного банкета в честь советских кинематографистов и их французских коллег я зашла в чудную уборную ресторана «Метрополь». Мне было необходимо поправить прическу, напудрить носик и обновить аромат духов «Красная Москва». Были когда-то такие духи в красной коробочке с рисунком Кремля. Когда носик был напудрен, а советская парфюмерия распространила по этой колыбели капитализма свой патриотический аромат, в уборную заглянула сама Коко Шанель…
…Она окинула меня все тем же взглядом и усмехнулась. Уверена, что в тот момент ей очень захотелось зажать свои тонкие нервные ноздри двумя руками… «У вас слишком печальные глаза… Нужно радоваться жизни в любом случае… Даже в этом ужасном костюме…» – неожиданно произнесла она, естественно – на французском. Очевидно, ей и в голову не пришло, что молодая пролетарская актриса может понять ее слова. Она произнесла их с приветливой светской улыбкой. Если бы я не поняла ее, могла бы подумать, что известная кутюрье сказала несколько приятных слов по поводу премьеры нашего фильма, который недавно посмотрела в кинозале. Дань вежливости.
– Чем вам не нравится моя одежда? – с низин своего максимализма огрызнулась я.
– Приходите завтра в мой салон на рю Карбон – подберем вам что-то достойное вашей красоты! – ничуть не удивившись, сказала мадам Коко.
Я покраснела. Как я могла объяснить ей, что единственное, что я могу делать в этом городе, – вот так выйти в туалет. Но эта женщина имела удивительную способность понимать все, что существовало вне слов.
– Прошу прощения, – сказала она, – я что-то слышала о вашем полицейском режиме…
А теперь навострите ушки, господа журналисты! Дальше произошло самое интересное. Коко вынула из своего ридикюльчика… ножницы. Через много лет я узнала, что она всегда носила с собой это орудие своего труда.
– Стой спокойно, девочка. Сейчас сделаем из тебя настоящую парижскую куколку! – сказала она и легкими движениями, во время которых было слышно только позвякивание ее браслетов, моментально укоротила мою юбку почти до колен, точно так же поступила и с массивными полами жакета. Потом аккуратным полукругом срезала воротник. Работу закончила игла, которой Коко «на живо» и мастерски подрубила края. Этот сон длился не более пятнадцати минут. Я онемела.
Коко подвела меня к большому зеркалу.
– Долой все искусственное! – сказала она, придирчиво рассматривая плоды своего труда. – Естественность и элегантность. Запомни: естественность и элегантность. Везде и во всем.
…Так оно и было, если память меня не подводит! Мы вышли из уборной вместе – Коко понимала, что меня ожидают неприятности, и поспешила уладить дело, подозвав репортеров. Нас окружили камеры, и Коко продемонстрировала мой новый костюм, а наши «мальчики» уже ничего не могли с этим поделать. Только растерянно улыбались.
На следующий день Коко удалось повести меня в «Куполь»…
Больше мы не виделись.
После 53го – кажется, в начале шестидесятых – она написала мне письмо. Тогда ей было семьдесят, и она откуда-то узнала, что я реабилитирована…
Глава девятая
Стефка. Свежее яйцо
«Я хочу жить в мире НАСТОЯЩИХ мужчин и женщин! Скорее всего, это означает – «в снегах Килиманджаро, где на самой вершине лежит мертвый леопард…», то есть нигде. В беллетристике, среди героев Хэмингуэя, которые умеют свободно говорить обо всем на свете, глядя друг другу в глаза. Не затравленных, не закомплексованных, способных на поступки – не ради эффектного жеста, восторга публики или вознаграждения, а только потому, что им унизительно жить иначе. В таком мире не было бы преданных и оскорбленных, озлобленных и разочарованных. Не было бы лжецов. Потому что их желания и мысли совпадали бы со словами и поступками, а не залегали бы в укромных уголках души тяжелыми камнями. Это был бы мир настоящей свободы…»
Теперь Стефке было несложно подхватиться с постели в четыре и даже в три часа утра (если, конечно, этот час можно назвать утренним). Она не представляла, как это раньше могла спать до девяти и даже до одиннадцати! Она просыпалась так просто, как будто совсем не спала, и вечерние мысли плавно перетекали в утренние. И были так важны для нее, что она не хотел тратить на сон ни одной минуты драгоценного времени. Она пила кофе почти в темноте, смотрела, как за окном бледные звезды медленно тают в молочно-розовой реке, которая широкими прерывистыми волнами накатывалась на темное небо. Никто и никогда не заставил бы Стефку высунуть нос на улицу раньше, чем появится солнце! Теперь она выходила из дому в пять без малейшего сожаления о теплой постели.
А сегодня и того раньше, ведь еще нужно было заскочить в ближайший дом в пригороде за свежим яйцом для АльфредаВикторовича. К тому же она хотела собственноручно выбрать ту судьбоносную курицу – желательно в белую или черную крапинку – «Курочку Рябу», прародительницу Вселенной.
Автобус в этот ранний час был почти пуст. Она проехала свою обычную остановку и вышла на конечной. Осмотрелась. По обеим сторонам улицы тонули в тумане дома. В какой зайти? Лучше – в самый крайний, ведь ходить придется ежедневно. Приняв такое решение, Стефка направилась к ближайшему двору – напротив автобусной остановки.
Пригород еще дремал или притворялся спящим. Стефка поднялась на цыпочки и заглянула за забор. Дом был большой, но старой конструкции – не коттедж, не «вилла», которые нынче заполонили этот пригород. Обыкновенная сельская хата, аккуратно побеленная, чистый дворик, телевизионная антенна-тарелка на крыше. Как попасть внутрь? Едва Стефка об этом подумала, как в доме зажегся свет, клацнул замок и на порог вышла женщина лет шестидесяти, закутанная в длинный пуховый платок. Из-под байкового халата выглядывал край ночной сорочки. Она быстро пошла к калитке, будто давно ждала Стефку. Но увидев ее, женщина разочарованно спросила:
– Вы с автобуса?
– Да.
Женщина оглядела пустую улицу. Она ждала кого-то другого.
– Что-то ищете? – снова спросила Стефку.
И та изложила ей суть дела.
– Нет вопросов! – сказала женщина. – Заходите. Сейчас пойдем в курятник. Будет вам свеженькое!
Она открыла калитку и еще раз бросила разочарованный взгляд на улицу, в конце которой еще клубился туман.
– Постойте тут. Сейчас вынесу, – сказала женщина, нагибаясь, чтобы войти в низкий сарайчик.
– А можно мне посмотреть на курицу? – спросила Стефка.
– Там темно. Ничего не увидите. Только одежду испачкаете. Да и что на нее смотреть – обычная «ряба».
– Белая в крапинку? – уточнила Стефка.
– У меня они все такие. А какое это имеет значение?
Она полезла в курятник, откуда послышалось недовольное квохтанье.
– Вот вам свежее, – сказала женщина, протягивая Стефке яйцо. Оно было теплым.
– Сколько я должна? – спросила Стефка.
– Не знаю… Если дадите копеек пятьдесят…
Стефка осторожно завернула яйцо в носовой платок.
– Я буду приходить каждое утро, можно?
– Приходите. Мне хватит. Я все равно не торгую.
Женщина провела Стефку до забора и снова посмотрела на остановку.
– Вы кого-то ждали? – не удержалась Стефка.
– Я всегда жду, – вздохнула хозяйка и, выпуская Стефку на улицу, в свою очередь, не удержалась от любопытства. – А зачем вам одно яйцо? Купите у моего соседа десяток – он продаст.
– Нет, спасибо. Мне нужно только одно. Одно – но каждое утро.
– Хорошо. Приходите.
Стефка смотрела ей вслед: как она идет к двери, придерживая на груди пуховый платок, в тапочках на босу ногу, в ночной сорочке, в цветастом халате. Еще одна параллель…
К месту работы Стефка пошла пешком. Трассу окружали высокие сосны, воздух был похож на воду, настоянную на хвойных иглах. До Дома она добралась минут за пятнадцать, быстро переоделась и сразу направилась к комнате Альфреда Викторовича. Перед тем немного постояла в коридоре у окна, разглядывая яйцо… Оно уже остыло. Оно лежало на ладони и было таким ослепительно-белым, будто бы в его середине горела маленькая лампочка.
Стефка неожиданно вспомнила о другом яйце, которое некогда потрясло ее воображение и вызвало множество ассоциаций. Это было во время путешествия в Прибалтику. В одной древней крепости под Таллинном на каменном подоконнике узкой и глубокой бойницы она увидела маленькое яйцо. Отбившись от группы экскурсантов, Стефка долго разглядывала его, не решаясь дотронуться. Оно было почти круглым, но главное, что привлекло внимание, – с одной стороны на его гладкой поверхности алело кровавое пятно… Стефка дотронулась до него пальцем и почувствовала тепло, потом – жар, словно в этом пятне сконцентрировалась неведомая птичья боль, которая, наверное, ничем не отличается от человеческой. Почему оно оказалось в таком неудобном месте, на плоском холодном камне? Что заставило птицу вот так выбросить его из себя – на подоконник? Может быть, она испугалась шума, который подняли туристы? Эта картина надолго запечатлелась в памяти, как единство противоположностей: холодные средневековые стены, которые простояли тут несколько веков, и маленькое окровавленное яйцо. Разница между этими двумя величинами состояла в том, что в последнем билось сердце. Но Стефка знала, что через час или два крепость и яйцо сравняются в своей мертвой нерушимой неподвижности, в каждом клубочком заснет свое привидение…
Стефка немного поразмыслила, стоит ли согревать яйцо в стакане, но решила – не нужно – и решительно постучала в двери оперного певца.
Услышав голос, вошла. Старик, как всегда, поднялся к ней навстречу.
– Вот яйцо! – как всегда торжественно объявила свой «выход» Стефка. Это было ежеутреннее дежа вю. Стефка знала, что сейчас, как и вчера, старик споет отрывок из какой-нибудь арии и побежит к окну разглядывать свою добычу, а потом закинет полу халата на плечо и хорошо поставленным голосом начнет рассказывать о символическом значении принесенного продукта. А Стефка снова будет нервно посматривать на часы…
Но случилось другое. Альфред Викторович (сначала он, конечно, что-то прокукарекал – кажется, из «Фигаро») привычным жестом взял с ее ладони яйцо.
– Голубка моя, снесла-таки… – начал было он, и вдруг эта «коронная фраза» застряла у него в горле. Альфред Викторович тяжело опустился на край кровати и низко склонил голову над своей рукой. Стефка испугалась и хотела было бежать за медсестрой. Но Пергюнт Альфред поднял к ней лицо, и Стефка с ужасом увидела, что он… плачет. Ужас (или скорее всего какая-то неприятная дрожь, которая распространилась по телу от желудка) возник из-за того, что в какой-то момент сквозь черты восьмидесятилетнего старика проступило лицо мальчика – такого, каким старик был тогда, когда ему впервые купили петушка на палочке. Время с невероятной скоростью отмоталось назад и встало на свое место. Перед Стефкой сидел старик, по щекам которого катились слезы и оставляли мутные ручейки. Стефка присела рядом.
– Что с вами, Альфред Викторович?
– Оно… оно… настоящее… – сдавленным голосом прошептал он.
И Стефке захотелось провалиться сквозь землю. Она молчала.
Пергюнт наконец успокоился и посмотрел на нее.
– Не переживай, дитя мое… – сказал он. – И извини старика за эту минуту слабости. Понимаешь… Если бы ты могла понять, почувствовать… Вы, молодые, вам, наверное, этого не дано… Иди себе, голубушка, я же знаю, сколько у тебя работы. Наверное, невесело возиться со стариками…
– Ну что вы, Альфред Викторович, – Стефка положила руку на его запястье. – У меня есть время. Это вы меня простите. Я ведь не думала, что вы так разбираетесь в… в этих проклятых яйцах…
Альфред Викторович рассмеялся. И снова приобрел свой обычный гусарский вид.
– Еще бы! Всю свою творческую жизнь – а я на сцене с девятнадцати лет! – каждое утро я выпивал свежайшее яйцо. Я даже мог угадать, какая курица – черная, белая или рыжая – его снесла! А все из-за моего аккомпаниатора. Мы работали вместе с конца пятидесятых… Он был старше меня, его семья погибла во время войны, и он опекал меня, как сына. Я тоже был один. Я же воспитанник Макаренко, беспризорник… Где бы мы не гастролировали, Карл Михайлович, или, как я его называл, папа Карло, вставал в самую рань и отправлялся на поиски свежего яйца. А мы ведь ездили всюду! Вена, Гаага, Зальцбург… Представьте себе, ну где в Праге или Нюрнберге можно было его достать?! А он доставал! У него была священная уверенность, что регулярное употребление этого продукта благотворно влияет на голос. Как я ненавидел эту гадость! Иногда грешил: кидал это яйцо в стену! И папа Карло отправлялся за следующим. Со временем он приучил меня к этому ритуалу с помощью игры: я должен был угадать цвет курицы. А уже потом я и сам начал чувствовать неповторимый вкус настоящего свежего яйца. Вот такая история… Последние годы ми жили вместе в его квартире – свою я оставил детям. Я присматривал за ним, как мог. Но не мог отучить от привычки рано утром выходить на рынок. Он был совершенно старый и больной. Во время одного из таких походов, на который он потратил свои последние силы, он умер прямо на улице. И, представьте себе, упал, держа яйцо в руке – оно не разбилось. Сентиментальная история, не так ли? Старики всегда сентиментальны, не обращай внимание. Я тут уже десятый год. И все эти годы мне приносили не то… Я уже думал, что никогда не почувствую вкус своей молодости. Ты мне это вернула. Хотя бы на минуту…
– Так будет всегда, – твердо сказала Стефка.
Глава десятая
Леда Нежина
За дверьми Ольги Яковлевны Снежко прозвучал едва различимый смех, заскрипел паркет. Значит, она уже встала, подумала Стефка, которой не терпелось увидеть старую актрису. Теперь она воспринимала ее иначе – в ореоле какой-то тайны. Она вообще теперь смотрела на всех жителей Дома совершенно другим взглядом, ведь за каждым из них тянулся шлейф воспоминаний.
Стефка тихонько приоткрыла дверь и заглянула в щелку. Ольга Яковлевна стояла посреди комнаты в накинутой на плечи прозрачной шали, плавно взмахивала руками и что-то шептала, будто бы читала какой-то монолог. Стефка смутилась.
– Все, уходите… – четко произнесла Оля-Офелия. – На сегодня все, мои дорогие! Хватит…
Стефка решительно постучала и сразу же распахнула дверь. Ольга Яковлевна быстро опустила руки и заулыбалась Стефке.
– Вы так рано сегодня… – превозмогая неприятное ощущение от подглядывания, сказала та и, подойдя к старушке, помогла ей дойти до туалетного столика. – Какую прическу будем делать сегодня? Принести водички? Где ваши таблеточки? Сейчас наведем тут порядок и будем наводить красоту…
Стефка усадила Олю-Офелию на стул и принялась застилать постель. Любопытство так и распирало ее. Поэтому, справившись с простыней и одеялом, она остановилась перед актрисой и, набрав в грудь воздух, решительно произнесла:
– Ольга Яковлевна, я посмотрела в энциклопедии… Почему вы сказали, что Леда Нежина умерла? Это же ваше сценическое имя!
Старушка вздрогнула, будто на нее дунул ледяной ветер.
– Леда умерла. Умерла в цветах. Задохнулась в белых лилиях…
Стефка поняла, что больше ничего не добьется – старушка совершенно утратила чувство реальности.
– Эти лилии ей присылали после каждого спектакля, – неожиданно продолжила говорить актриса – После каждого концерта или съемки. Приходил посыльный, заносил букет, просил расписаться в квитанции и молча уходил. Говорил, что эти цветы «от инкогнито». Вначале Леда думала, что это проделки какого-нибудь атташе – они любили приударить за хорошенькими актрисами. Но потом Леда высчитала: цветы начали приносить после того, как у Леды появился… Лебедь…
Вот так-так! Стефка еле сдержала улыбку. «Лебедь и Леда… В этом словосочетании есть что-то вульгарное, вам не кажется?..»
– Лебедь? – переспросила она.
– Да, да, Лебедь, – послушно закивала головой Ольга Яковлевна и указала пальцем на стену с фотографиями. – Вот он, Лебедь… Так его называли только свои. И Леда. Так их называли потом, когда они стали парой…
Стефка просто изнемогала от любопытства. Она села напротив Оли-Офелии на коврик и смотрела на нее широко раскрытыми глазами:
– Ольга Яковлевна, расскажите мне про Леду Нежину!
Она поняла, что лучше говорить про актрису в третьем лице, чтобы не встревожить, не спугнуть.
– Леда была хорошенькая, – вздохнула та.
– Вы мне это уже говорили. А что дальше?
– Дальше? – рассеянно переспросила Оля-Офелия. – О, вы не представляете, как все происходило! Сейчас такого нет. Вы, молодые, намного прагматичнее, вы не знаете, что это такое – падать в бездну. Сколько страсти, до безумия, до мысли о самоубийстве… Что вы можете об этом знать?! Люди искусства – это всегда бездна!
Стефка презрительно скривила губы: «Дура, старая коза! От твоих слов мне хочется блевать! Вот это я уже слышала. О господи, неужели ничего не изменилось в этом затраханном от начала вот такими восторженными дурами мире?!» Конечно, Стефка не произнесла этого вслух. Разве могла она сказать подобное женщине пожилого возраста? Стефка была вежливой и знала свое место. Поэтому продолжала внимательно слушать.
– Леда и Лебедь были двумя такими безднами. Леда играла в его пьесах. А он смотрел на нее с первого ряда. Но – вот беда! – у Лебедя была женщина. Жена. Все они были слишком молоды. Слишком молоды для того, чтобы за ними приехал «черный ворон». Лебедь боялся «черного ворона»!
Стефке надоело слушать метафоры, она перебила старушку:
– То есть ваш Лебедь был женат?
– Леда видела ее! Но никогда не приближалась. Та, другая, была красива. Очень красивая женщина. Леда даже плакала по ночам, когда оставалась одна. Та, другая, была красивее, сильнее Леды. Но дело не в том. Леда была хорошенькая и светлая. Леда была небесной бездной, а та, другая… Когда Леда впервые увидела ее, ей захотелось сразу же умереть. Она не думала, что от такой женщины можно убежать – пусть даже и к Леде. Она была не только красива. Леда узнала от своего отца, что она – дочь врага народа. Нашего народа! Значит, она страдала. Была еще и мученицей. Леда не умела страдать – Леда была тихая и светлая. У Леды было все: дом, отец, роли. А та была из другого измерения – из страшного мира, в котором нет теплой воды в душе. И душа нет… У Леды был Лебедь. Но… но… Леда никогда не знала точно: принадлежит ли он только ей. И это было больно. Но все это было выше Лединых сил. Он приходил, он крал время у той, другой, лучшей, чтобы целовать Леду, шептать ей на ухо, что только она может быть его настоящей большой любовью! Леда так любила его. Леде хотелось стать для него всем – бездной, воздухом, едой, теплой водой в душе…
Стефка смотрела на Ольгу Яковлевну с нескрываемым раздражением. То, что она поняла из бессвязного старческого монолога, возмутило ее. Она представила себе эту нежную блондинку – да что, собственно, представлять? – вот она кокетливо улыбается со стены: в мехах, в вуальке, с ровными, будто у пластмассовой куклы, кольцами «холодной завивки» на висках, с губками бантиком. У таких (Стефка знала это по своему опыту!) все находится ниже пояса и называется только «высоким штилем»: бездна, страсть, «выше моих сил!», «любовь-смерть» и прочие охи-вздохи. А в действительности: пришел некий известный суперстар Лебедь (это же надо так обозвать человека!), и Леда раздвинула ножки! Ха! Какая аллитерация: нежная Леда Нежина раздвинула ножки! Стефка неожиданно расхохоталась.
Ольга Яковлевна закрыла лицо руками, защищаясь от этого смеха, как от удара…
– Ради бога, Ольга Яковлевна, – опомнилась Стефка. – Это я так, о своем…
Но глаза старушки уже были на мокром месте. «Что же это я сегодня всех заставляю плакать?» – подумала Стефка.
– Вы слышите меня, Ольга Яковлевна? Я не над вами смеялась. Это у меня нервное… Рассказывайте дальше. Это так интересно.
– Дальше? А дальше Леда Нежина умерла. В цветах, – упрямо произнесла старуха и сомкнула уста.
Глава одиннадцатая
Кресло пани Полины
– Грустные молодые женщины никому не интересны! Нужно улыбаться!
Это прозвучало так неожиданно, что Стефка едва не выронила из рук графин с водой, из которого поливала фикус на подоконнике в комнате пани Полины.
– В последнее время вы ходите какая-то… запрокинутая. Это вам не идет. У вас открытое детское лицо, и маска скорби ему совершенно не подходит…
Хорошо, что она заговорила первой. Стефке выпала прекрасная возможность предложить свои услуги по ремонту кресла. Она достала из кармана своего синего халата широкий скотч.
– Пани Полина, разрешите?.. – сказала, указав взглядом на зазубрины и щели «старого генерала». – Пересядьте пока на кровать, я обмотаю подлокотники и ножки. А то оно скоро развалится. Вы можете упасть и ушибиться. А так, может, еще продержится…
– А зачем? – усмехнулась старуха. – Мы развалимся вместе. Есть у меня такая надежда…
– Ну что вы такое говорите?! У вас нормальное давление, светлый ум… – начала уговаривать Стефка. – Вам просто нужно выходить на улицу, на воздух. Если хотите, я помогу вам спуститься вниз, во двор.
– Чтобы ползать по нему вместе с этими старыми чудовищами? Черта с два! Лучше и правда займитесь креслом.
Стефка помогла ей перебраться на постель и принялась перебинтовывать кресло прозрачной клейкой лентой. Пани Полина внимательно следила за ее движениями.
– Так вот… – произнесла она, словно продолжая прерванный диалог, который складывался в ее голове. – Вы ходите печальная. Я никогда не признавала подобное выражение лица! Кислятина! А ведь на вас все-таки воду не возят и не заставляют пилить деревья на морозе. Вы не в Джесказгане, не в Каргополе, не в Шелуте и не в Вятлаге!
Неизвестные географические названия так и сыпались с ее тонких ироничных губ.
– Вы там гастролировали? – спросила Стефка.
– Еще как! Ох, как я там гастролировала! – засмеялась пани Полина. – Четыре года непрерывных гастролей – и все на свежем воздухе, среди пустыни или леса. Очень полезно для здоровья, уверяю вас… Особенно вначале, когда заставляешь себя улыбаться, а потом привыкаешь – и смеешься. Смеешься над собой. Попробуйте-ка, ну!
Стефка послушно растянула рот в улыбке.
– Уже лучше! – похвалила актриса. – Но еще нужно тренироваться И поймите: жизнь очень коротка. Это я вам говорю. Несмотря на свой возраст! А еще она – очень проста, несмотря на видимые трудности. Мы сами ее усложняем. А знаете чем?
– Чем? – Стефке вдруг ужасно захотелось послушать, что скажет эта пожилая женщина, словно у той могли быть рецепты на все случаи жизни.
– Тем, что проецируем свои мысли и чувства на мысли и чувства ближнего. Особенно это опасно для тех, кто живет на «высоких оборотах»… Уверена – это именно ваш случай! – хитро подмигнула пани Полина.
Стефка закончила «лечить» кресло и ужасно радовалась случившемуся: актриса заговорила.
– Когда-то – сто лет назад! – из-за некоторых политических обстоятельств я развелась со своим мужем (тут пани Полина кивнула в сторону фотографий, висевших над зеркалом), чтобы спасти его свободу, а возможно, и всю жизнь. Я была уверена, что он очень страдает. Сидя в карцере без воды, без нижнего белья, с расквашенным носом, с грязными завшивленными волосами, – как считаете, о чем я думала? Не поверите: только о том, как ему больно, как тяжело без меня, как одиноко и холодно посреди лютой зимы… Ха! Если бы я только знала, что в это время он ходит на спектакли в белой велюровой шляпе, которую купил сразу после моего ареста (мы эту покупку планировали заранее – и он не отступил от задуманного), пьет шампанское в «Национале» и читает какой-то театральной субретке отрывки из своей новой пьесы… Я не хочу грешить, утверждая, что он не мучился. Но у каждого – свой «порог боли». И не нужно преувеличивать, проецировать! Я повторяю: жизнь коротка. Вы скоро это поймете. Он, мой любимый, понял это раньше меня – и почти сразу же женился. На той субретке. Все просто…
Стефку пронзила еще не совсем понятная ей самой догадка. Но как сказать о ней старой актрисе? Как спросить? И стоит ли это делать вообще?
– Ну вот, готово ваше кресло! – произнесла она после паузы. – Вид, правда, не очень, но зато теперь не развалится. И не будет вас царапать.
Она помогла пани Полине перебраться к окну, на свое обычное место. Она держала актрису за руку и чувствовала пергаментную тонкость ее кожи. Ей неожиданно захотелось поцеловать эту руку. Но Стефка прекрасно понимала, что это выглядело бы странно. И все же ей хотелось что-нибудь сделать для этой утонченной старой дамы.
– Пани Полина, может быть, вам здесь чего-то не хватает? Хотите, я привезу вам что-нибудь из города? Новую книжку или что-то вкусненькое. Скажите только – что?
– Хм… – Актриса задумалась и надолго отвернулась к окну. – Я никогда никого ни о чем не просила!
Никогда…
Никого…
Ни о чем…
Это прозвучало, как некий тюремный лозунг, как заклинание. Стефке стало грустно. Заметив это, актриса смягчилась:
– Ну, хорошо. Извините. Просто вы этого не сделаете.
– Сделаю! – упрямо и обидчиво сказала Стефка. Еще бы! Смогла же она договориться о свежем яйце для Альфреда Викторовича.
– Упрямица! Ну ладно. Я хочу… трубку, вишневый табак и немного приличного кофе. Но разве вы в этом разбираетесь?
– Увидим! – весело сказала Стефка.
Старая актриса удовлетворенно качнулась в кресле.
Стефка шла от нее с легким сердцем. Она уже знала наверняка, что перед ней – та актриса из «Энциклопедии». Эдит Береш, от которой не осталось ни одной фотографии…
Глава двенадцатая
Четвертое утро
Хозяйка рябых кур сказала так: если придешь рано, открывай калитку сама (она показала, в какую щель забора нужно просунуть руку, чтобы откинуть щеколду) и смело заходи в курятник. Она ложилась поздно, лишь пересмотрев все сериалы, идущие по телевизору, – поэтому ценила каждую минуту утреннего сна. Стефке так было даже удобнее. По крайней мере, можно было обойтись без лишних разговоров. Она приезжала к дому уже три раза, брала яйцо, оставляла деньги на подоконнике и продолжала радовать Альфреда Викторовича.
Этим утром у нее была довольно объемистая сумка. В ней – электрический чайник и кофеварка, симпатичная чашечка, несколько пачек кофе «Амбассадор», трубка (изящная, женская – в красивой резной шкатулке), вишневый табак и теплый плед, которым девушка решила покрыть сиденье кресла-качалки. Плед, чайник и кофеварку она взяла из дому, за остальным пришлось помотаться по магазинам. Стефка предвкушала, как вручит все это старой актрисе. Оставалось взять яйцо для оперного баса.
Она просунула руку в щелку забора, нащупала крючок и, откинув его, вошла во двор… Он был седым от легкой снежной крупы, которая клубилась в воздухе. Деревья еще упрямо сохраняли свой пестрый наряд, но уже стояли понурые и не такие праздничные, как несколько дней назад. Стефка отодвинула от дверей сарайчика кирпич и вошла внутрь. Почувствовав сквозняк, куры недовольно и сердито заквохтали. «Сейчас, сейчас, не сердитесь…» – прошептала Стефка, нащупывая в ворохе соломы яйцо. Брюшко курицы было теплым.
Стефка, пригнув голову, вылезла из курятника и начала стряхивать с волос перья. Она не сразу заметила, что рядом с ней кто-то стоит. Мужчина лет тридцати с удивлением следил за ее манипуляциями. А потом уверенным движением снял с ее куртки маленькое белое перышко.
– Крадете? – весело спросил он. – Что-то не похоже… И добыча маловата.
Стефка презрительно оглядела его кожаную куртку со множеством металлических заклепок – тоже мне, перезрелый рокер! – и пожала плечами:
– Мне хватит.
– Это как-то нехорошо, – продолжал незнакомец. – Вы едите, как Дюймовочка. Пойдемте в дом, я вас покормлю.
В его глазах светилась улыбка.
– Ой, извините, – догадалась Стефка, – вы, наверное, тот, кого бабушка Анна ждала!
– Это моя мама, – поправил он. – Было много дел в городе. Вот и не приезжал. А она всегда волнуется. Ну, что – пойдемте завтракать?
– Нет, спасибо, мне – на работу.
– А-а… Значит, вы тут по делу, – сказал он, кивая на Стефкину «добычу». – Наверное, собираетесь ворожить?
– Нет. Это для моего друга. Понимаете, есть такие люди, которым необходимо выпивать утром одно свежее яйцо…
– Фу, какая гадость! – скривился собеседник. – Мама в детстве тоже заставляла меня это делать. Правда, взбивала желток с сахаром – гоголь-моголь называется. Ужас! Я и сейчас ненавижу эту пакость. А ваш друг случайно не извращенец?
– Нет. Это просто старенький дедушка, бывший оперный певец. Понятно?
– Теперь понятно. Я даже догадался, где вы работаете, – в той богадельне, что в двух остановках отсюда. Да?
– Это не богадельня. Это санаторий для одиноких актеров, – гордо сказала Стефка, – там есть очень интересные люди. По крайней мере, интереснее нас с вами.
– А почему вы так сразу решили, что я – неинтересный?
– Вижу…
– Обидно…
– Что же… Мне пора, – Стефка подхватила тяжелую сумку. – До свидания!
Он растерянно посмотрел вслед, а потом решительно догнал ее:
– Послушайте, сейчас все равно слишком рано – не хочу будить мать. Я вас провожу. Давайте сумку!
– Воля ваша! – Стефка отдала сумку и ускорила шаг.
Они вышли на трассу. Сосны раскачивались и переговаривались между собой скрипучими голосами.
– Скоро зима… – сказал он, чтобы прервать паузу.
– Да. А после зимы наступит весна. Потом – лето. Чудесная погода…
– Ладно, – сказал он. – Я вас понимаю. Не хотите со мной говорить – я не настаиваю. Будем идти молча. Два неинтересных человека – неинтересным утром в неинтересном лесу.
– Хорошее начало для какой-нибудь новой сказки об Алисе – «Приключения Алисы в неинтересном лесу».
– Значит, ваше имя – Алиса?
– Этого еще не хватало! – Она приостановилась, строго посмотрела на него и решила представиться: – Стефания. А вы?
– Эдуард.
– О господи, – поморщилась она, – какое ужасное имя!
– Согласен, – с наигранной печалью подтвердил он. – Но оно было в моде, когда я родился. Родительская ошибка. Они меня не спрашивали…
– Но есть выход! – улыбнулась Стефка. – Пусть вас называют сокращенно – Эд. В этом слышится что-то более жесткое. Очень гармонирует с вашей курткой.
– Пусть будет так. Называйте меня Эдом, если вам угодно.
– Ну, лично я вижу вас в первый и последний раз. Поэтому для меня ваше имя не имеет никакого значения.
– Не зарекайтесь, – сказал он. – А может быть, я все брошу и начну поставлять яйца в вашу богадельню, чтобы все могли, таким образом, радоваться жизни. А вы будете взбивать особенно капризным гоголь-моголь!
Они вместе рассмеялись.
– А у вас что, напряженка с работой? – спросила Стефка.
– А у вас что – лучше? Судя по всему, вам приходится не сладко.
– У меня все в порядке. Я летом буду поступать в театральный. Поэтому и работаю тут.
– Странная логика… Думаете получить протекцию?
Стефка рассердилась. Откровенно говоря, она уже давно на это не рассчитывала. И не задумывалась о том, что заставляет ее ездить в такую даль.
– Нет. Просто… мне их… жалко…
Она произнесла это вслух впервые и сама удивилась. Именно так – жалко. Как только она проговорила это вслух, все стало на свои места. И ее утренние пробуждения, и противная дорога до метро, а потом – автобусом, и горшки, и абсурдные мероприятия в актовом зале с жалкой старческой самодеятельностью или рожденными давно окаменевшими мозгами Заведующего культмассовым сектором сценариями «капустников»…
Как просто! Стефка и сама удивилась, как легко сформулировалось ее не понятное для подруги знакомых занятие. Даже слезы навернулись…
– Какая вы странная… – спутник заметил слезы. – Сейчас никому никого не жалко. К этому чувству приходишь через потери…
– А вы – пришли?..
На этот раз надолго замолчал он. Где-то в глубине леса застучал дятел и, несмотря на морозный воздух, в ветвях расщебетались птицы.
– Одно из двух: либо мы будем говорить, как случайные попутчики в ночном поезде, – сказал он, – либо… оставим все на потом. Когда встретимся в более приемлемой обстановке. Если вы, конечно, не против.
– Ничего не будет… – покачала головой Стефка, – особенно то, что откладывается «на потом». Поэтому, кстати, я и хожу к вашей маме…
– Я понимаю… Вы правы. Мои потери по сравнению с потерями ваших подопечных – мизерны. Я уже все переварил. Вот только мама никак не может смириться…
Читать бесплатно другие книги:
