Хата за околицей; Уляна; Остап Бондарчук Крашевский Юзеф

— Я приехал сюда для принятия в управление имения, а так как это требуется совершить немедленно, как видно по некоторым бумагам, то я и прошу пана, чтобы он сейчас же занялся сдачей мне всего.

Пан Сусель, уже довольно испуганный, потер лоб и молвил, заикаясь:

— А, хорошо, очень хорошо, хотя видишь, пан…

— До сих пор ничего не вижу.

— По правде сказать, я не приготовился.

— Мы друг другу поможем, — отвечал Остап.

— Видишь, пан, я имел полную доверенность от графа.

— И надеюсь, что пан не употребил ее во зло.

— Видит Бог, видит Бог! Позволь, пан, я через минуту буду готов.

Он вышел спросить совета и помощи у своей жены, как обыкновенно делал во всех важных случаях.

Остап знал уже наперед человека, с которым имел дело, а потому терпеливо ждал его возвращения. Он видел по приему, что поспешный его приезд помешал плутням, надо было поторопиться со сдачей бумаг и счетов.

В продолжение четверти часа слышна была большая суетня во всем доме. Наконец пан Сусель возвратился в контору с более веселой миной.

— Прошу у пана прощения, но обязанность пана очень трудна.

— Да, она трудна для того, кто исполняет ее ревностно и добросовестно.

— Вот, что касается доходов, милостивый государь, то они, видит Бог, не по моей милости, в ужасном виде. Слава Богу, что пан возьмет от меня это бремя, я ничего бы уже не придумал, просил бы только, чтобы пустили отсюда душу на покаяние. Между нами сказать, долги превышают состояние. Но я в этом не виноват. Ясновельможный граф, по своей нерешительности…

Тут он прервал речь и обратился с улыбкой к Остапу:

— А что, нельзя ли, милостивый государь, попросить вас к жене моей на чашку чая?

— Очень вам благодарен, я не пью. Мне хочется сейчас же приняться за дело.

— Сейчас? И не отдохнув?

— Сейчас, пан, сейчас.

— Но мы, пан, ничего не приготовили.

— Это нисколько не мешает, мне форм никаких не надо.

— Следовательно, пан прикажет призвать служащих?

— Сперва я попросил бы показать мне бумаги и объяснить, в каком положении находятся дела при текущих обстоятельствах.

— Бумаги, милостивый государь? Что касается до бумаг, то они все, то есть адвокатские или законные, лежат в уездном городе, а те, которые относятся к управлению — экономические и счетные, те по рукам у служащих.

— Но они тоже и у пана?

— Завтра я бы приказал собрать их.

— Признаюсь, пан, что не могу терять ни минуты, завтра я должен ехать в уездный город.

Управляющий почесал в голове, посмотрел внимательно на Остапа, хотел что-то сказать и замолчал.

— Видишь пан, — сказал он, помолчав, — прежде надо узнать в этой путанице положение вещей, с чего бы нам начать?

— С чего пану угодно, только бы поскорее.

— Пан ведь не знает, что это очень сложная машина.

— Я уже это немного знаю.

— А, тем лучше! Скажу пану, что я здесь потерял силы, здоровье. И теперь охотно, видит Бог, охотно пойду на покой.

Контору отделяли только двери от приемных комнат, управляющий сильно крикнул раз, другой, и из сеней показалась пригожая блондинка, довольно стройная. Взглянув на Остапа с кроткой и привлекательной улыбкой, она, жеманясь, сказала:

— Могу ли просить милостивого государя к себе покушать земляники и выкушать чашку чая?

— Очень благодарен, чаю не пью, земляники не ем. Мы тут сильно заняты.

— Но на минутку, ненадолго?

— Прошу извинить меня, пани, за отказ, но мне необходимо заняться делом.

— Пан к нам немилостив, — добавил Сусель.

Красивая блондинка, взглянув довольно сурово и презрительно на Остапа, повернулась и шепнула мужу:

— Я сюда пришлю чаю, когда уже пан так к нам немилостив.

— Следовательно, мы начнем? — торопил Остап.

— Вот бумаги! Пусть пан счастливо примется, — сказал управляющий, постепенно переходя из приятного в грозный тон.

— Без помощи пана я не желал бы начинать.

— Что тут напрасно воду толочь? Скажу откровенно: пан приехал сюда напрасно, потому что здесь трудно уже подать помощь.

— Почему?

— Потому что тут даже человек, который на этом зубы съел, ничего не присоветует.

— Что же будет?

— Что? А что быть должно. Ясно, что имение продастся, и владелец пойдет с сумою. Вот и все.

— Давно ты, пан, здесь управляешь? — спросил его Остап.

— Для чего пан об этом спрашивает? Лет десять, но я не виноват, я делал, что мне делать приказывали.

— И пан все позволял, не стараясь ни рассудительностью, ни доброжелательным советом наставлять графа на путь истинный, видя упадок имения, пан не удалился вовремя?

— А мне что же до этого? Мною распоряжались, я исполнял, а что случилось после, в том я умываю руки. Я тут ни в чем не виноват.

— Это окажется.

— Что же может оказаться? — воскликнул пан Сусель. — Ничего, и ничего не будет.

— А поэтому что же мне тут делать? — спросил иронически Остап.

— Делай, пан, что хочешь, а мой совет — не вмешиваться бы не в свое дело, потому что ты тут, пан, не найдешь ни начала, ни конца.

— Попробуем сперва, — сказал Остап, садясь за стол. — Прикажите позвать, пан, кассира, писарей и служащих.

Пан Сусель остановился, посмотрел, пожал плечами и, идя к дверям, начал что-то нетвердым голосом приказывать мальчику, который на пороге показался с чаем. Потом, шагая по комнате, отрывистыми словами, половину про себя, половину громко, говорил:

— Делай, пан, что хочешь! Это не моя вина, я тут ни на волос не сделал упущения, совесть моя чиста. Я потратил жизнь свою на эти дела и никого не боюсь, пусть кто хочет, судит.

Видя, что Остап начинает рассматривать бумаги, он снова спросил его:

— Так пан и в самом деле за дело берется?

— Не шутя, думаю заняться, и сейчас же. Желаю, чтобы и пан без отлагательства принялся за сдачу бумаг и кассы.

— Кассы! — повторил Сусель. — Но разве ты, пан, думаешь, что у нас есть касса? Я уже не помню, когда я тут грош видел.

— Это удивительно, — возразил Остап. — Однако я здесь у пана не вижу недостатка, экипаж видел порядочный, и фортепиано слышал, и в доме все так хорошо.

— Что ж ты, пан, воображаешь, что человек существовал и жил только по милости графа? Жена моя, однако, тоже принесла кое-что в приданое, а я явился сюда не с голыми руками. Еще и то будет милость Божия, если я свое спасу, потому что все истратил, помогая графу. А кто знает, кто за это заплатит, разве Бог?

— Оставим жалобы, — сказал Остап, возвращаясь к столу, — примемся за работу.

— Как видно, пану совершенно ново за дело-то браться. Тут месяца высидеть мало, чтобы только этой азбуке научиться.

— Тем скорее надо начать.

— Я предостерегаю пана, что он не сыщет никакого ладу, это хаос.

— Это вина пана, если так все запутано.

— Моя вина! Так? Пан грозит мне? Но мы посмотрим, что из этого будет! Моя вина! — ворчал пан Сусель. — Я выйду чист, не знаю только, как другие-то выйдут. Я, пан, имел полную доверенность от ясновельможного графа и служил ему десять лет, а потому в один час не могу уйти и получить отказ.

— Это справедливо, пан, но к делу, пан, к делу.

— Делай же, пан, что хочешь, — грубо отозвался Сусель. — Я сейчас выезжаю, и мы увидим, что пан тут придумает. — Сказав это, управляющий вышел, хлопнув дверью, и отправился к жене.

— А что, душка, скверно! — воскликнул он, входя в комнату, убранную коврами, цветами, фарфором и мебелью красного дерева.

— А что делает там тот пан?

— Взялся тотчас же за счеты и хочет меня, как вижу, спихнуть.

— Но ты никогда ничего не умеешь придумать.

— А что же тут придумаешь?

— Не допускать его.

— Прекрасно. Как же это?

— Есть тысяча средств. Выгнать его из дома, запереть бумаги и поехать в город, там тебе дадут совет и найдут средства.

— Прогнать его, когда он так уже влез в контору, что и ваша милость не могла оторвать его оттуда. Что же, я его за двери выпихну?

— Ты вечная разиня! — отвечала пани. — Что мне до этого! Как постелешь, так и выспишься, а я сейчас выезжаю.

— И я с тобою.

— Для чего?

— Что же я здесь буду делать?

Пани важно прошлась по комнате, пожала плечами, позвонила и приказала вошедшему слуге запрягать коляску.

Созванные служащие тотчас же собрались. На лицах их было тоже видно замешательство.

Один старый кассир, Яков Полякевич, стоя за другими с грустным лицом, ждал спокойно, но безучастно, приказаний. Старый слуга, он один только не пользовался беспорядком, скорбел о нем, но не имел силы остановить графа.

Холостой, безродный, всем сердцем привязанный к своим господам он рад бы был спасти их, но один ничего не мог сделать. Весь двор давно уже не считал Полякевича Божьим созданием: все над ним смеялись, а более еще над аккуратностью, с которою он записывал в реестры деньги, которых никогда в глаза не видал. Яков не обращал на это внимания и делал по-своему. Хотя касса давно уже была в руках управляющего, однако же, пан Яков весьма подробно знал о всех приходах и вносил их в книгу.

Приказав всем приготовиться к сдаче счетов и объявив, что пан Сусель уже не будет с этой минуты управлять имением, Остап отправил всех вон из канцелярии, сделав знак Полякевичу, чтоб он остался. Альфред при прощании с Остапом, указал ему на Якова, как на самого верного служителя.

Уходившие посмотрели искоса на пана Якова.

— Ты уже давно здесь, — обратись к нему, сказал Остап, — и от тебя я всего более могу научиться. Граф поручил мне тебя, как вернейшего своего слугу, помоги мне познакомиться с делами и людьми.

— Милый пан мой, — сказал тихо Полякевич, показывая пальцем на дверь, — много надо тут говорить, много делать и много переделать.

— Есть ли что-нибудь в кассе?

— У меня давно уже ничего нет, — отвечал Яков, надевая очки. — Но по приходу и расходу оказывается по моим ведомостям, что должно бы находиться 2 злотых, 15 грошей. Вот книжка. Уже лет пять, как в кассе никогда разом пяти злотых не было, — добавил он с выражением.

— Куда же делись деньги?

— Пан управляющий заблаговременно назначил их на текущие расходы.

— А реестр приходов?

— Формальные должны быть у него, у меня же мои собственные, писанные только из любопытства: по ним, пан, можно тоже немножко доискаться, пусть пан эту книжку просмотрит. Тут каждая вещь записана в точности.

— Благодарю, — сказал Остап, взяв книжку. — Надеетесь ли вы получить в сию минуту сколько-нибудь доходу?

— При хорошем порядке должно бы было получить, — отвечал Полякевич. — Продан новый хлеб, последний из запасных магазинов, нанимали матросов.

— Деньги за матросов не принадлежат кассе?

— У нас, пан, принадлежат.

— А еще?

— Что же? Разве за лес купцы принесут.

— Может, прежде времени заплатили?

— По контракту видно, что должны были выплачивать частями.

При этих словах явился управляющий, рассерженный.

— Что ты слушаешь, пан, — воскликнул он, — этого старого болвана? Это празднолюбец, дармоед. Я давно хотел удалить его, только граф сжалился над ним. То-то, я думаю, наплел он тебе вздору?

Старик молча вздохнул и потупил взор.

— Пусть пан спросит меня, — добавил Сусель.

— Да ведь ты, пан, не желаешь отвечать мне!

— Напротив. Я тут один только могу дойти до дела, не обманывай себя, пан, один ты тут ничего не придумаешь. Если хочешь послушаться меня, пан…

— Мы теряем время попусту, — прервал его Остап. — Прошу сейчас же сдать мне бумаги.

Пан Сусель не торопился исполнить его требование. Остап пошел к средним дверям, запер их, завесил окна и, достав сургуч и печать, сказал Полякевичу:

— Прикажи, пан, подать мне свечу.

— Для чего? — спросил Сусель.

— Опечатаем контору.

— Но здесь мои вещи и мои собственные бумаги.

— Вещи можешь, пан, сейчас велеть взять. Бумаги же ваши не должны тут находиться, впрочем, по рассмотрении, я их возвращу пану.

Сусель вытаращил глаза, схватил себя за вихор и побежал снова к жене. Прежде чем Полякевич принес свечку, управляющий и жена его вбежали в контору. Но хорошенькая блондинка была неузнаваема. Она дрожала и тряслась от гнева, а громкий голос ее пискливо дребезжал в ушах.

— Что ты, пан, воображаешь? — кричала она. — Застращать, что ли, нас хочешь? Схватить, арестовать, опечатать! Пан не знает, с кем имеет дело! Муж мой не какой-нибудь эконом, которого можно безнаказанно обидеть, тут речь идет о нашей чести, а не о вашем скверном месте! Знает ли пан, кто я такая? Брат мой — младший судья в земском суде, отец мой служит в губернском правлении советником, слава Богу! Что ты, пан, думаешь, что ты опутать, запугать нас можешь?

— Думаю, почтенная пани, — отвечал Остап холодно, приготовляясь к опечатанию, — думаю, что пани вмешивается не в свои дела. Впоследствии можно будет на меня жаловаться, если угодно.

Видя, что слова ее не производят никакого действия, пани Суслина вышла, хлопнув дверью, муж ее остался у порога, Остап и Полякевич в это время опечатывали двери и окна.

— Назначь сейчас же человека для присмотра за канцелярией, — сказал Остап Якову, — а сам поедешь со мной.

Старик с сияющим лицом живо повернулся и сейчас же возвратился.

— Староста Лебеда останется при конторе, я за него ручаюсь, — сказал он.

— А мы поедем, — сказал Остап.

В сенях застали уже старика Лебеду, который из любопытства, услыхав о приезде нового управляющего, притащился на барский двор, при нем опечатали двери, оставили его на карауле с приказанием не дозволять вывоза движимости пана управляющего. Коляска пани Суслины стояла запряженная, она собиралась отправиться к брату и родным за помощью от угрожающей опасности. Пан Сусель, сам не свой, в беспокойном духе, ходил от двери к двери, повторяя:

— О, когда так, то посмотришь, что из этого выйдет!

Остап с Полякевичем пошли на барский двор, когда они остались одни, честное сердце кассира заговорило:

— А, пан! — воскликнул он. — Помоги нам, Господи, хотя и кажется, что ничего не будет, что тут у нас делается, того описать и рассказать невозможно. Содом, пан, и Гоморра! Графу все равно было, что говорить, что нет, он с некоторых пор как бы одеревенел. Человек терпел, плакал, а не смел пикнуть. Графа все выводило из терпения. Бывало, приду к нему и только начну говорить, а он меня отправит к управляющему, а управляющий-то первый злодей, он теперь богаче графа. Будет много хлопот и вряд ли что выйдет. У управляющего в уездном суде тьма защитников, родных, приятелей и шпионов. Вертеп беззакония! — добавил он, вздыхая.

— На кого из служащих у нас можно положиться? — спросил Остап.

— Есть двое старых, почтенных слуг, которые ходят без сапог, как и я, прочие же, пан, все щеголи, — со вздохом молвил Яков, — молодежь, родные управляющего или его жены, или родные родных, или кумовья и сваты! Пану надо, как можно скорей, поспешить, всех разом со двора долой, приказать им подать счеты, лишить их власти и спасать то, что еще не погибло. Медлить нельзя, а то и последнее растаскают.

После долгого совещания с почтенным Яковом Остап бросился в бричку и поскакал в город.

Тут убедился он, что в самом деле трудно ему будет сладить с управляющим, низшие чиновники, от которых часто все зависит, были совершенно ему преданы.

Едва разошлась весть, что новый управляющий поверенный Альфреда прибыл в город, как уже пан Цемерка с двумя другими кредиторами явились на его квартиру и с угрозами требовали должных им денег. Остап был на все готов, встреча с управляющим придала ему новые силы. Умерив, сколько можно, свое раздражение, он кротко и хладнокровно встретил кредиторов, которые вошли с шумом, криком и с очевидным желанием напугать его. Остап при первом же вопросе Цемерки отвечал, кланяясь:

— С кем имею честь говорить?

— Фамилия моя Цемерка, Иван Цемерка, и я пришел сюда за моими деньгами. Слышишь, пан, понимаешь, пан?

— Слышу и понимаю, — сказал Остап, — но пан начал с нами процесс?

— Конечно, и пущу графика-то с сумою, — возразил Цемерка, махая палкой. — Я поучу его разуму, слышишь, пан?

— Позвольте, — прервал Остап, — о пане графе прошу при мне осторожнее выражаться, потому что я уважаю его и знаю, что он в глубине души добросовестный человек, хотя наружность и против него.

— Наружность, милостивый государь?

— Поговорим о делах, а о них следует говорить хладнокровно и просто. Процесс начат.

— И уже почти выигран.

— Еще нет, — отвечал Остап. — Долговая запись пана была сделана из семи процентов, а такой процент запрещен законом. Мы, однако, все исполнили, к чему обязались. Но прежде чем пан выиграет процесс, пройдет довольно времени, а нам это-то и нужно: время все делает.

— Так-то! — крикнул со злостью Цемерка. — Вот они, почтенные-то люди!

— Это доказывает только, что мы знаем свои интересы, — отвечал Остап, — но не думаем отвергать ни долгов, ни процентов. Если пан мирно поладит со мной, я заплачу.

— Как заплатишь? — едва веря своим ушам, спросил Цемерка. — А чем же заплатишь? Откуда возьмешь деньги? Разве я не знаю, в каком вы положении? Хочешь пустить мне пыль в глаза! Заплатит, слышите! В банк уже три срока не внесено, экзекуцией выжимают подати, должники кричат, точно с них кожу дерут, а он говорит: заплачу. А чем же заплатите? Стружками?

— Что принадлежит пану, тем и заплачу.

— Да не можете заплатить, слышишь, пан?

— Заплатим сегодня, завтра, когда пан хочет, но вперед сделаем сметы.

— Капиталы с процентами?

— Все.

Цемерка надеялся, что при благоприятных обстоятельствах он возьмет деревню почти даром, сделал гримасу и покачал головой.

— Этого быть не может! — воскликнул он.

— Если не заплатим в определенный срок, то пусть паны покупают имение с аукциона.

— Следовательно, и нас удовлетворит пан? — подхватил другой кредитор.

— И вас тоже! — отвечал Остап.

— А банк? — спросил третий.

— Банк будет удовлетворен с первой почтой.

— А подати?

— Вношу их сегодня в казначейство.

Кредиторы переглянулись между собою, пожали недоверчиво плечами, а пан Цемерка заговорил по-своему:

— Кто их знает, золотую руду, должно быть, нашли? А что, пан, ведь ты здесь еще внове, знаешь ли ты, чему равняются все долги графа?

— Все до гроша, знаю.

— Долг преогромный, около миллиона.

— Немного менее.

— Откуда же вы возьмете такую сумму? У вас нет кредита.

— А почему пан это знает?

— Надеюсь, кому я не дам, тому никто не даст.

Остап расхохотался, и громкий смех его немного смутил спекулятора.

— Пан смеется?

— Невольно, против желания.

— Что тут смешного?

— А то, что пан считает себя здесь Ротшильдом.

Цемерка хотел уже ответить грубостью, но как-то удержался.

— Но приступим к делу, — сказал он, — покажи мне, пан, твою возможность покончить с нами, и я кончу.

— Считай, пан, а я плачу.

— Я хочу видеть, откуда и чем пан платит? Что говорить напрасно: плачу, плачу.

— Мне кажется, я не обязан толковать, откуда и как я заплачу! Для чего мне рассказывать пану о состоянии нашего кармана? Однако же, чтобы успокоить пана, скажу, что у нас долгу восемьсот семьдесят пять тысяч, включая сюда недоимки, незаплаченные проценты, неотданное жалованье, законные штрафы и издержки.

— Согласен и на 875 тысяч, любопытная вещь, как вы из них вывернетесь?

— В этом числе банкового долга 500 с чем-то тысяч на обоих имениях графа и графини.

— Пусть хоть и так, остается 375 тысяч, все еще хорошее дело.

— Без сомнения, особенно для нас. В банк платится же почти двести лет, и посему ясно, что первоначальная сумма уменьшена вполовину, сделаем новый заем, оплатив незаплаченные сроки, и на триста нашего долга получим около двухсот тысяч.

— Видишь, пан! Ну, ну! Еще несколько сот тысяч, мне любопытно знать, каким образом вы из них выберетесь?

— Узнаешь, пан, подпись Гальперина из Бердичева? — спросил Остап.

— Как свою собственную, — сказал Цемерка. — Ну, что же?

— У меня от него вексель на 180 тысяч злотых: это успокоит остальных кредиторов, — возразил Бондарчук, вынимая бумагу из портфеля.

Все задумались, а Остап спросил:

— Что же после этого сделаемся мы или нет?

— Конечно, сделаемся, — отвечали все.

— А я заплачу.

На этом окончилась первая конференция с кредиторами, которые сейчас же разнесли весть по городу о прибытии нового поверенного с огромным портфелем векселей и ассигнаций.

После их ухода Остап бросился в кресло, хотел отдохнуть, но тут окружили его квартиру кредиторы другого класса — евреи, предъявляя целые вороха расписок, квитанций и счетов.

Старый Полякевич случайно выручил Бондарчука. Они возвратились в Скалу, где его ожидали такие же почти затруднения. Прежде всего надо было успокоить Михалину. В первое короткое свидание с ней Остап не успел ни объяснить ей положения вещей, ни рассказать ей о неожиданной помощи, он ничего не смел обещать прежде времени. Теперь, успокоенный, он спешил уверить Михалину, что никто ее не выгонит из родного угла, спешил с ней посоветоваться, как бы уплатить Герцику.

Он застал графиню в уединенном уголке, как и прежде, одну с ребенком. Освоившись со своим положением, он гораздо храбрее явился к ней, а она сделалась еще грустнее.