Чистилище. Книга 1. Вирус Бадрак Валентин

Лантаров сказал так по инерции, он был слишком подавлен происходящим, погружен в раствор недоверия и слабости. Но рассказ произвел на него впечатление, застрял в голове пестрой картинкой с четким изображением. Только он пока не знал, что с этой картинкой делать, как ее применить.

–Все зависит от тебя самого. Просто мы порой многого не знаем. Как в окружающем нас мире, так и в нас самих. Скрытых возможностей, открывающих новые миры. Кстати, в тему к этому есть отличная притча – такая короткая и очень поучительная сказочка. Хочешь, расскажу?

–Давай. Пусть хоть сказочки как-то приукрасят эту унылую палату…

–Унылую? – Шура нарочито огляделся. – А я и не замечал… Обычная, где-то даже чудная палата: ничем не лучше и не хуже других. Ладно, слушай.

Жил себе с женой и сыном крестьянин-даос, не богатый, но благополучный и в целом счастливый. И вот однажды пришел к нему на участок красивый молодой конь, ну, это как будто тебе новую машину внезапно объявившийся дядюшка-миллионер прислал. Его юный сын возликовал, стал прыгать от радости. Но старик был мудр и предостерег юнца: «Не торопись с выводами! Ведь мы не знаем, что хорошо, а что плохо». И точно, на следующий день конь унесся прочь. Юноша залился горькими слезами от обиды, что счастье так быстро оставило его. Но отец повторил свои поучительные слова. И что же? Через несколько дней конь неожиданно вернулся, да еще и в сопровождении трех кобылиц. «Мы теперь несказанно богаты!» – вскричал обезумевший от радости молодой хозяин. И опять зрелый глава семейства невозмутимо повторил: «Не торопись с выводами! Ведь мы не знаем, что хорошо, а что плохо». И действительно, не прошло и недели, как импульсивный и неосторожный юноша, объезжая своего коня, неудачно упал и сломал ногу. И снова невоздержанный молодой человек бился в истерике, проклиная несчастья, что свалились на его голову. Зато старик, как и прежде, не терял самообладания. «Не торопись с выводами!» – спокойно заверил он сына. Последующие события подтвердили справедливость такой выдержки. Потому что началась война, и всех молдых мужчин забрали воевать. А вот юноша с переломанной ногой остался цел и невредим, тогда как большая часть крестьян-рекрутов погибла.

Эта история не имеет конца… Но ее стержень неизменен. Нам явно не дано тотчас распознать последствия события. Зато нам точно оставлен шанс отыскать в самом худшем событии новую возможность. Когда одна дверь закрывается, другая непременно открывается. Это непреложный закон жизни.

Лантаров задумался. Рассказы нового знакомого легко, как шальной ветер верхушки деревьев, всколыхнули какие-то смутные пласты сознания, которые доселе крепко спали. Но вместо конкретного выхода, пресловутой двери было густое молочное облако.

–Все это хорошо, но представляется простым только в сказках. В жизни нет волшебства – она неумолимая и глухая, как стена.

–Это если сомневаться и колебаться. Но если появляется твердое решение, мир меняется на глазах. Стоит только постараться, включить волю – и твои намерения создадут тебе поток энергии, можешь не сомневаться. Может быть, тебе открывается путь для особой миссии или для любви, ты ведь не знаешь?

Лантаров недоверчиво покачал головой.

–Можешь не верить, но попробуй хотя бы несколько дней правильно думать и говорить – то есть с позитивом в отношении себя и окружающих. Не проклинай и не ругай себя, да и других тоже. И увидишь, как все начнет меняться вокруг.

Вместо ответа больной с переломанным позвоночником на койке у окна издал горемычный стон, вроде мычания коровы, которую ведут на убой. Что-то похожее на восклицание безнадежного человека: «Ну, что за бред вы несете?!»

–А ты уверен, что жил до этого счастливо?

–Не знаю… – Лантаров почесал голову и посмотрел на свою тонкую, бледную, как у мертвеца, руку. – Но наверняка был счастливее человека, прикованного к постели…

–Ну, а как бы ты узнал, что те, ранее прожитые дни, прекрасны?

Лантаров опять задумался.

–А что тот мужик, который сломал позвоночник, как он занимался?

–Дикуль, что ли?

–Наверное. Я не помню.

–Ну, хорошо, слушай. Жил себе паренек, не особо счастливо, потому что мама у него умерла, а отца – убили. Но, перебиваясь по детдомам, он не унывал: увлекся цирком, подрабатывал там по мелочам. А заодно над своими трюками работал, занимался гимнастикой и акробатикой. Парню еще пятнадцати не было, когда лопнула страховочная перекладина, и он – хлоп! – из-под купола цирка о землю. Но не погиб, а сломал позвоночник, врачи ему пророчили инвалидную коляску до конца жизни. Но Дикуль – парень стойкий оказался, что называется, крепкий орешек. Стал себя истязать занятиями: гантелями, придумал через блоки задействовать в упражнениях ноги, которые он даже не чувствовал. Медики твердили: «Парень, успокойся, это – пустое!» Короче, отказались от него. А он – ни в какую! Твердолобый. Каждый день передвигался на костылях, как на ручных ходулях, и делал это, пока не падал от напряжения или от судорог, сводивших руки, спину и шею. И чувствительность вернулась. Шикарно, да?

–Сколько у него времени ушло? – услышали они разом тяжелый, сдавленный голос больного у окна, того, что лежал тут с переломанным позвоночником. Оказалось, он все это время внимательно вслушивался в тихий разговор.

–Лет пять, кажется, ушло. Что-то вроде этого. Это было давно, но сейчас он знаменит. Создал свой центр – для помощи таким больным. Одним словом, доказал всем, что невозможное – возможно. Если очень захотеть. Но главное опять-таки не это. А то, что его жизнь приобрела новое качество.

–Я столько не протяну, – раздался сдавленный, обреченный голос больного.

–Давно известно, что каждому из нас дается столько страданий, сколько он способен вытерпеть. Все наши успехи или провалы зависят, пожалуй, лишь от одного – от веры.

Они поговорили еще немного, но энтузиазма у Лантарова не прибавилось. Он не верил в убеждения соседа, хотя ощущал, что его внутренний огонь давал если не тепло, то надежды на потепление. После таких разговоров все равно становилось легче, а боль притуплялась, как после укола. И Лантаров еще более проникся симпатией к этому человеку: в нем присутствовали стойкость и воля, которых не хватало ему самому.

Затем, после традиционного прихода медсестры, Шура был отпущен на прогулку. Лантаров снова наблюдал за тем, как он собирается, как заострилось и сосредоточилось его лицо в ответственный момент отрыва от кровати. Оно стало, как у пилота-испытателя, который собирается поднять в воздух новый истребитель.

Когда Шура, запахнувшись халатом, отдернув плечи назад и подмигнув ему на прощанье, двинулся на своих костылях, Лантаров опять задумался. В самом деле, был ли раньше каждый день для него лакомством, ярким приключением? Да, сейчас он превратился в растение, которое, если не полить вовремя, усохнет. Хотя мозги, вероятно, и без того уже усохли… Но неужели его ждет такая же участь, как того молодого мужчину?

И опять непроизвольно возник поток воспоминаний. Обнажение памяти было сродни тому, как островок суши вырастает на реке, когда земснаряд искусственно намывает тонны песка.

3

…Из глубины времени возникла юность, умеющая непринужденно скользить по поверхности. Лантаров держал в голове свои ранние казусы в общении с противоположным полом, но они не удручали его. Тинейджер, в меру подверженный власти комплексов, он вполне научился камуфлировать свои слабые стороны. Обстоятельства в жизни Лантарова, беспечной и мало к чему обязывающей, казались сладкими сюрпризами, облаченными в блестящие обертки. Подростковые грезы выводили заманчивые, притягательные рисунки действительности: стоит только потянуться и развернуть очередную упаковку, как на голову посыплется золотой песок сказочного везенья. Ему вспомнился восхитительный возраст, в котором любая, даже эфемерная возможность возводится в абсолют, шальной привкус полной безответственности, острый запах раздражителей, толкающих беснующуюся юность на рискованные авантюры. Кирилл не задумывался над смыслом своего существования, зато остро испытывал лишь одно тайное беспокойство – осуществление своего превращения в мужчину. Это было как посвящение в рыцари, без которого не только невозможно стать по-настоящему взрослым, но и выглядеть полноценным в своем социуме. Можно, конечно, врать до поры до времени, но, учитывая, что все его приятели беспрерывно твердят о сексе как о первородном счастье, вранье, как и упорное молчание, казались одинаково небезопасными для репутации. Да что там репутация?! Ведь и собственные импульсы, порой приступы жгучего, примитивного желания донимали парня не хуже досадных расспросов и многозначительных реплик посвященных в таинство дружков.

К окончанию школы Кирилл Лантаров с ужасом отмечал, что он находится в подавляющем меньшинстве – среди так называемых лохов и лузеров, которые в делах интимных все еще полные профаны. Что и говорить, устойчивый, железобетонный стереотип, настойчиво навязанная, беспокойная мысль, непреложный закон раннего развития, обойти который не представлялось возможным, – все неумолимо гнало на поиски подходящего случая. С одной стороны, его кнутом подстегивал виртуальный мир телевидения и интернета, бесчисленные клипы и сюжеты, прославляющие секс безо всякой ответственности. С другой – существовала стена сдерживания, воздвигнутая традицией, снобами-учителями, стереотипами, извлекаемыми из далекого прошлого. Но Кирилл Лантаров для себя давно решил, что ему пора примкнуть к массе счастливчиков. Чего бы это ни стоило. Чувства не имеют значения, наплевать на отношение к возможной партнерше, лишь бы она не была уродиной. Многократно обсужденные подходы – и все! Только после секса возможно посвящение в новый, богатый на ощущения мир, пространство царствования грубой силы, время шикарных приключений, риска, достижений и невероятных побед. В выпускном классе Лантаров клял себя, что не родился мачо или хотя бы мускулистым и рослым, ибо тогда не носился бы со своей невинностью, как с болезнью. В век, когда целомудрие стало пороком, а отсутствие сексуального опыта расшифровывалось как полная забитость, отстой и дикарство, Кириллу мерещилось, будто каждый встечный знал его страшную тайну. «Как, ты все еще не мужчина?» Он чувствовал себя учеником с вечно не выученными уроками.

Наступившее лето после окончания школы казалось Лантарову венцом ликования. Конец изнурительной борьбе с нудными учителями, финиш примитивной гонке за мифическим баллом. Мозг внезапно освободился, уступая путь разбуженным желаниям. В открытые настежь двери школы выпорхнуло и давнее томление.

–Кирюха, едешь с нами на базу отдыха под Дымер?

Ему наскоро перечислили нехитрый состав команды ловцов мимолетного счастья. Антон, Степа Слон, Гигант, Леха Вересков. Еще думают Пирожок и Стас. Девиз поездки: «Водка – пиво – телки». Школьным подругам в приглашении решительно отказано. Оно и понятно: лучшие из них давно встречаются, худшие – либо патологически несговорчивы, либо их слишком трудно представить в той роли, которую кавалеры определили дамам. Кандидат в рыцари Лантаров, сам того не осознавая, с едва скрываемым восторгом откликнулся на трубный зов дикого, животного инстинкта.

–Алё, хватит квасить, – попробовал взять бразды правления в свои руки Леха Вересков, парень, не лишенный интеллекта и слывший в школе предусмотрительным и проницательным.

–Какой алё? Какой хватит? – возмутился Антон пьяным голосом, больше заботясь об авторитете, чем о результатах действа. – Еще по одной, и потом переходим на пиво.

–Не-ет, мужики, мы будем небоеспособны, ужремся, как свиньи, а нам еще много предстоит, – попробовал встать на сторону Лехи Богдан. – Во-первых, если мы не остановимся, то водки на три дня точно не хватит, а во-вторых, мы совсем забыли про телок!

Острой дискуссии не получилось – компании явно недоставало трезвости. Кирилл же помалкивал, стараясь не допивать до дна из мягких, одноразовых стаканчиков. Он хитрил, переживая за реализацию плана больше остальных; ему, как он сам полагал, посвящение в мужчины было необходимо гораздо больше, чем всем остальным. Вчерашние школьники сидели в небольшом деревянном домике турбазы на берегу Днепра, утопающем в сени огромных сосен и наполненном невероятно свежим ароматом разлившейся на много километров реки.

Кирилл смотрел на былых одноклассников, как будто сквозь стекло из пустой водочной бутылки, и думал, что не испытывает к ним никакой привязанности. Расплывчатые физиономии, обезличенные юнцы. Общая жажда наслаждений – вот и все, что их объединяло. Он не смог бы соревноваться с ними в количестве потребленного алкоголя, как и в кулачной схватке. Но он должен чем-то компенсировать их преимущества. И Лантаров решил, что будет более хитрым, цепким и хладнокровным. И он сумеет устроиться в жизни лучше их, получить от судьбы больше козырных тузов. Да что там, он им еще покажет! Вот только сейчас они ему нужны, как никогда, потому что ему, привыкшему к одинокому прозябанию в пустой квартире, самому явно не удастся приблизиться к девушке, даже самой непривлекательной.

Лантаров хорошо запомнил, как они долго бродили по берегу, заглядывая на турбазы, хмельным голосом, словно воем, обозначая поиск и желание. Никто к ним не подошел, никто не ответил, никому они не были нужны этой чистой, с нежными запахами леса, ночью. Они приостановились, чтобы подкурить сигареты, и в этот момент услышали отчетливо доносившиеся с берега голоса – вероятно, их принес порыв легкого предутреннего ветерка. Когда их горящие взгляды пересеклись в тающей мгле ночи, они без слов поняли друг друга.

…На берегу, на большом бревне, очевидно, прикатанном для компанейских умствований, трескучими ночными птичками восседали две девушки. Огоньки и табачный дым выдавали заядлых курильщиц. Подходя, Лантаров заметил, что обе они изрядно пьяны. «Тем лучше», – отчего-то подумал он и с удивлением отметил про себя, что думает, как преступник, замысливший что-то страшное. Заплетающимися языками девушки что-то оживленно, с избытком эмоций, обсуждали – до ребят донеслась нецензурная брань.

Леша, как более опытный, начал наступление.

–Что, девчонки, встречаем рассвет?

Они обернулись, слегка удивленные появлением непрошеных кандидатов в кавалеры.

–Да пошли вы…

Но парни не оскорбились. Не сговариваясь, они решили действовать до конца.

–Что-то вы неприветливые какие-то. Мы-то думали: встретим рассвет, познакомимся с замечательными девчонками… – Алексей говорил, пока они приближались к девицам.

–Слышь, че ты хочешь? – спросила одна из них с наигранной значимостью, которая казалась комичной. Даже при свете угасающих звезд были видны ее осоловелые глаза, большие и пустые, как у мычащей телки.

Вторая забрела еще дальше в своем желании съязвить:

–Вы, че, мальчики, перепихнуться хотите?

Лантаров, намеревавшийся выступить на помощь приятелю, поперхнулся и закашлялся. Пьяные девицы разом некрасиво и ехидно грудными, прокуренными голосами раскатисто заржали. Но сообразительный Леха оставался невозмутимым.

–Девчонки, зачет. Мы поняли: с вами скучать не придется. Но есть предложение – давайте выпьем за веселое ночное знакомство.

Как ни странно, такой поворот развязным девицам пришелся по душе, желчные и заносчивые, они утихомирились. Тут только Кирилл приметил, что у бревна валялись две небольшие бутылочки, в каких обычно продают малоалкогольную отраву. Такой молодежь любит «догоняться», то есть шлифовать более тяжелые напитки. От осознания заманчивых возможностей желание в нем тотчас подкатилось к горлу и притаилось опасной змеей, став злее, терпеливее, выносливее слов. Оно готово было выдержать все.

Рядом с бутылками на прохладном и влажном, остывшем за ночь песке лежали две пары потрепанных босоножек. Из-под темных джинсовых брюк с мокрыми краями – девицы, вероятно, бродили по воде – выглядывали очертания их наполовину погруженных в песок стоп.

–А что у вас есть? – полюбопытствовала та, что побойчее.

–Да все есть, – опять отдувался Леха, широко улыбаясь от обретенной уверенности контролировать ситуацию, – пиво, водка.

–Слышь, а твой друг разговаривать умеет, или он – немой? – опять с вызовом атаковала любительница непристойностей.

Они опять прыснули смехом, но уже не таким злым. Что-то неприятно кольнуло у Лантарова внутри; в нем боролись вихри противоборствующих сил. Неприязнь к пещерным, без игры и флирта, отношениям, долго подавляемое сексуальное желание и странная, досадная боязнь сближения с этими вульгарными, грубыми особами, от которых за версту несло выпитой ими дрянью.

–Умеет. И не только разговаривать умеет, – произнес Кирилл как можно решительнее и подошел вплотную к девице, – давай руку, помогу перебраться через бревно.

Девица простовато вручила Кириллу свою руку. Рука неприятно обожгла его холодом и шершавой, привыкшей к грубым условиям, кожей; вместе с незамысловатой речью она выдавала в хозяйке обитательницу одного из местных сел.

–Были у нас тут смельчаки, да пропали где-то, – посетовала девица. Лантаров не ответил, он поймал себя на мысли, что отчего-то боится взглянуть ей в глаза. Он ненавидел и проклинал свою робость, но ничего не мог с нею поделать. Все так же держась за руки, они прошли до края леса к домику турбазы под аккомпанемент неумолкающего Леши.

Расчет Верескова оказался верен, – вся некогда воинственная группа устремилась в общую большую комнату, тогда как две поменьше оставались свободными. Гигант и Слон, обнявшись по-братски, посапывали на одной из двух кроватей-полуторок, тогда как Антон с Богданом фактурно изображали пьяниц. Они встретили пополнение коллектива без излишнего ажиотажа, непривычно тяжелые головы уже слишком сковывали их соображение. Путаясь в паутине собственных мыслей, Богдан предложил «За знакомство». Все перезнакомились и выпили, никто не старался запомнить чье-либо имя – это было излишне в сложившихся условиях. Ни кокетства, ни даже неуклюже-витиеватой попытки к флирту.

–Есть сигарета? – как-то буднично спросила его спутница, которую он самочинно вызвался сопровождать. – Пойдем. – Она кивнула на дверь в соседнюю комнату. Они избегали смотреть друг другу в глаза, предпочитая исподтишка, вскользь разглядывать друг друга. Лантаров заметил что девица имеет веснушчатое лицо, вздернутый маленький носик, довольно аккуратный рот, правда, с опущенными вниз уголками, как у вечно недовольного чем-то человека… Если бы не копна плохо расчесанных волос, да не заплывшие глаза, о ней можно было бы даже сказать: «Ничего, сойдет!» Но вот голос ее, сиплый и прокуренный, откровенно раздражал…

Когда девица осведомилась о сигарете, Лантаров хотел было сказать, что можно курить и тут, но вдруг столкнулся с выразительным взглядом невозмутимого и более всех трезвого Леши. Тот глазами упорно указывал ему на гвоздь, вбитый у самой двери: там висело два ключа от свободных комнат. «Как будто кто-то тайно подстроил, – подумал Лантаров, – комнат столько же, сколько и телок». Поблагодарив глазами Алексея, он молча снял с гвоздя ключик и пошел за своей шелудивой подругой.

Повсюду серело, новый день вступал в свои права, но Лантаров не ощущал ни радости нового рождения жизни, ни подъема чувств. В нем билось, тревожно трепетало слегка приглушенное усталостью и алкоголем, возбуждение. Он был похож на уставшего путника, который прошел большой путь, и теперь уже была видна конечная точка. Все казалось неотвратимым. Таким же неизбежным, как и быстро наступающий день, который еще больше подталкивал юношу к действию. «Ну, давай, ты же хотел этого!» – почти крикнул Лантаров сам себе, чтобы пересилить робость и оцепенение. Он взял девушку за руку, и она, к его удивлению, легко повиновалась, точно ждала этого решительного жеста. Конечно, пронеслось у него в голове, от него ведь ожидают смелости, решимости, может быть, даже грубости, потому что в этом должна проявляться пресловутая мужественность. И он мысленно приказал себе быть именно таким, только этот приказ в его гудящей голове отозвался глухим и тяжелым звуком.

Незаметно они оказались в темной комнатушке с фанерными дверьми и такими же незамысловатыми стенами. Внутри добрую треть пространства занимала кровать с растянутой металлической пружиной, которая проседала от человеческого тела так, будто заведомо должна была играть роль гамака. Парень легко потянул девушку к кровати, но она, качнувшись, стала молча, со странной, глуповатой угрюмостью, стягивать с себя одежду. Хотя ему это не понравилось – он намеревался проделать это самостоятельно, – ничего не оставалось, как смириться. Через полминуты они оказались на кровати вдвоем – прохладная неприветливая кровать запротестовала шумным голосом растягиваемой, жутко скрипучей сетки и основательно просела. Но не столько ропот кроватной пружины, сколько другое неприятное открытие вызвало у Кирилла прилив раздражения. Лежать вдвоем на этой кровати оказалось настолько неудобно, что они накатывались друг на друга, словно деревянные чурки. Лантаров поразился тому, что не ощутил ожидаемого жара тел, которые встретились как-то уклончиво, без влечения, без запала, без вожделения. Он погладил обнаженные груди девушки, и они показалась просто чудаковатыми выпуклостями довольно мягкого тела. Это начало без намека на возбуждение показалось Кириллу нелепым, как и сама встреча с девушкой. Он подумал, что не знает даже, как ее зовут. Но он решительно продолжил начатое – отступать было некуда. Рука его скользнула ниже по такому же мягкому животу и затем еще ниже, попав в какую-то непривычную впадину. Девушка податливо раздвинула ноги, и слегка одеревенелая рука оказалась в неведомой зоне, куда еще никогда не проникала. Юный охотник за любовью снова удивился: он ощутил любопытство, желание узнать, как там все устроено, но никак не страсть. И поймал себя на мысли, что ему совершенно не хочется целовать ее в губы, – он прильнул губами к ее шее. Девушка упорно молчала, и ее тело походило на манекен. Лантарова сбивало с толку, что она никак не реагировала на его прикосновения. Что происходит?! Может, это с ним что-то не так?! В нем внезапно вспыхнул дикий ужас, и в гнетущей тишине, в полной темени он, мгновенно протрезвев, опасливо сосредоточился на собственных ощущениях. Мысли очнулись от алкогольного оцепенения и стали метаться по ограниченному пространству фанерной кельи.

Может быть, он просто чего-то не знает?! Но в рассказах парней такие случаи не описывались. Лантаров чувствовал, как испарина холодного пота увлажнила его лоб. Приблизив лицо к ее груди, юноша почувствовал запах крестьянского тела, живого, естественного, но слишком острого, слишком человеческого, может быть, не утруждавшего себя ароматными шампунями. К нему примешивался устойчивый табачный и алкогольный привкус. Эти запахи отпугнули Лантарова, они были сильнее воздушных, цветочных ароматов его одноклассниц. Девица попросту ждала, и это ее зловещее ожидание доводило Лантарова до бешенства. «Может быть, она пьяна?» – мелькнуло у него в голове. Он предпринял еще одну, совершенно отчаянную попытку. Она – о боже, – не сопротивлялась, но все так же ничего не предпринимала. «Поражения, моего позора ждет она!» – почему-то пулей пронзила Кирилла шальная мысль. Ничего не произошло.

–Может… – почти застонал Кирилл, – …может, ты мне поможешь?

Его голос прозвучал тревожно, неестественно и мальчишески глупо.

–Я не помогаю, – грубо и раздраженно просипела девица.

Это был сильный удар. Как бы он хотел провалиться сквозь землю! На кровати перед ним лежала все еще распластанная, но готовая вот-вот съежиться от досады и разочарования, растрепанная, помятая кошка. Он вдруг понял, что перед ним раскинулось совершенно чужое, чуждое ему тело, к которому он испытывал лишь брезгливость. Реальность оказалась совсем не такой, как представления; дымчатые грезы рассеялись, оставив уродливую необходимость как-то действовать. Она была к тому же пьяна, отталкивающе доступна, а вот эта ее абсолютная бесстыжая обнаженность отвращала и убивала те остатки плотского желания, которые еще не улетучились после входа в комнату.

Он не помнил, как оказался на улице. Наспех одетый, он долго бродил по пустынному берегу, пока не наткнулся на лодку с веслами, очевидно, кем-то неосмотрительно оставленную накануне вечером. Он быстро оттолкнул суденышко от берега, ловко забрался в него и погреб прочь. Ему казалось, что он уже умер, уничтожен, испепелен. Он ненавидел весь мир. Он не знал, как жить дальше. А что, если он неспособен быть с женщиной вообще?! Если так, то лучше вообще умереть! А сейчас – бежать подальше и поскорее!

Потрясенный, сопровождаемый гнетущими видениями, Лантаров долго греб вдоль берега по темно-желтой днепровской глади. Но вдруг ощутил, что его плечи и спина мокры – тут только юноша заметил моросящий дождь. Он взглянул на одеревеневшие от гребли руки – на них вздулись мозоли от непривычной мышечной работы. С большими усилиями, мокрый и окоченевший, уставший от перевозбуждения и унижения бессонной ночи, он добрался до турбазы. Кто-то орал на него за взятую без разрешения лодку, но он ничего не слышал. В домике, к его удивлению, в парах перегара спал отряд добрых молодцев. Девиц не было. Только Леша приподнял голову и спросил: «Ну как?» Лантаров скорчил жалобную мину: «Леша, я заболел и сейчас еду домой лечиться. Скажешь парням, что все нормально. Отдыхайте». Ни слова больше не говоря, Лантаров в течение считаных минут переоделся, схватил вещи и ринулся к автобусной остановке.

В безумном мареве из собственных переживаний Лантаров добрался домой. Его преследовало только одно желание: уединиться, закрыться от всего мира и отлежаться в глубине своей норы. Но вдруг за едва прикрытой дверью в комнату матери Лантаров услышал возню, резко открыл дверь нараспашку и обомлел… Его будто вероломно разрубили пополам тяжелым двуручным мечом. На большом диване исступленно катались два обнаженных тела, сцепившись, будто в смертельной схватке – его мать с каким-то незнакомым мужчиной…

Лантаров обнаружил себя в своей комнате обессиленным, обескровленным, бесчувственным и скулящим. Словно погребенным заживо. Он не слышал, как стучала в дверь его мать. Очень смутно помнил, как дверь все-таки выбили, очевидно, опасаясь, что он что-то сотворит с собой. В рот ему вливали какую-то липкую, елейную субстанцию с острым непонятным запахом. Затем он провалился в дрему, и воспоминания на том обрывались…

4

Грузная нянечка Мария Ильинична, о которой Лантаров всегда думал раздраженно и подозревал в крохоборстве, сама предложила побрить его. Он согласился больше из любопытства, заросли на лице, как ему мерещилось, скрывали его, позволяли раствориться в этой гнусной палате, стать чем-то общим, безличным. Ну, как кушетка, например.

–Болит спинка? – Женщина спросила ласково, и Лантаров впервые ощутил, что его боль, в самом деле, ей небезразлична. А ведь он-то был уверен, что эта тетка без двадцатки гривен и пальцем не пошевелит.

–Да так… – пролепетал он в ответ.

–Больше на бочок старайся ложиться, чтобы пролежней не было. Ох, гадкая вещь – эти пролежни.

Да он и сам знал, что гадкая. А что толку… Лантаров только плотно сжал губы, так, что на лице образовалась складка безмерной тоски.

–Ну, давай, побрею, – предложила нянечка, и Лантаров закрыл глаза. Ее мягкие движения по лицу чем-то напомнили о детстве и спокойствии в душе. Она вся сама была, как мякиш, расползалась по стулу.

–От мамочки скрываешь, что в больнице… Зря… Мамочка всегда поймет… – как-то вскользь проговорила она, и у Лантарова сжалось сердце. Все, тут всё про него знают! А «мамочкой» он мать вообще никогда не называл.

Когда Мария Ильинична влажным, видавшим виды, полотенцем с материнской заботливостью вытерла его побритое лицо и торжественно подставила Лантарову маленькое облупленное зеркальце, он обомлел. На него смотрел изможденный, со страдальческим выражением безысходности, незнакомый человек.

Вдруг Лантарова пронзила стыдливая мысль: ему нечего дать нянечке.

–Мм… Марья Ильинична, – проговорил он, пугаясь собственного приглушенного голоса, – я вас даже отблагодарить сейчас не могу… Но я потом, позже…

–Да что ты, сынок, – всплеснула руками она. – Не переживай, у меня станочек остался, я мужчинку из пятой палаты брила. Не переживай.

И Лантаров успокоился. Все у нее, у этой женщины уменьшительно-ласкательное. И как она умеет так жить среди всего этого ужаса?

А сосед Шура долго и старательно подравнивал свою поросль на лице. Кошлатую дедову бороду он превратил в почти элегантную, профессорскую бородку. Начал он самостоятельно, орудуя ножницами на ощупь. Но окончательно подравнять попросил Марию Ильиничну, подбадривая ее едкими, но не обидными словечками, и та продемонстрировала чудеса парикмахерских способностей.

Причина прихорашивания Шуры вскоре открылась: его навестила какая-то пожилая женщина. Они тихо и совсем недолго поговорили в палате, пока она, хрустя полиэтиленовым пакетиками, передавала Шуре провизию и книги. А затем забрала у него несколько пустых баночек и пластиковых коробочек. Лантаров украдкой рассматривал женщину – ее ни за что нельзя было назвать старушкой. Осанистая и гибкая, она энергичностью и воодушевленностью походила на суетящуюся, перепрыгивающую с ветки на ветку, сойку. Но было видно, что все ее эмоции вызваны неподдельной материнской заботливостью и желанием угодить больному. Когда она преспокойно наклонилась, чтобы что-то вытащить из-под кровати, у Лантарова от удивления отвисла челюсть: да он сам вряд ли смог бы проделать такой трюк в пике былой молодецкой удали. Более всего Лантарова поразили ее живые задорные глаза и целые ровные зубы в улыбающемся рту. Несмотря на лучистые морщины вокруг подвижных глаз и рта, женщина производила такое же впечатление, как уже вышедший из моды, но все еще добротный, красноречиво звенящий фарфоровый сервиз в шкафу.

Когда она ушла, Лантаров спросил:

–Сестра проведывала?

–Да нет, – Шура отчего-то засмеялся и проговорил не без оттенка гордости: – Компаньонша. Евсеевна. Недели через полторы машиной за мной приедет – пора возвращаться к прежней жизни. Залежался тут.

Лантаров недоуменно посмотрел на соседа.

–Да-да. Евсеевна – современная бизнес-леди. Цветы, мед, чистые продукты – это по ее части. Сейчас модно и дорого. Я ей помогаю иногда. Улья перевезти, что-то переставить или загрузить… Она же мне исправно платит душистым медом, да еще многими другими чистыми продуктами.

–«Чистыми» – это как?

–Ну, чтобы проще для понимания: это те, которые человеческая рука не испортила. Мед, например. Или цветочная пыльца. Или орехи. А еще овощи-фрукты. То, что дала матушка природа, или то, что мы от нее добыли.

–Ну-ну… – пробормотал Лантаров, не зная, как реагировать на услышанное.

–Ты видел, какие у нее руки?

На руки Лантаров и не обратил внимания.

–Какие?

–Как у дамы, а не как у пожилой деревенской женщины. Вернее, в ее возрасте лишь очень немногим удается оставаться женщинами. Потому что даже раньше, к сорока пяти-пятидесяти годам, женщины в наших селах превращаются в несчастных, изъеденных тяжкой работой бабок.

–А Евсеевне сколько?

–А вот угадай.

Лантаров прищурился, глядя в верхний угол комнаты.

–Наверное, все шестьдесят? Шестьдесят пять?

–А вот и не угадал, – возвестил Шура победоносно, – семьдесят один.

На лицо Шуры на миг набежала тень.

–Представляешь, она всю жизнь, лет, кажется, до пятидесяти, жила в центре Киева. На Печерске, в элитном районе. В фешенебельной квартире – ее муж был генерал, из настоящих боевых вояк. Она сама из потомственной интеллигенции. С шиком жила. Но, как нередко бывает с военными, муж вышел в отставку, три года пожил и отправился туда, откуда не возвращаются. А сын у нее был толковым офицером и непревзойденным специалистом – прошел афганскую войну, а там, я тебе скажу, вертолеты горели не слабее, чем свечи в церкви. О нем легенды ходили… А теперь… увы…

Лантаров слушал не моргая и диву давался – в глазах Шуры появился пугающий вороненый блеск, а голос стал ниже.

–Алкоголь? – догадался Лантаров.

–Да, что-то у него в семье произошло – коса на камень, как говорится. Развелся. Потерял интерес к службе. Запил – этот грешок за ним, впрочем, и раньше водился, но армия все-таки держала в узде. А он взял да и уволился. Евсеевна говорила, хотел бизнесом заняться. А реально стал безнадежно тонуть в бутылке. Она рассказывала: что только с ним ни делала, куда только ни возила, все напрасно. Спивается человек, и все. И главное, его ни кодирование не берет, ни уколы, ни чистка организма. Но женщины – существа стойкие, терпеливые. И Евсеевна искала-искала и прознала, что в забитой деревне, невесть сколько километров от Киева, обитает необычный батюшка, сам, кстати, бывший герой афганской войны. Там даже церквушки не было первоначально, на обычном домишке крест водрузили. И уж только через несколько лет выстроили священнослужителю церквушку – слишком многие люди к нему тянулись со всей Украины. Он и наркоманов заговаривает, и обреченных, бывает, исцеляет.

–И что ж, вылечил он ее сына?

–Да как сказать… После первой беседы с батюшкой он три месяца даже от пива отмахивался. А потом опять его затянуло в черную воронку. Но Евсеевна считала, что это во многом окружение повинно. И она ради сына решилась на смелый шаг. Уговорила его переехать в глухую деревню. Вернее, у него выхода не было – квартира-то ей осталась после того, как генерал почил… А Евсеевна – дама решительная, квартиру продала, часть денег в банке обустроила, а часть потратила на покупку небольшого домика и всего, что к нему необходимо. Вот так сама переселилась поближе к батюшке и сына на природу сманила. Сыну пообещала: если он год выдержит, покупает ему квартиру. А он какой-то окаянный – то просветление наступит, то опять в запой уйдет. И так уже, наверное, с десяток лет борьба продолжается. Настоящее противостояние. Больше всего полгода выдерживал. Непрошибаемый. Говорит: кого «Стингер» не взял, того молитва не проймет.

Лантаров понимающе кивнул.

–Это она… помогла попасть в эту больницу?

Шура заулыбался с выражением ласкового укора.

–Называй меня Шурой, на «ты».

–Хорошо, – согласился Лантаров, и неловко, без интонации, через силу произнес, – Шура… Ты…

–Вот и чудно! – он удовлетворенно улыбнулся. – Потому что Александр Иванович – это совсем другой человек. А Шура – это действительно я. Так чтоне сомневайся.

Лантаров кивнул головой в знак согласия.

–А с больницей все тоже забавно вышло. Я почти никогда к врачам не обращался, как-то привык обходиться самостоятельно. И на этот раз точно так же случилось бы. Человек способен исцелиться самостоятельно, если только не станет действовать против природы. Природа ведь мудрее нас, и у нее предусмотрительно заготовлен целый арсенал средств. Например, мою переломанную ногу можно было бы обложить перцем и подорожником, перетянуть, и все срослось бы. Но перелом оказался со смещением, так что пришлось вкусить медицинских плодов цивилизации.

Лантаров с удивлением посматривал на соседа. «Какой-то чудной, не от мира сего», – думал он, разглядывая его пепельную бороду.

–Но когда Евсеевна увидела, что кость вылезла, они с сыном меня загрузили в автомобиль и прямо сюда прикатили.

Сосед еще что-то рассказывал о своей ноге и лечении, а Лантарова постепенно заволакивали воспоминания. Они были, как облака, которыми невозможно управлять или от которых невозможно скрыться. Но он и не хотел скрываться – он как бы переживал отдельные куски своей прежней жизни заново. Больше всего Лантарова мучила разгадка темного пятна – его представления об отце. Где был этот важный в его жизни человек в то время, когда его несуразно озабоченная мать боролась с собственной страстью жить непринужденно и необременительно?!

5

Неожиданно представший пред его взором отец казался бестелесным, просвечивающимся существом, бледной, сероватой, невзрачной дневной тенью, какую случается видеть во время работы завешенного матовыми облаками солнца. Как если бы был джинном, терпеливо вызываемым из волшебной лампы. Лантаров отчетливо вспомнил, что сам он был одним из тех тайно ущемленных школьников, которые жили в неполных семьях. Не часто, но ему случалось быть ужаленным тем прискорбным фактом, что за спиной вместо сурового, невозмутимого и спокойного витязя, какими казались ему отцы сверстников, у него самого оказывалась вопиющая пустота. Молодость, впрочем, быстро удаляла жало, боль притуплялась и затем исчезала до нового напоминания. Из обрывков разговоров матери подростком он сложил лишь приблизительный визуальный образ, но и тот походил на неприглядный водевильный силуэт, какие порой мелькали на экране примитивных сериалов. Этот образ не стыковался с реальным человеком, который хоть редко, но появлялся в его жизни. Возможно, отец когда-то любил его мать, хотя сам Лантаров четко осознавал: его мать всегда оставалась слишком блестящей, холодной и неуловимой для любви. Казалось, она позволяла лишь восхищаться собой, но делить эмоции, наслаждаться обменом чувств – это вряд ли. Сейчас взрослому Лантарову представлялось, что она ни тогда, ни в любое другое время никому не принадлежала.

Лантаров-старший был вполне преуспевающим доцентом в престижном университете, когда впервые встретил юную нимфу, непрерывно требующую непрестанных признаний, обожания и страсти. Статный мужчина с аккуратно подстриженной бородкой был на четырнадцать лет старше, к тому же женат, с ребенком почти подросткового возраста. Ее это ничуть не смущало, – любовный вампиризм, в сущности, отражал самую сердцевину ее самодовольной, еретической души; по жизни эта женщина продвигалась, как снайпер, не ведающий промаха или осечки. Впрочем, когда отец узнал, что его малолетняя пассия беременна, а врачи категорически против аборта, он был даже рад такому повороту событий – это младший Лантаров узнал из случайных обмолвок матери. Конечно, она увела его от семьи, запрещала даже заглядывать в прежнюю жизнь: все, что было до нее, ему с суровой непреклонностью предписывалось стереть, хирургическим путем удалить из жизни. Но Кирилл хорошо знал и то, что время от поспешной и скромной свадьбы до неминуемого расставания оказалось ничтожно малым. Ее не устраивало буквально все. Этот жалкий сожитель – она всегда колола его обидными прозвищами – зачем-то растрачивал силы на какую-то мифическую диссертацию с прогорклыми перспективами. Вместо безудержного веселья с беспечными компаниями, солнечными курортами и нескончаемой смены зажигательных авантюр он предлагал ей серые будни, приправленные какими-то оскорбительными кухонными обязанностями. Вместо свободного парения он тихо настаивал (нет, он, конечно, не решился бы требовать) на ужасающе-мрачном исполнении роли жены и матери. Для нее это было немыслимо, возмутительно и бесчувственно! Она никогда и ни за что не хотела превратиться в блеклого, без запаха и цвета домашнего зверька. Он явно поймал не ту рыбку! От своих претензий и амбиций отец отказался быстрее, чем сам мог предполагать; они были безвозвратно зарыты в братской могиле всех тех наивных желаний мужчин, избравших дикую, ослепляющую красоту вместо мудрости и домовитости.

Коллапс семейных отношений возник как логическое завершение прозаичного бунта плоти и мысли: два чуждых друг другу человека разлетелись, как бильярдные шары, столкнувшиеся вследствие непрозорливого удара кия. Мир отца с того времени стал опостылевшим пространством, куда впустили гибельную дозу удушливого газа. Алкоголь и сомнительные связи дополнили его диссертацию по философии особым привкусом пародии на действительность. Лишь изредка отец мелькал в жизни сына, ни на что не влияя, беспрекословно подчиняясь деспотическим и мимолетным капризам своей бывшей жены.

Кирилл отчетливо вспомнил одну ссору, возможно, одну из последних. В порыве эмоций отец упрекнул жену в притупленном инстинкте материнства. Она ответила ему спокойным, цинично-ледяным тоном, лишенным модуляций, каким – теперь Кирилл это уже хорошо знал – убивают наповал, как остро отточенной шашкой. «Бесполезно философствовал», «ничего не добился в жизни», «остался никчемным и никому не нужным» – пакет из этих фраз составлял вердикт, обвинение в мужской несостоятельности. Такое не забывают…

Вспоминая об отце, мать всякий раз подчеркивала его мужскую несостоятельность и свои невероятные усилия, предпринятые для его, Кирилла, воспитания. Ее любовь, весьма странно выражаемая, порой вызывала у него жуткие ассоциации, как если бы вместо живого существа он соприкасался с мумией или даже с манекеном, великолепно исполненным снаружи и полым внутри. Сколько Лантаров помнил себя, в нем росло непреодолимое желание удалиться от матери.

Теперь, когда у Лантарова появилось много времени, он с недоумением размышлял, отчего все-таки ему так не хочется видеть мать? Он так лихо, с вызывающим апломбом отпочковался от нее, а теперь она увидит его слабым?! Таким же никчемным, как его отец?! Пожалеет ли она его? Может быть, только в первое мгновение… Ведь он давно знает: она не умеет любить, не научилась… А он сам? Этот вопрос возник впервые и повис без ответа. Лантаров мысленно прогнал его, как бродячую собаку. Он вспомнил, что мать давно работает в Москве, что у нее новый мужчина… Ну и пусть! И ему тоже уже давно нет дела до ее работы и отношений, которые скорее являются – в этом он, Лантаров, почему-то был уверен – пародией на семью.

Так в чем же дело?! Лантаров опять неожиданно вспомнил детство, как однажды маленьким мальчиком вернулся домой со двора и застал мать лежащей на полу посреди комнаты с закрытыми глазами. Он, охваченный безудержным страхом, внезапным отчаянием и беспомощностью, дико завопил – вдруг она умерла?! Но неожиданно мать открыла глаза, приподняла голову и медленно произнесла: «Боже мой! Как хорошо! Теперь я знаю, что меня хоть кто-то любит!» Она выговаривала слова с такой немыслимой зачарованностью, с таким упоением, что у Кирилла зарябило в глазах. Его ноги подкосились, и он тихо опустился на пол и замолчал. Но потоки слез продолжали беззвучно течь по его щекам. Даже тогда, маленьким мальчиком он догадался: его переживания находятся слишком далеко, за чертой ее восприятия; они устремляются к ее сердцу в своем трагическом полете, но натыкаются на невидимый пуленепробиваемый жилет. Щит, панцирь…

…Лантаров от этих воспоминаний испытывал гнетущее чувство неуемной тоски. За окном рьяно стучал и ломился в глухие больничные окна холодный, неведомо чем раздраженный дождь. Сквозь сумеречную серость легко можно было различить тчи, висевшие клочковатыми струпьями. Словно убеждаясь в тщетности проникнуть в стерильное, безжизненное помещение больницы, капли, только что обладавшие неимоверной силой, ударившись о предательскую твердь окна, уныло и безысходно струились по стеклам. Кирилл чувствовал себя похожим на эти капли, еще недавно воинственным и непоколебимым, а ныне сломленным и лишенным воли к жизни. Точно так же, как и они, он летел неведомо куда, пока не столкнулся с твердыней самой жизни, превратностями бытия, о существовании которых даже не подозревал. Искалеченный аварией, парень лежал с широко распахнутыми глазами и наблюдал за хаотичными каплями дождя, невольно сравнивая их с людьми, оголтелыми и беспокойными, пока не столкнутся каждый со своим препятствием, заставляющим хоть раз задуматься о смысле своего существования. Был один из тех тягучих больничных вечеров, когда каждый занят своим муравьиным роем мыслей, спорящих и враждующих друг с другом, снова сменяющихся в беспорядочном движении. Неподвижное существование становилось невыносимым, но чем более статичным и отекшим делалось его тело, тем быстрее кружилась чумная карусель мыслей, вызывая тошноту и дрожь тех частей тела, которые он еще чувствовал. Теперь Лантаров знал, каким должен быть самый страшный фильм ужасов – тот, который он теперь видел почти каждую ночь. Его жизнь оказалась разделенной на «до» и «после». Порой будущее выглядело в его представлении еще хуже, чем смерть, потому что было соткано из сплошной неопределенности. Прошло уже три недели его нового полубезумного существования, но его настоящее и будущее все больше походили на кошмар. Унизительный факт: ему неоткуда взять денег на лечение. Расходы за период реанимации, как ему любезно сообщили люди в белых халатах, оплатили его коллеги по работе. Что делать дальше? Ведь лежать ему еще не менее двух с половиной-трех месяцев. Да и потом – все та же пугающая неизвестность. А вдруг он останется несостоятельным инвалидом, неспособным нормально передвигаться?! Эта мысль больно обожгла, как будто он прикоснулся к включенной электроплите. Только Шура умел подбодрить его невозмутимыми замечаниями, подкрепленными книжными историями о других людях, которые годами лежали прикованными к больничным койкам, но поднялись и победили. Но Шура скоро выпишется и исчезнет из его жизни. Останется только тьма, о которой уже сейчас одуряющими предвестниками возвещали первые пролежни и беспардонно взирающая на него металлическая утка – неужели он попал в вечные клещи зависимости от окружающих?!

Лантаров опять подумал об отце – ему почему-то казалось, что если выманить недостающий образ из норки растерянной памяти и восстановить утраченную картинку бытия, то это ему многое объяснит. Но, к своей досаде, он помнил только отдельные фрагменты. Да и те застыли в памяти непроходимыми комочками каши, которые невозможно ни проглотить, ни пережевывать зубами взрослого, потому что ощущения были выдуманы и навязаны еще в детстве. И все-таки…

Вот отец, еще совсем молодой, привез ему красивый, поблескивающий удалью, велосипед. И, привстав с сиденья, чтобы сильнее разогнаться, маленький Кирилл улавливал его лицо, открытое, немного улыбающееся и даже счастливое, несмотря на тяжелые мешки под глазами. А вот он постарше, и улавливает злые оттиски морщин на озабоченном лице: отец принес ему несколько книг, по его мнению, стоящих. Кирилл без труда вспомнил аккуратные томики Золя и Набокова, которые он так и не осилил. Хотя родитель учил его быть разборчивым у книжной полки, неуемная тяга к праздности, комфорту и удовлетворению желаний в любой момент времени не оставляла шансов развиться воле и устойчивой мотивации. И все-таки отец сделал одно крайне важное дело, перевернувшее его жизнь. Лантаров отчетливо помнил встречу с ним перед поступлением в институт. Он видел побелевшую от седины бородку, скользящий, несколько виноватый взгляд глубоких печальных глаз человека, отягощенного невысказанностью. Грузные мешки набухших век сверху и темные круги снизу. Слегка подрагивающие руки, вызвавшие тогда его иронию. Вид больного человека, скрывающегося под маской труженика. «Наверное, мать права, твердя, что он безбожно пьет», – подумал тогда Кирилл. С напускной небрежностью отец сообщил ему, что сумел решить вопрос его зачисления в Киевский институт международных отношений – один из самых престижных вузов страны. А заодно и с армией все уладил, избавив сына от непопулярного и небезопасного долга. Хотя отец был преподавателем главного университета страны, Лантаров уже тогда хорошо знал, что двери КИМО открываются далеко не перед каждым профессором, а сумма взяток за несколько лет взлетела в пять-семь раз – до совершенно фантастической цифры. Кирилл помнил, как он с трудом сдерживался, чтобы не уткнуться в плечо отца и не сказать что-нибудь непременно доброе.

Теперь он жалел о своей былой отчужденности, в которой проявлялись материнские уловки. Только теперь, заживо сгорая в дьявольской печи забвения и удушливого одиночества, Лантаров осознал, что совсем ничего не знал о жизни отца, не интересовался ею и считал отца мягкотелым неудачником лишь на основании высказываний матери. И остался тот в сыновнем воображении юродивым, вечно ищущим чего-то нереального, философского и патологически безжизненного. Кирилл ничего не понимал из ее слов и думал, что если бы отца можно было представить себе в виде дерева, то мать определенно была бы двуручной пилой с острыми зубьями, врезавшимися глубоко в древесную мякоть ствола.

Отец ушел из жизни внезапно, когда Кирилл еще не прошел испытание первой сессией. Так тихо и безмолвно, что сын даже не знал о его роковой болезни. Он, погрязший в своих возрастных проблемах, лишь изумился. Теперь же появилось убеждение, что он жил медузой в то время, когда следовало превратиться в мужчину и принимать самостоятельные решения. Но разве не отец был виноват в этом?! Мать наотрез отказалась участвовать в панихиде, она уже жила в то время между двумя столицами, чаще находясь в самолете или в поезде, чем дома.

–И тебе там делать нечего, – со свойственной ей безапелляционностью заявила она, и от нервно сжатых губ на миг возникла и пропала складочка на подбородке. В тот день – он хорошо это запомнил – она показалась ему особенно неприятной.

Лантаров долго колебался – ему очень не хотелось, чтобы мать узнала о его участии в похоронах. Но в самый критический момент какой-то голос, рвущийся изнутри, надрывно прошептал ему: «Ты должен там быть, потому что это тебе нужно».

Сгорбленный студент стоял на кладбище среди немногочисленной горсти университетских сотрудников, больше оглушенный самим прикосновением к смерти, чем уходом отца. Он ощущал себя лишним среди провожающих, его появление казалось неуместным, тягостным и, возможно, сдерживающим чьи-то эмоции. От смутного понимания этого внутри засело безотчетное чувство вины перед человеком, давшим ему жизнь. А вдалеке от процессии без эмоций и суеты степенно прохаживались две крупные вороны, немые наблюдатели многих проводов уставших гостей этого странного мира…

Лантарову именно в этот момент припомнилась одна странность отца: присылать к каждому новогоднему празднеству и к его дню рождения открытки. Обыкновенные открытки с незамысловатой примитивной картинкой и банальные поздравления, а в конце – приписка в виде цитаты. Всякий раз Кирилл редко дочитывал их до конца, и под саркастические замечания матери изорванные клочки отправлял прямиком в мусорное ведро. «Как будто позвонить нельзя. Лучше бы денежный перевод прислал», – язвила она. Но, взрослея, он стал замечать, что ждет эти послания. Что, именно получая их, ощущает себя сыном двоих родителей, что стремится обрести потерянную или отнятую в детстве целостность. И одну такую открытку он не выбросил, а оставил у себя, как закладку для книг. Случайно засела в мозгу приписка к поздравлению: «Ничто из сделанного нами не стирается. Запись всего произошедшего с человеком хранится в его подсознании». Имя автора афоризма Лантаров не запомнил. А вот самую философскую мысль он в конце концов запомнил. Правда, не понимая, зачем она ему. А вот теперь, лежа с перебитым тазом, он как будто узрел смыл высказывания. То, что с ним произошло, действительно записано и хранится. Но именно оно, это событие, и делает его другим, изменившимся. «Но если так, черт возьми, то в чем тогда тайный смысл послания?» И вдруг его осенило: отец всю жизнь, как визитную карточку, носил в себе непреодолимый комплекс вины. И у него, Кирилла Лантарова, похоже, незаметно развился точно такой же…

…Лантаров некоторое время колебался, подойти ли к гробу проститься. Но когда это стали делать многие присутствующие, Лантаров на непослушных, негнущихся ногах приблизился вплотную к усопшему. Ему казалось, что все искоса смотрят на него, наблюдают, чтобы потом обсудить. Лицо покойника вообще не было похоже на лицо его отца – Лантарова пугали разгладившиеся черты, вернее, их полное отсутствие. Улетучилось привычное беспокойство и то жалкое выражение, которое он помнил в отце. Тот, кто лежал в гробу, был неестественно спокоен. Восковая фигура, которую взялись хоронить вместо исчезнувшего отца. И Лантаров наклонился, чувствуя напряжение в пояснице, затем осторожно прикоснулся губами ко лбу того, кто отправлялся в свое последнее путешествие, – это было что угодно, только не человеческое тело. В этой человекообразной оболочке давно не было его отца!

Лишь когда гроб опустили в яму, а присутствующие бросили по горсти земли и затем кладбищенские работяги стали быстро засыпать могилу, возникло жуткое впечатление. Но опять оно не было связано с отцом: «Вот он, момент истины! Неужели вот так и меня когда-нибудь засыплют землей, упрятав на века в глубь земли? И я тоже буду там распадаться во мраке, в вечной тиши стану пристанищем для червей и других обитателей страшного подземного мира?»

И Кирилл Лантаров отшатнулся: не отца, кощунственно закопанного в пахнущую вечной сыростью землю, а себя ему стало жаль до невыносимого стона в душе. Похороны заставили его впервые в жизни устрашиться своего будущего конца, а главное, осознания его неизбежности. И это разворошенное, разбуженное чьей-то настойчивой рукой ощущение обреченности самой жизни породило вдруг внезапную неуемную тоску…

Глава четвертая

Психоделическое обаяние виртуальности

1

Минул почти месяц, прежде чем те первые гости Кирилла дали о себе знать. Но на этот раз явился только один из них. Щуплый очкарик Артем, который и в этот приход был в том же свитере, в неброском галстуке, досконально отутюженный – так одеты сотрудники больших офисов, невзрачные и добросовестные в работе. Посетитель в этот раз суетился меньше, а отсутствие распорядительного товарища компенсировал пакетом с распирающими боками. Хотя Лантаров ни о чем не спрашивал гостя, тот сам что-то невнятно пробурчал насчет какой-то срочной командировки Влада. «Ну да, – подумал Лантаров, – прикованный к койке товарищ все равно, что поломанная игрушка, к нему лучше послать кого-то в качестве посыльного, чем самому терять время».

Артем зачем-то рассказал пару новостей с комментариями о дорожающем бензине и экстравагантной выходке какой-то женщины-депутата, вероятно, известной. Говорил Артем как-то ускоренно и будто держал во рту горсть мелких камешков, отчего окончания, а то и сами слова проглатывались, создавая непрерывный, малопригодный для понимания поток речи. Лантаров ясно видел, что миссия ему была крайне неприятна.

–Кирилл, у нас серьезные проблемы с твоим клиентом, – теперь Артем говорил внятно, пристально глядя Лантарову в глаза, – он тебе десятку залога отстегнул, а нам грузит, что двадцатку… Ты вспомни, десятка была все-таки или двадцатка? Для зелени это влет внушительный, сам понимаешь.

Лантаров одеревенел. Он смотрел ошалелыми, немигающими глазами. «Какая десятка? Какая двадцатка, о чем это он?»

–Кирюха, ты должен вспомнить. – Артем пытался быть по-дружески убедительным, в то время как глаза жалобно и заискивающе просили. – Ведь кроме тебя никто не подтвердит. Он слышал, что ты попал в аварию, но не знает, в каком ты состоянии. Я помню, когда ты ехал на встречу, мы договаривались, что за тачку он даст десятку залога…

–Я действительно не помню… – с обреченностью жертвенной овцы признался Лантаров, с трудом шевеля пересохшими губами.

–Кирюха, Влад ясно сказал, что дело это галимое. Мы уже и так влетели с твоей аварией в десятку – деньги пропали, а тачка заказана. И выкладывать еще десятку зеленых – так сказал Влад, – никто не будет. Даже если ты не помнишь, надо стоять на том, что ты только десятку получил.

Артем последние слова выпалил довольно громко, и тревожно огляделся в палате. Несколько пар любопытных глаз тотчас разбрелись по стенам. Но, коль все уже и так слышали…

Когда Артем ушел, Лантаров после этого короткого визита чувствовал себя опустошенным и обессиленным, как будто только что осилил марафонский забег. Он, по правде говоря, даже не ожидал, что удаление от цивилизации окажется столь изнурительной пыткой. И ведь эти люди – Влад и Артем, – они же могли ему помочь! Если только они действительно его прежние товарищи. Или компаньоны, или кто угодно, с кем он делил планы, время, деньги. Разве они не понимают его проблем?! Или, наоборот, отлично понимают, но не желают помочь… Этот простой и вместе с тем логичный вывод казался особенно неприятным. «А может, все вообще по-другому, и я просто схожу с ума? И кому я нужен сейчас, – банкрот, прикованный к постели, живой труп?» Всяческие страхи в одночасье накинулись на молодого человека. Так волчья стая нападает на отбившегося от стада, одинокого и больного оленя. Его материальный мир, некогда устойчивый и неприступный для кризисов (не помня деталей, он был уверен в этом), обрушился в один миг, как те величавые и могущественные строения во внешне благополучном Нью-Йорке, что легко развалились от ударов посланных руками террористов самолетов. Бах! Вовсе не автомобиль, – вся его жизнь протаранена, и он обречен на погибель от застоя.

Новый, совершенно неожиданный вопрос неотвратимо приближался подобно свирепому урагану. Во время очередного врачебного осмотра заведующий отделением предельно откровенно заявил о необходимости искать источник финансирования для его пребывания в больнице. Он должен обратиться к родственникам, к близким людям, которые могут оплатить его лечение тут. Когда врач, завершив обход, удалился и в палате возникла напряженная тишина, Лантаров испытал отвратительное унижение. Его укоряли, как нищего или нечестивца, обманом занявшего место более достойных…

Откуда-то же возник его былой благополучный мир?! Ведь он помнил себя уверенным и сильным, целеустремленным и состоятельным. А теперь в памяти всплывали лишь эпизоды жизни на редкость ранимого мальчика, подростка-неудачника и ущербного юноши-лузера. Мать всегда держала его в узде, это Лантаров знал точно. Сын был у нее чем-то вроде кота, которого иногда холят, иногда принуждают мурлыкать на груди, а иногда, когда он надоедает, могут пнуть под зад. Юноша благоразумно выполнял каторжную роль прирученного подростка, затаившись до поры до времени. Ибо не дай бог молодому Лантарову совершить что-то поперек ее слов – он тут же лишался карманных денег (а на словах, заодно и наследства) и должен был чуть ли не на коленях вымаливать прощение. Сын был рожден должником своей кремниевой родительницы и рос с этим ощущением до того счастливого момента, когда сумел превратиться в неукротимого смутьяна. Однако стоп! Когда это произошло? Где возник момент трансформации? Смерть отца?! Точно, смерть отца многое прояснила, ведь он сам столкнулся именно с теми трудностями, которые не сумел решить в своей жизни его отец. Отец оказался аутсайдером вследствие отношений с его матерью, или, может быть, он был им всегда, а мать просто проявила это и открыла ему глаза. Нет, не так! Именно она засветила отца точно так же, как нерадивый фотограф засвечивает негатив, вот он и поблек, стал недееспособным, непригодным для печати качественных фотоснимков. А все ведь проистекало из ее немыслимой, нечеловеческой жажды все контролировать, никогда не ослабевающего желания управлять всем и вся. И он, Лантаров-младший, вдруг интуитивно понял это – после смерти отца. И тогда взбунтовался…

Ег мозг отчетливо воспроизвел, что в течение нескольких месяцев после поездки на турбазу под Дымер у него было только одно желание – надежнее спрятаться от любых глаз. Лантаров перестал общаться с былыми одноклассниками. Ему чудилось, что все вокруг уже знают о его позоре и втайне обсуждают его, считая импотентом. Любая, самая безобидная улыбка могла вывести его из равновесия. Он был готов броситься на каждого улыбающегося, подобно рассвирепевшей собаке, с восторгом жаждущей вцепиться в глотку. Оставаясь в одиночестве, он стонал, метался, бесконечно задавал себе один и тот же мучительный вопрос, как будто сам с упоением садиста срывал повязку со свежей раны и пускал кровь: «Почему?! Почему именно я?! Чем прогневил я Бога, за что получил такое наказание?!» Состояния его сменялись одно за другим: то его лихорадило, то тошнило, то он становился мрачно сосредоточенным, думая о каком-нибудь изощренном способе погубить себя. Он слишком часто с особой яростью цедил сквозь зубы слово-заклинание «Ненавижу!» и действительно ненавидел всех. Ненависть, слепая и глупая ненависть заслонила весь мир густой пеленой, скрыв его краски и оставив лишь болезненные видения. Кирилл чувствовал себя проклятым, прокаженным, отмеченным меткой скалящегося ему в лицо Сатаны, и даже книги не спасали его. А Хемингуэй и Мопассан – он любил их за мужественность и за успехи у женщин гораздо больше, чем за пленяющий слог, – теперь только раздражали его. Они лишь подчеркивали отсутствие достоинств, которых он желал. И только институт освещал будущее красочными линиями, загоняя несостоятельность и агрессию в глубины основательно разрушенной крепости под названием «душа».

2

Лантарова, неподвижно застывшего на больничной койке, после долгих терзаний посетило внезапное, неподвластное пониманию или управлению озарение. Он опять стал улавливать ход событий своей прошлой жизни. Он увидел себя студентом – беспечным, отстраненно-веселым представителем студенческой богемы внешне и хрупким, медузообразным, крайне мнительным и уязвимым внутри. Он отныне сторонился девушек, избегая знакомиться – из страха вовлечь себя в отношения, которые проявят его мужскую слабость. Но Лантаров решил налечь на учебу не только из страха перед язвительной улыбкой какой-нибудь девушки. Он не обладал какими-либо способностями к лидерству и посредством учебы рассчитывал завязать дружбу или приятельство с кем-нибудь из сильных мира сего – а таких в КИМО хватало. Наконец, главным пунктом его мотивационной траектории оставалась мать. Чем больше он взрослел, тем больше чувствовал себя лишним подле нее. Она же, держа сына на почтительном расстоянии, то приближала его к себе в моменты кризисных отношений со своими мужчинами, то удаляла, когда старалась насладиться жизнью сполна. Сын же от этого чувствовал себя в тотальной зависимости, в зоне гнетущего контроля. Учеба должна была помочь избавиться от этой отвратительной узды, а заодно и от все более развивающейся убежденности в собственной несостоятельности.

И Лантаров не ошибся. Он сумел прослыть умником, учась без особого интереса к знаниям, но чувствуя, что это даст его скромной фигуре безупречную упаковку. Феноменальная гибкость Лантарова и развитая еще в школе скрытая услужливость превратили его в существо редкой осторожности. Эдакий по-своему мудрый домашний кот, прекрасно знающий, что от него ждет каждый член семейства, и оттого успешно лавирующий между ними ради ласк и вкусной еды. Природная наблюдательность и четкость цели помогали Лантарову находить тех, кого он искал. Мальчики и девочки – дети влиятельных родителей, прозванные мажорами, не могли не выделяться из толпы – они для того и являлись, чтобы демонстрировать себя в качестве беспредельно значимых персон студенческого племени. Каждое их движение с дикарской прямолинейностью свидетельствовало: солнце светит исключительно для усиления их сияния.

Именно таким персонажем показался Лантарову Влад Захарчиков – наметанный глаз Кирилла почти мгновенно вычислил, выделил его из многих. В принципе, они нужны были друг другу: тусклым личностям, претендующим на величие, проворные прилипалы всегда необходимы так же, как принцам пажи. А Лантаров как раз и был той терпеливой пиявкой, которая долго стережет свою жертву.

Знакомство осторожно срежиссировал Лантаров. Как-то они вместе оказались в курилке. Статный, почти на голову выше него, Влад широко беззаботно улыбался, как только могут это делать совершенно свободные, ничем не обремененные люди. Небрежно протягивая Лантарову руку, он несколькими матерными словами дал исчерпывающую оценку уровню лекции.

–Влад, – просто отрекомендовался он.

–Кирилл, – в той же тональности, камертонно ответил Лантаров.

Затягиваясь, Влад подмигнул:

–Родители думают, что мы тут учимся. Пусть и дальше так думают.

–Типа того, – фыркнул Лантаров и тоже зеркально затянулся. – Мой папан собирал на крутой джип, и вот теперь я – в универе.

Поглядывая на Захарчикова, он подумал: «Интересно, мажор или косит под мажора? Студенты – народец ушлый, чаще косят. Вообще-то уверенный и наглый пошляк, и прет, как танк». Самому Лантарову было стыдно признаться, что его отец – всего лишь какой-то доцент. И тем более, не какой-нибудь денежный воротила или политик, как у большей части однокурсников.

–Но, чтобы жизнь удалась, надо меньше работать и больше трахаться. Так мой старик говорит, между прочим, – Захарчиков коротко диковато заржал.

Прошло еще некоторое время, и Лантаров однажды помог сдать Владу тягомотный зачет у вредного, еще старой закалки преподавателя по прозвищу Мумия, который изводил студентов невиданной принципиальностью и стойким иммунитетом к взяткам.

–Так, я твой должник, – бросил Захарчиков небрежно, затем предложил присоединиться к небольшой компании для похода в «Фаворит», популярный среди студентов ночной клуб. – Там сегодня будет жарко, – подмигнул он и добавил: – Ты не беспокойся, мы там часто висим.

Откровенно говоря, идти туда Лантарову не очень-то хотелось, но не прозябать же в пятницу в одиночестве.

Внутри клуб казался настоящим логовом, в котором витал дух безобразного, но таинственного и влекущего культа. Особый специфический и манящий запах, состоящий из сигаретного и искусственного дыма, алкоголя, гормональных выбросов возбужденных людей, всеобщей экстатической вольницы, зарождался из совместного желания дотянуть до какой-то неведомой черты. Все словно варились в собственном соку, накуренные, накачанные алкоголем и психоделиками, остервеневшие от изнуряющих танцев участники таинства, в чем-то схожего с религиозным. Группа на некоторое время застряла в баре – еще подкрепиться.

–Колеса будешь? – лукаво спросил Захарчиков, заглядывая Лантарову в глаза.

–Не-е… – неуверенно протянул Лантаров.

–Как хочешь. Но чтобы быть в адеквате, надо подзарядиться.

И Захарчиков лихо заказал на всех коньяк с лимоном, а потом укромно поделился таблетками с одним из парней, Сашей. Этот Саша всю ночь подносил, как боеприпасы, воду в пластиковых бутылочках – очень кстати.

Поначалу танцы не заводили Лантарова. Но незаметно для себя он попал под влияние электронного ритма в сто сорок ударов в минуту, точно так же выкрикивал ди-джею какие-то несуразности среди лиц-масок и уханья синтезаторов. Он был подсоединен к компании, будто веревкой, и в то же время оставался наедине с собой – безличный, никому неизвестный.

–Накатим? – весело вопрошал при этом Захарчиков. И они накатывали.

Случайные и неизбежные прикосновения, как короткое замыкание, раззадорили Лантарова, сделали бесстрашным. Всеобщее ощущение эйфории сглаживало то, что было не сказано. В какой-то момент одна из девушек прильнула ко рту Лантарова губами, и он поддался. Но вместо поцелуя он вдруг во рту у себя ощутил твердую шайбочку таблетки. Хотел было выплюнуть ее, но девушка с улыбкой шепнула на ухо: «Это “короны”. Попробуй, почувствуешь себя королем!» Он подумал: «А почему бы и нет?»

Алхимия превращений потрясла его. Сначала он испытал жуткий приступ тошноты – даже отошел к столику и присел, обхватив голову руками. Ему еще никогда н было так плохо. И вдруг от пят до затылка с бешеной скоростью фонтаном забила горячая кровь, ударила в голову и создала совершенно неземную, исключительную силу, источника и причины которой он понять не мог. В момент бешеной скачки крови по спине пробежал холодок, затряслись руки, дыхание стало частым, тяжелым, как будто он бежал кросс. Лантаров не на шутку испугался, но он более не управлял своими быстро меняющимися эмоциями. Он оглянулся, подозревая, что эта девица специально подсунула ему таблетку, чтобы ухмыляющаяся компания могла, как говорили, «погнать» с новичка. То есть дружно поглумиться. Но вдруг водоворот противоречий успокоился. Стало непривычно хорошо от внезапной радости и любви ко всем. Неизъяснимое, близкое к восторгу ощущение снизошло на него, он перестал ощущать себя потерянным человеком. Рвущаяся из своих ошалевших тел толпа казалась теперь единым организмом, а сам он – его неотъемлемой, значительной частью. Вдруг он понял, что так уже было! И в шаманских танцах вокруг костра, у пещеры, и сейчас, когда самолеты и интернет сузили все мировое пространство до нескольких, осязаемых рукой сантиметров. Им овладел небывалый экстаз, точно с неба снизошла благодать. Он почувствовал себя эфирным существом. Такие же, как и у всех, резкие движения, такая же сбивчивая речь, такие же, готовые лопнуть, глаза. Это и есть «посвящение»? Обещанный Захарчиковым «приход»? И Лантаров видел, что почти такое же состояние и у Захарчикова, и у всех новых приятелей, включая девушек без имени. Он точно знал, что совершенно счастлив, потому что похож на всех, стал их частью. Он стал своим.

Лантаров обнаружил себя утром в квартире у Захарчикова. Тот победоносно улыбался. Не то чтобы он совсем ничего не помнил, но провалы мешали восстановить всю целостность картины.

–Нормально наперло?

–Кажется, – неуверенно ответил Кирилл.

Одеревеневшая голова гудела, конечности казались ветками дуба, выросшими как-то неправильно, против его воли.

–А меня таращит, пипец. Хоботит до сих пор, надо чайку хлебнуть, разогнаться. Как тебе клубнячок? По-моему, офигенный, и музыка. Особенно когда технарь врубили часов в двенадцать, меня аж мурашками покрыло.

–Да… А куда народ подевался?

–Да кто где. Телок наших увели… правда, они уже никакие были… Просто нефиг бехеровку пивом шлифовать, я ж предупреждал… Да ну их…

Влад, этот прокачанный бицепс компании, теперь источал мудрость вождя нового туземного племени. И эта роль ему явно импонировала.

У Лантарова что-то шевельнулось в голове, он вспомнил девушку и ее роковой поцелуй. Потом она еще под яростные крики обезумевшей толпы раздевалась, в экстатическом порыве, обнажив маленькую крепкую грудь.

–Слушай, Влад, а кто эта… ну, что раздевалась?

–Ого! Это – Ланка. Ты вообще держи нос по ветру – говорят, она на «варшаве» висит или на «винте».

–А Варшава – это что?

Лантарову было немного стыдно своего невежества, но любопытство оказалось сильнее.

–«Варшава» – это смесь «винта» и «ширки». Ну, а «винт» – ты знаешь, на эфедрине торчит.

Лантаров потряс головой, словно оглушенный бычок. Он все еще переваривал события.

–Ну, ты как? Норма? Вот так становятся богами!

Лантаров слушал и ощущал, что какая-то трансформация в его сознании таки произошла, но он не мог понять, хорошо это или плохо.

3

Лантаров стал появляться в компании Захарчикова. Еще в школе он научился балансировать между предельно рискованными играми и жизнью забитого зверька в норке. Он осторожно, подобно канатоходцу, исследовал грань благоразумия. Увлекался виртуальным миром и экстатическим таинством клубов, но не впадал в фанатическую одержимость. Это так же, как в интернете: он создавал в киберпространстве собственные миры, но отдавал предпочтение реальности, жаждал наслаждений и дико боялся их. Слишком веское основание отличало его от оголтелых парней и девушек того круга, в который он так стремился попасть. Он попросту был в сравнении с ними беден, и только уникальная изворотливость да строгая экономия позволяли ему сводить концы с концами. Ему часто претил подчеркнутый цинизм Влада, но все компенсировали его сногсшибательные способности к коммуникации, особенно популярность среди девушек. Девушек же Лантаров по-прежнему боялся и желал одновременно. В его воображении существовала некая умозрительная связь между мужской неполноценностью и финансовой несостоятельностью. А возле узколобого филистера Захарчикова всегда хватало удовольствий. Тут можно было кормиться, как после обеда льва, ведь у него нет иного выхода. А вдруг ему удастся стать наперсником Захарчикова, войти вместе с ним в какой-нибудь бизнес…

Захарчиков как-то сказал, что сегодня у него на квартире состоится хаус-пати, будут «резвые телки», приедет «специалист по дури», знакомый барыга, некто Федя-Фен, который привезет на всю компанию «парочку совершенно необычных корабликов». Ну почему именно у них – квартиры, джипы, тусовки для избранных, организованные на полученные от пап банкноты? А такие, как он, Лантаров, обречены быть заучками или балансировать между двумя мирами? Что ж, намечается превосходная вечеринка, и он – в числе участников. Конечно, он согласен. Ведь он – состоявшийся член секты посвященных, участник мира избранных.

В деле «надуваться дурью» все, кроме Лантарова, были не новички. Пресловутый Федя-Фен заверил, что он притащил «уникальный микс из тридцати трех компонентов».

–Термоядерная вещь, – многозначительно сказал он.

Но перед тем как надуться, Федя, показавшийся Лантарову немного чопорным, помпезно начертил кокаиновые дорожки на специально поднесенном ему стекле, и они все по очереди «нюханули коксу». Лантаров отказался, но его никто не уговаривал. Этот самый кокс стоил хороших денег, и хотя за все добровольно платил щедрый Захарчиков, парень чувствовал себя неуютно, как вечно неплатежеспособный клиент.

Страницы: «« « 12345678 » »»