Операция «Остров Крым» Чигиринская Ольга

–Я отвечу на ваш вопрос, сэр… По-моему, интеграция неизбежна.

Кронин откинулся в кресле назад и немного отъехал от стола.

–Вот от кого я не ожидал этого услышать… – протянул он.

–Это ясно как день. Даже если мы выиграем, Крым никогда не оправится от этой победы.

–Ровно месяц назад в этом самом кабинете вы говорили совсем другое.

–Я говорил о том, как не проиграть войну в первый же день. Сейчас – другое. Но нам придется с ними жить. Рано или поздно.

–Это что, социальный эксперимент? – фыркнул Кронин.

–Нет, сэр. Это попытка залатать дыры в дивизии за счет кое-как подготовленных людей.

–Именно что кое-как…

–Это очень серьезно, полковник Верещагин. – Адамс снова сел. – Вы предлагаете дать людям, которые еще вчера были нашими врагами, оружие.

–Так делали в двадцатом. У половины жителей Острова предки воевали сначала на той стороне, только потом по каким-то причинам перешли на эту.

–Иные переходили по нескольку раз, – пробормотал Кронин. – Не повторилась бы история. Чтобы перейти на сторону противника, нужно обладать определенным складом ума и характера. Не боитесь, Арт, что в армию хлынет отребье?

–Я сомневаюсь насчет «хлынет», сэр. Пока что я прошу позволения поставить этот эксперимент только в своей дивизии, и только в четырех подразделениях: второй горно-егерский батальон, первый батальон морской пехоты, третий батльон бронемобильной бригады и второй батальон аэромобильного полка. Всего потребуется шестьсот человек, из них – пятьдесят офицеров. Согласитесь, что слово «хлынет» к такому количеству неприменимо. Что же до «отребья»… Я думаю, у нас будет возможность выбирать.

Полковник Кронин выставил ладонь вперед.

–Я против распределения красных по нашим частям. Я – в принципе – за, но это должны быть отдельные роты в составе батальонов и батальоны в составе бригад.

–Нет, сэр… – Артем даже привстал. – Если так, то лучше вообще ничего не делать. Я знаю, чего вы хотите, господин полковник: чтобы в случае чего наших ребят легко можно было заставить в них стрелять. Если мы создадим отдельные подразделения, этот «случай чего» возникнет очень скоро.

–Вы забываетесь, полковник!

–Простите, сэр. Но я буду настаивать: или проект «Дон» принимается по моей схеме, или он не принимается вовсе.

Адамс поднял руки, прекращая дискуссию, потом прижал ладони к столу.

–Честно говоря, подобные мысли приходили в голову… многим здесь. Но в последнюю очередь, полковник Верещагин, такого ожидали от вас. Никто и не подумал бы предложить вербовать пленных для Корниловской дивизии.

–Именно поэтому, сэр. Именно поэтому. Я знаю, что у многих ребят появились личные счеты к советским… Но если я смогу перешагнуть через эти счеты – смогут и они.

–А сможете ли? – Адамс на минуту сковал его взглядом в упор, без отрыва.

–Если жена меня не пристрелит.

–Если вы не расскажете ей, кто автор, можете быть спокойны.

* * *

– Ты заметил, что обгоняешь меня на два бокала? – спросил Гия.

Спасибо, Князь, подумала я.

–Что, правда? – удивился Арт.

–Я сам удивился. Когда это ты начал так лихо пить?

–Это последняя, – Арт поставил пустую бутылку под кровать.

Гия, Шэм и поручик Козырев укоризненно посмотрели на меня.

–Она моя жена, а не нянька, – сказал Арт.

Теперь все вперились в него, я в том числе.

Впервые он на людях назвал меня женой.

–Ну ты и гад, – покачал головой Князь. – Мог бы и сказать.

–О чем? Де-факто мы вместе уже два года, де-юре мы пока это не закрепили.

–Так чего вы сидите? Церковь во дворе госпиталя, отец Леонид не откажет даже католику. Или ты решил перейти в веру Шэма? Три раза сказал: «Она моя жена» – и готово.

–Он сказал пока один раз, – заметила я.

–Я скажу столько, сколько нужно.

…Запах вина мешался с неистребимыми медицинскими ароматами. Пили «Солнечную долину» урожая семьдесят пятого года, ту самую, которую Константин Шалвович Берлиани специально заказал по случаю возвращения сына с Эвереста.

–Вы странные люди, – сказал Князь. – Володьке мешает жениться медицинская этика, а вам что?

–Не мне, а Тане, – поправил виновник торжества.

Медицинская этика мешала Тане Маковеевой не только выйти замуж за пациента, но и участвовать в пьянке по случаю дня его рождения. Видимо, поэтому Володя чувствовал себя не в своей тарелке.

–Не важно, кому из вас, – отмахнулся Князь. – Им что мешает?

–Князь, я не люблю, когда мне давят на шею, – сказала я.

–Шамиль, за тобой тост, – Арт явно хотел свернуть тему.

–Я как-то задумался, зачем живу… Недавно это было…

–Случается, – кивнул Владимир.

«…Так уж Аллах устроил, что всякая тварь на свете приспособлена к своему делу. Значит, и человек тоже, вот только к чему?» – подумал я. – Ведь не только же для того, чтобы жрать, пить, гадить… На машине ездить, в красивом доме жить, каждый день новую ханум иметь… И вот до чего я додумался: Аллах сотворил мир, а человек переделывает его по-своему… Значит, Аллах хочет, чтобы человек мир переделывал. Не знаю, зачем это ему, я не мулла, я простой унтер-офицер. Может, ему интересно смотреть, что получится… А может, ему разонравилось, как оно вышло сразу, а самому переделывать лень…

–Ну, мысль твоя в общих чертах понятна, – кивнул Князь. – А дальше что?

–Я подумал: если так, то значит, каждый из нас создан что-то сделать… И поэтому отказываться от деяния – наверное, грех.

–А если то, для чего ты был создан, – ты уже сделал? – тихо спросил Козырев.

–Нельзя так говорить. Когда Аллах заберет жизнь, которую дал, тогда он сам скажет, сделал ты это или нет.

–Так за что мы выпьем? – спросил Князь. – За мудрость Аллаха?

–За деяние.

Бокалы пропели песню.

–The sin of omission is a worst kind of sin. It lays eggs under your skin, – пробормотал Арт в пустой бокал.

–О! Их высокоблагородие дошли до стихов, – обрадовался Князь.

–Георгий, ну, хватит, ей-богу, меня сковородить.

–И не подумаю! – Берлиани хлопнул его по колену. – Вот теперь я с тобой посчитаюсь за весь твой пролетарский снобизм. Кто мне «сиятельством» в глаза тыкал, а? Вот теперь ты у меня попляшешь…

–Одно утешает – скоро ты тоже получишь полковника.

–Это что, кумовство?

–Замначштаба полка идет в отставку по здоровью, начштаба заступил на место Никифераки. Твое представление к званию подполковника ляжет ко мне на стол уже завтра. Я говорил с Красновым, он видит на этой должности только тебя.

–Ну, спасибо… Что, и в самом деле так хреново?

–Хуже, чем мы все думали…

–Если уже дошло до того, что мы вербуем красных… – пробормотал Володя.

По меньшей мере, подумала я, ему не придется дрессировать этих обезьян. Он дотянет в госпитале три месяца до конца офицерского контракта и уйдет в отставку не по здоровью, а по выслуге… Господи, какую же свинью нам подложил главком. Какую же здоровенную свиньищу. Хорошо, что среди пленных почти не было пилотов, а кто был – отказался вписываться в этот мерзкий проект «Дон».

–Да-а, – Князь думал явно о том же, о чем и я. – И что ударило Адамсу в макушку?

–Моя докладная записка.

Я подавилась вином.

–Вы что, шутите? – спросил Владимир.

–Нет. Автор проекта «Дон» – я.

–А чтобы мать твоя плакала! – вырвалось у Князя.

–Не сработает, Князь. Она умерла двадцать лет назад.

Мы смотрели друг на друга как потерянные – Шамиль, Козырев, Князь и я.

Не может быть. Арт не мог сделать этого с нами. Только не он.

И тут он взял меня за руку.

Нет. Именно он. Сволочь такая. Конечно же он.

–Будь это кто другой, – сказал Князь, – тут же получил бы в дыню.

–У меня был неприятный разговор в ОСВАГ, – его пальцы слегка сжались, – в ходе которого мне сказали, что я манипулятор и сукин сын. Я страшно обиделся. А потом понял, что обижаться не на что. Гия, где нам брать пополнение?

Почему-то ничто так не бесит, как правда факта. Можно наорать на Арта, но как наорешь на список потерь?

Мы маленькая страна.

Арт манипулятор и сукин сын.

Я его жена и люблю его.

А королева Анна умерла.

Мы не сказали друг другу ни слова, пока ехали домой из Симфи. Очень все-таки хотелось сказать все, что я о нем думаю, но я умею учиться на своих ошибках: когда в последний раз я с ним рассорилась, дело закончилось плохо для меня и еще хуже для него.

Но лимит сюрпризов на сегодня не исчерпался: по телевиденью сообщили, что времпремьер и Генеральный секретарь провели телефонные переговоры и согласились встретиться в нейтральной Женеве.

Времпремьер и генсек завершили переговоры в Женеве соглашением о временном прекращении огня и назначили следующую встречу – в Форосе. Прошли названные Артом пять недель. Крым не бомбили и не обстреливали. Количество мерзости и бреда на советском ТВ и в газетах существенно убавилось, и даже звучали робкие голоса, предполагавшие, что мы, защищая свою страну, может быть, не так уж и не правы.

Советского лидера в Аэро-Симфи встречала трехсоттысячная толпа. Полицейские разрывались, чтобы не допустить столкновений между интеграционистами и изоляционитами, но в общем к Генсеку отнеслись доброжелательно. Он явно был удивлен количеством цветов и приветственных лозунгов. Многие чуть ли не одежды готовы были постилать под колеса «руссо-балта». Не потому что так уж им восторгались – а потому что он привез надежду на мир.

* * *

– Провокация, – выпустил с дымом Шевардин. – Я по-другому это не могу называть: провокация!

–Успокойтесь, Дмитрий.

–Я спокоен. Они ведут переговоры за нашей спиной, но я спокоен. Они хотят всех нас сдать снова, теперь уже наверняка, но я спокоен. Я спокоен, едрена вошь!

–Мы еще не знаем, о чем они ведут переговоры, – заметил Шеин. – Мы не знаем, на каких условиях будет подписан мир.

–Вы отлично знаете, что ни на какие другие условия, кроме присоединения к СССР, они не согласятся. И вы отлично знаете, что на присоединение не согласимся мы. Если я не прав, почему в переговорах не участвует никто из командования? Ни Адамс, ни Кронин, ни Берингер… Да перестаньте же вы!

Последнее относилось к Верещагину, который, сидя в кресле с ногами, перебирал самшитовые четки. Костяшки мерно щелкали, соскальзывая по нитке, это и вывело Шевардина из себя.

Какую-то секунду Шеину казалось, что сейчас Верещагин накричит на Шевардина в свою очередь. Но тот спокойно сказал:

–Хорошо, – и отложил четки.

Ждали Кутасова, тот не ехал. А меж тем ночь перевалила за полночь и как-то незаметно начала становиться утром. Шеин в половине второго извинился и заснул в гостевой комнате, заведя наручный будильник на пять утра. Он знал хороший способ легко проснуться вовремя: лечь одетым.

Когда он спустился на веранду, картина не изменилась: Шевардин метался из угла в угол, Верещагин перебирал четки. Если он занимался этим все три с половиной часа, немудрено, что Шевардин взбесился. Впрочем, и манера дроздовца ходить по комнате взад-вперед, на взгляд Шеина, не располагала к душевному равновесию.

–Послушайте, Шеин! – Дмитрий забарабанил пальцами по стеклу. – Кутасова нет, может быть, придется принять решение без него.

–Какое решение? – Шеин сделал вид, что не понимает.

–Вы сами знаете какое.

–Я хочу, чтобы это было сказано вслух…

–Нас предают. – Шевардин слегка ударил кулаком в раму. – Эта победа куплена нашей кровью, а теперь ее продают красным за ломаный грош. Я хочу потребовать сепаратного мира. Взять премьера за его старую задницу, заставить изменить условия мирного договора…

–На здоровье. Потребуйте у премьера показать вам протоколы. Зачем впутывать нас?

–Боже, да перестаньте валять дурака! Мы создали платформу для этих переговоров, и мы должны диктовать условия! Мы, армия! А не кучка политиканов, которые отсиделись под метлой, а теперь корчат из себя правительство. Арт, да скажите же вы ему, почему вы молчите все время?!

–Это пройдет, – сообщил Верещагин.

–Что? – опешил Шевардин.

–Надпись такая была на кольце у царя Соломона. Снаружи было написано: «Это пройдет». А внутри – «И это пройдет».

Шевардин грохнулся в кресло, обхватил руками голову.

–Вы что, не понимаете? Или не хотите понимать? За что мы воевали? За что мы дрались, Арт? Помните ту ночь на первое мая, когда вас чуть ли не волоком притащили в Главштаб? Ну неужели вас купили так дешево: полковничьими погонами? Так их очень быстро с вас снимут! Еще раз вспомните ту ночь: вы для них ничто!

–И что же вы предлагаете? Конкретно.

–Господи воззвах к тебе… Хорошо, будь по-вашему, все равно Кутасова нет. Я предлагаю объявить боевую тревогу нашим дивизиям. Сместить премьера, выгнать с Острова этого коммунистического бонзу…

–Понятно. И вашему конвою опять нужен Резиновый Утенок? – Арт почесал левую руку, где на сгибе локтя крепился никотиновый пластырь. Шеин на секунду посочувствовал: сам он бросал курить несчетное количество раз, пользовался в том числе и этими нашлепками – все впустую.

–Я нахожу эти аллюзии неуместными.

–А я – вполне уместными. Потому что Корниловская дивизия сейчас еще не в том состоянии, чтобы представлять собой какую-то военную силу. Но вы с одиннадцати вечера обрабатываете меня, а не полковника Шеина.

–Да. Потому что вы один в некотором отношении стите больше, чем вся ваша дивизия.

–Ну что ж, слово наконец-то сказано, – проговорил Шеин. – Нас позвали на эту чудесную загородную виллу, чтобы уговорить на путч.

–Я не понимаю, что вас так беспокоит, полковник, – скривился Шевардин. – Вроде бы вы один раз уже участвовали в мятеже.

–Минутку! Это не был мятеж. «Форсиз» восстановили законное правительство.

–Вот! Мы восстановили – а где благодарность? Я уж не говорю о чести – буржуа это слово неведомо; где элементарная порядочность?

–Давайте остановимся на житейском здравом смысле, – предложил Верещагин. – Вы возьмете власть, выгоните партийного бонзу – что дальше?

–Дальше? Дальше мы перестаем быть азиатским аппендиксом и присоединяемся к цивилизованному миру.

–Что вы имеете в виду, говоря «цивилизованный мир»? – поинтересовался Шеин, заправляя кофеварку. – North Atlantic Treaty Organization?

–Да! И нас признают как независимое государство. И нам оказывают военную помощь, которая будет такова, что СССР носа в Черное море не покажет!

–Я не люблю таких маниловских прожектов на голом месте, – сказал Шеин. – Вы что, получили какие-то гарантии?

–Да.

–От кого же?

Шевардин назвал имя. Шеин присвистнул.

–И это значит, что мы должны будем разместить на своей территории «першинги», – тихо сказал Верещагин.

–А вы что предпочитаете – «сатану»? – Дроздовец снова выскочил из кресла.

Верещагин шумно вздохнул.

–Поеду я, – сказал он.

–Куда?

–Домой.

–Постойте, Арт… Погодите! Ну послушайте же вы меня, вы тут самый здравомыслящий человек, пораскиньте немного мозгами, что нам всем дает мое предложение.

–Это не ваше предложение. Это предложение, умело внушенное вам сами знаете кем. Я слушал вас шесть часов, послушайте и вы меня: если бы ваше предложение действительно открывало какие-то возможности, я бы ни секунды не колебался. Но это – тупик, который может кончиться ядерным кризисом. Вас смертельно обижает, что переговоры ведутся без вашего участия? А вы не подумали, что сам по себе приезд советского лидера фактически во враждебную страну – случай из ряда вон? Вы не подумали, скольких усилий это могло стоить нашей разведке? В кои-то веки мы обзавелись таким агентом влияния в СССР – а полковник Шевардин предлагает гнать его обратно! Вы думаете, ко мне не подъезжали на этой козе? Кстати, не вы ли говорили, что проект «Дон» – предательство и плевок в лицо армии?

Шевардин не сумел изобразить невозмутимость.

–Откуда вы узнали?

–А вы рассчитывали, что не узнаю? Я на вас зла не держу, но давайте признаем: восхищаясь тут моим здравым смыслом, вы попросту лицемерили.

Шевардин на минуту потерял голос.

–Святоша… – просипел он. – Моралист хренов. Выскочка… Я – лицемерил? А как тогда назвать то, что ты сделал? Если мы сейчас… сдадимся Союзу… Если вся эта кровь, что лилась из-за тебя… лилась зря… То она вся на твоих руках, Верещагин! Вся, до последней капли! И ты ее не смоешь. Я тебя понял, Верещагин. Ты тоже интеграционист. Только ты хочешь не Крым отдать Союзу, а Союз – Крыму. Вербуешь их в нашу армию? Хочешь спасти их души? Ни хрена у тебя не выйдет: у них нет душ, у них там труха. Они это крестиком вышили на твоей шкуре, а если ты еще не понял этого, то ты просто дурак.

–Дмитрий Сергеевич, возьмите себя в руки. Тошно на вас смотреть…

Шевардин открыл рот и хотел сказать еще что-то, но тут по стенам пробежал блик от машинных фар, а во дворе под шинами зашуршал гравий.

–Кутасов, – тихо сказал Шеин, выглянув в окно.

По лестнице из гостиной поднимались двое – Кутасов и Воронов.

–Полковник Шевардин, вы арестованы по овинению в заговоре, – сказал Воронов. – Оставайтесь в кресле, руки на стол.

–Ф-фух… Как он мне надоел… – Верещагин отлепил от сгиба локтя никотиновый пластырь. – Забирайте ваше имущество, полковник.

–Спасибо, – Воронов спрятал плоский микрофончик в карман.

Шевардин переводил взгляд с одного на другого и наконец остановил его на Верещагине.

–Сука, – жутко сказал он. – Стукач. Поганый доносчик. Красноармейский выблядок. Цыганская рожа… Главштабовский жополиз. Рогоносец…

–Полегче, господин полковник… – Лицо Верещагина оставалось неподвижным. – Князь Волынский-Басманов сказал значительно меньше… Правда, я тогда хуже держал себя в руках… Но я и был в худшей форме. Вы ведь потом не встанете.

–I wish you were tortured to death!

Верещагин, бровью не шевельнув, ответил:

–So do I. Я могу идти, господин Воронов? Я устал и хочу спать…

–Нет, Арт, к сожалению, – ответил за осваговца Кутасов. – Сейчас мы трое поедем в Главштаб. В СССР военный переворот.

–Что?

–Путч. Власть захватили ортодоксальные коммунисты.

Шевардин внезапно расхохотался, показывая пальцем на Верещагина. Они уже спускались по лестнице вниз, навстречу им поднималась охрана, а сверху все доносился смех…

–Не принимайте близко к сердцу, – Кутасов истолковал выражение лица Верещагина по-своему. – Он вышел из себя и говорил не то, что думал.

–Да плевать. Меня расстроило не это.

–А что же?

Мимо летели черно-желтые столбики ограждения, море за ними наливалось цветом.

–Мы потеряли еще одного хорошего комдива. Как раз сейчас, как назло…

* * *

Я не знаю, как наша разведка подтолкнула старых коммунистических пердунов к путчу. Или это были те, кто хотел захватить ложку. Или ни те и ни другие, а просто маразматики-партократы почуяли, как власть уплывает из рук.

В общем, они воспользовались моментом и устроили переворот.

Но я знаю точно, что в день переворота в «Шереметьево-2» около 10 часов вечера сел мирный «Боинг-747», который вез из Стамбула триста человек. Через пятнадцать минут «Шереметьево-2» прекратило все рейсы. Прилетавшие самолеты садились на резервную полосу и отводились к терминалам на неопределенный срок: аэропорт принимал один за другим «Антеи», на которых в Москву перебрасывался 549-й мотострелковый полк под командованием полковника Милютина. В 5-00 полк выдвинулся к Москве и занял позиции напротив кордонов Таманской и Кантемировской дивизий.

Любой из офицеров организационного отдела Генштаба СССР сказал бы, что 549-го мотострелкового полка не существует в природе.

А вот офицер аналитического отдела разведки на это ответил бы: правильно, 549-го полка не существует в Советской армии, а в Крымских вооруженных силах он очень даже существует. Только он более широко известен как «Красный полк», организация и вооружение которого в точности повторяют организацию и вооружение советского мотострелкового полка. Он играет роль потенциального противника на учениях и неплохо отличился во время «битвы за Остров Крым», вовсю используя свою способность притворяться советской частью.

Еще я точно знаю, что их высадку прикрывал спецназ КГБ «Альфа».

Никакой стрельбы не было: командование «кремлевских дивизий» подумало-подумало, да и решило путчистов не поддерживать. Опять-таки, я не знаю, чем их запугали или подкупили. Я только знаю от качинских коммандос, летавших в Москву, что после самоубийства министра внутренних дел путчисты капитулировали, и Генсек въехал в Кремль на штабной машине «Красного полка».

Через три дня уже времпремьер вылетел в Москву. Пришла его очередь удивляться цветам и плакатам. Никаких «белофашистов», сплошное «Нет братоубийственной войне!»

Люди, о которых говорил Арт, видимо, захватили свою ложку. Теперь пришло время пустить ее в ход, время черпать ею блага по мировым стандартам, продавать все ту же нефть на все тот же Запад, но иметь за это не скромный даже по меркам Крыма спецпаек со спецпенсией, а вожделенные миллионы.

Для этого нужен был Крым – во-первых, целый, не разрушенный бомбардировками, во-вторых – в составе СССР.

25 июня 1980 года временный премьер подписал Союзный договор в той формулировке, в которой за него проголосовала Дума этой зимой.

26 июня больше десяти тысяч «форсиз» вышли на площадь Барона и построились побатальонно и поротно, перекрыв движение.

Я стояла там, среди «Вдов». Нас было четырнадцать человек, все участвовали в «битве за Крым», Одесской высадке и Керченской операции. Остальные сказали: какая разница, это мир на хороших условиях. Несколько девочек из летного училища, присланных на пополнение, хотели пойти с нами, но тут уж мы сказали: не надо портить себе карьеру.

С одной стороны стояли качинские коммандос, с другой – «Летучие гусары». Остальных я видела большими цветовыми пятнами: черные береты марковцев, синие – дроздовцев, красные – алексеевцев и коричневые – корниловцев.

Мы стояли там и молча ждали, пока в Главштабе прочитают нашу петицию и дадут ответ. Мы требовали одного: пересмотреть пункт договора, согласно которому «форсиз» становятся частью Советской армии. Дело было не в страхе отправиться куда-то на Сахалин или даже в Афганистан: договор предусматривал, что «форсиз» будут служить в Крыму и участвовать в войнах СССР только добровольно. Мы просто не хотели подчиняться этим подонкам. Мы понимали, что политики везде примерно одного качества порода, но эти были какими-то особенно паскудными. Генсек мог сколько угодно прикидываться европейцем – из него все равно пер аппаратный игрок.

Мы ждали, что выйдет Адамс, а вышел Арт.

В одной руке он нес нашу петицию, в другой – мегафон. Попробовал что-то сказать, не получилось, поколдовал с мегафоном – аппарат издал какой-то адский треск. Арт отстранил его от себя на вытянутой руке, как гремучую змею, и я стиснула зубы. Он паясничал – значит, нам понадобятся костюмы полной химзащиты…

Кто-то в первых рядах помог ему наладить мегафон.

–Спасибо, – голос раскатился над площадью. Арт снова взбежал на ступени Главштаба, потом вспрыгнул на парапет.

–Ваша петиция передана в Думу, – сказал он. – Но господа полковники ничего от нее не ждут и послали меня сообщить вам об этом. Предполагается, что меня вы сначала выслушаете, и только потом разорвете на тряпочки. Ну так вот… Я вижу сны. Почти каждую ночь мне снится, что я просыпаюсь от гула винтов самолетов и думаю: опять началось – но где же сигнал тревоги? И тогда я делаю над собой усилие и действительно просыпаюсь. Среди вас есть женщина, моя жена, она не даст соврать… – Его взгляд остановился на группе синих беретов ВВС. Я знала, что он не может увидеть меня в толпе, но сначала на меня оглядывались однополчанки, потом все остальные, и я превратилась в маленькое око тайфуна.

–Спросите ее – она подтвердит, что я шляюсь по ночам, – продолжал он. – Я иду на кухню, завариваю чай и какое-то время жду, пока меня перестанет трясти.

Я встретила взгляды подруг и кивнула. Да, это была правда. По крайней мере, то, что он шлялся и пил чай в четвертом часу утра. Про сны он мне ничего не говорил.

–И чтобы успокоиться, я говорю себе знаете что? Мы победили. Да, я знаю, что это не выглядит, как победа, но поверьте: мы победили. Эй, там, с камерой! Сейчас я говорю от себя лично, а не от Главштаба, и попробуй только вырезать это при монтаже. Так вот, парада на Красной площади не будет, а все остальное уже есть. Мы присягали свободной России, и мы остаемся свободной Россией. Это не победа? Ради подписания Союзного договора они признали частную собственность, они поступились важным куском коммунистической доктрины – это не победа? Хотите верьте мне, хотите нет, но я даю Советскому Союзу три-четыре года. Потом страна распадется, потому что остальные республики захотят того же, что и мы. Это не победа? Я знаю, что говорят ваши эмоции. Поверьте, я испытываю то же самое. Мне тоже тошно служить в одной армии с теми, кто разрушал Кры. Но я не могу давить на шею Думе и премьеру. Единственное, что я могу – это вот…

Он помахал в воздухе бумажкой, вынутой из кармана.

–Это копия моего прошения об отставке.

Он соскочил с парапета, положил бумажку, положил сверху свой берет и начал развязывать шейный платок. За платком отправился мундир.

–Из соображений приличия тишэтку и брюки я оставлю. – Многие в толпе вяло засмеялись. Потом кто-то из стоявших передо мной марковцев бросил на брусчатку свой берет и свой мундир.

–Нет уж, черта с два, – сказала громко Рахиль. – Пускай из армии уходят советские!

Многие говорили что-то в этом роде, их слова сливались в неровный гул. Арт не ответил никому – он помахал мегафоном и вернулся в Главштаб.

Дальше началось движение. Кто-то сбегал в ближайший магазин, накупил тетрадок и ручек, и вскоре на парапете появились вороха мундирных курток с вложенными в карманы или под погон прошениями об отставке.

Но большая часть военных ушла с площади в военном звании.

Из «Вдов» не подала в отставку ни одна.

* * *

– Ты ничего не сказал мне про свои сны.

–А ты ничего не сказала о своем намерении участвовать в акции протеста.

–Я не хотела создавать тебе проблемы.

–The same for me.

–Почему ты собираешь вещи?