Наркопьянь Ручий Алексей

 - Только Маша куда-то подевалась…

 - Ничего, найдется.

 Арена встретила нас разорванной стрелами лазеров темнотой. В глубине ухали низкими частотами мощные динамики, ревела сирена, переливались голосами сотен электрических альбатросов синтезаторы. Арктически холодная точеная электроника плела свою сеть в воздухе. Люди танцевали: танцевали внизу, на танцполе, танцевали на трибунах, танцевали везде. Это было наше место. Синтетический рай моего поколения.

 Мы погрузились в бездну кибернетической полифонии, мы отправились в путешествие по неоновым джунглям электрических городов будущего. Нас несла ровная волна нордического бита, нервный пульс визжащих секвенций, хаотическая трель синтезаторных аккордов. Этот мир был пронизывающим, он вплетался в тебя своими невозможными щупальцами, ты проникал в него мерцающей молекулой, вы вместе сплетались в невероятном постапокалиптическом экстазе. Мы дышали одновременно, каждой клеткой ощущая друг друга.

 Внезапно сгусток звука разорвал восторженный вопль:

 - Продиджи!

 Что-то ухнуло, зал качнулся в благоговейном экстазе. Боги спускались с олимпа, сотнями холодных иголок в меня впилось осознание того, что сейчас я увижу ИХ. Взревела сирена, на сцену один за другим выбежали участники группы. Кейт Флинт вышел вперед и крикнул:

 - Хеллоу Москоу!

 Зал затих. Повисла пауза, наполненная нервной пустотой. В воздухе бился вопрос: чего? Видимо, парни были убитые в хлам и что-то напутали. По залу пополз ропот.

 Продиджи молчали. Зал загудел: сначала тихо, напряженно, потом все явственнее, переходя на визжащий крик. Из темноты на сцене выделилась фигура, видимо, кого-то из организаторов, подошла к Флинту и что-то прошептала ему на ухо. Флинт выслушал, если вообще мог слушать в своем нынешнем состоянии, потом опустил голову. Напряжение росло.

 И тут Флинт поднял голову, посмотрел в зал, улыбнулся и, набрав в легкие воздуха, прокричал:

 - Факин Москоу! Хеллоу Сейнт Петерсберг!

 Зал откликнулся тысячей восторженных голосов. Истина восторжествовала. Все было расставлено по своим местам.

 И тут же динамики взорвались звуком. Свет погас, темноту разорвали тысячи мерцающих стробоскопов. Нас накрыла волна невозможного, ломаного, трехмерного безумия. Мы погрузились в него с головой. Мое поколение получило то, чего хотело. То, о чем оно мечтало. Чудо рвануло миллиардами атомных бомб.

 Мы с Доктором отчаянно танцевали среди таких же захваченных электронной истерией людей. Звук врезался в нас, словно стая металлических летучих мышей. Он разрывал нас на части, превращал в облако заряженных неконтролируемой энергией частиц, которые метались в пространстве мерцающей арены, взмывали под потолок, резко бросались вниз, разбивались об изорванные пляской тела. Это было чудо, чистый холодный экстаз, воплощение всех наших надежд и чаяний, наших поисков, нервных метаний в бесконечности этого жестокого мира.

 Продиджи были богами. Они были совершенны. Они были квинтэссенцией будоражащих нас эмоций, сплетенных в этом наполненным энергией зале. Я, наконец-то, чувствовал себя удовлетворенным. Я мог все. Все было в моих руках. Мир лежал у моих ног. Думаю, так думали все на этой арене, каждый отдельно взятый человек. Так думало все мое поколение.

 Они играли где-то минут сорок. Сорок минут непрекращающегося блаженства, языческой пляски, с высунутыми языками, горящими безумием глазами, пылающими страстью сердцами.

 Потом они ушли. Мы почувствовали пустоту. Их больше не было с нами. Все кончилось.

 Доктор толкнул меня:

 - Пойдем покурим.

 - Пойдем.

 В туалете мы добили остатки скорости. Маша так и не нашлась. Мы не стали искать ее.

 Покурили в забитом людьми сортире. Я зацепился языком с каким-то парнем, чьи огромные зрачки явственно выдавали его состояние и названия тех веществ, что он употребил за пару часов до этого.

 - Продиджи круто! – кричал он.

 И я был с ним полностью согласен.

 Потом мы танцевали под Пендуллум и Ферри Корстена. Я смотрел на девчонок, танцующих на трибунах. Девчонки улыбались мне. Я улыбался им. Меня окутала приятная истома. Мне не хотелось их – в сексуальном плане – мне хотелось общаться с ними, гладить по волосам, говорить с ними, заботиться о них. Я бы назвал это ментальным сексом. Вот чего мне хотелось.

 Мы двигались в разорванной темноте. Это было движение бога. Это он управлял нами, танцорами, вскидывающими руки где-то на окраине взгляда. Это он вдыхал свою энергию в наши тела. Нам было плевать на то, что было вчера и на то, что будет завтра. Существовало лишь бесконечное здесь и сейчас. И мы все – единодушно – не хотели, чтобы наступало утро. Нам было достаточно этой безумной, щекочущей нервы тысячами невидимых щупалец ночи. Мое поколение выбирало именно ее.

 Но любая сказка рано или поздно кончается. Когда начали играть Текникал Итч, их пронизывающие субчастоты растеклись по залу, я понял, что мое сердце большего не выдержит. Оно резонировало с колебаниями динамиков. Я пошел на воздух. Доктор последовал за мной.

 - Что-то я устал, - сказал я.

 - Да я тоже. Но Продиджи зажгли, согласись.

 - Однозначно.

 Мы покурили, потом посидели на диванчике в холле. Меня окрикнули, я увидел знакомых парней. Подошел, поздоровался. Они тоже приехали на Продиджи.

 Мы немного поболтали, потом они пошли танцевать под Текникал Итч, а я вернулся к Доктору.

 - Что-то Маша совсем потерялась, - сказал я.

 - Наверное, ей хорошо и без нас.

 - Наверное.

 Доктор посмотрел на часы.

 - Может, домой поедем?

 - Поехали. А то я утомился.

 - Я вот тоже.

 Мы собрались и вышли из комплекса. Нас встретило прохладное осеннее утро. На улице уже рассвело, от СКК тянулись небольшие группки людей. Мы дошли до ближайшего ларька и взяли по пиву. Скорость отпускала, накатывала обычная постамфетаминовая депрессия. Нужно было сняться.

 Мы попили пива в Парке Победы, потом двинули к метро. Сквозь парк нестройными колоннами двигались такие же изможденные, но счастливые люди. Мое поколение, которое любит Продиджи. Ага.

 В метро было достаточно много народу – все разъезжались с рейва. Тем не менее, мы с Доктором нашли себе места в углу вагона.

 Мы сидели и болтали всю дорогу под монотонный стук поезда по рельсам в тоннеле, который напоминал бит техногенной музыкальной композиции. Наши сердца бились в унисон.

 - Все-таки шикарный был рейв, - сказал я, - жаль, что все хорошее быстро кончается.

 - Ага. Но не впадай в уныние – будет и еще.

 - Я и не впадаю. Просто усталость и отходос делают свое дело.

 - Делают понемногу, да.

 - Выйдем из метро – возьмем еще пивка.

 - Согласен.

 Но все ларьки у метро были закрыты. Улица была пуста, по ней проезжали лишь редкие машины, прохожих вообще не было видно. Город спал в утренней дымке нарождающегося дня.

 - Ничего, - сказал Доктор, - возле дома есть круглосуточный магазин, там и возьмем.

 - Тогда уж сразу шампанского.

 - Хорошо. Можно и шампанского.

 Усталые и немного помятые мы пошли к дому Доктора.

 Когда переходили мост через Смоленку, увидели хмурого парня с велосипедом. Он шел и тащил велосипед за собой – заднее колесо у того было спущено, шина болталась по ободу. Парень шел с угрюмым упрямством путешественника, который один единственный выжил в долгом переходе через пустыню и теперь был просто обязан вернуться домой. Мы пронаблюдали за ним.

 Парень вышел на середину моста и там остановился. Затем взял велосипед и поднял его на руках. Лицо его при этом превратилось в маску демона мести: на нем плясало дьявольское злорадство. Он посмотрел на велосипед, словно прощаясь с ним, и тут неожиданно бросил его с моста. В последний момент велосипед зацепился за перила злополучным задним колесом. Казалось, это в конец вывело парня из себя. Он принялся неистово пропихивать заднее колесо через перила, при этом его глаза горели каким-то совершенно адским огнем.

 Наконец ему удалось спихнуть велосипед вниз, тот пролетел несколько метров, отделявших его от воды, и плюхнулся в нее, взметнув столб брызг и образовав широкие круги. Парень посмотрел вниз, словно желая убедиться, что велосипед исчез из его жизни навсегда.

 Видимо, получив необходимое удовлетворение, он поднял голову и тут лицо его озарилось совершенно внеземной улыбкой. Он был счастлив – действительно счастлив, если я еще что-то понимаю в людях. С этой улыбкой на губах он быстро пошел прочь. Еще один сумасшедший этого города. Еще один человек из моего поколения, которому на все плевать.

 - Ничего себе! - сказал Доктор.

 - Да уж. Кому-то, видимо, даже хуже чем нам.

 - Это точно.

 - Пойдем скорее в твой магазин – теперь я хочу шампанского в три раза сильнее.

 - Я тоже.

 И мы пошли сквозь тусклое осеннее утро, озаряемое слабыми лучами остывающего солнца, ведомые неведомой силой по плоскостям этого дикого мира, полного противоречий и откровенного абсурда. Так же как и все остальное мое поколение. Поколение, которое любит чудо. Ну, вы поняли.

***

 Мы все ждем чуда. Живем в предвкушении. Прислушиваемся к тишине за дверью. Клянем себя за каждый пропущенный телефонный звонок. Придумываем сказки. Но чуда не произойдет. Чудо – удел бога, не людей. Те, кто это понял, уже общаются с ним.

Трактат о лунных лемурах. (Глава 11)

«Не существует технологии забвения, в этом смысле

мы все еще ждем от природы случайных милостей –

мозговых кровоизлияний, амнезии, хирургии и что там

еще может стрястись, ну, скажем: путешествия,

пьянство, лечение сном, самоубийство»

Умберто Эко

 Ты видел лунных лемуров? Я видел. И я тебе расскажу.

 ЛСД не было. Не было вообще. Или знакомому барыге просто стало лень напрягать своих поставщиков, и он съехал таким образом. Не важно. Но ЛСД не было.

 Мы с Доктором обследовали окрестности на предмет наличия галлюциногенов, но их и там не оказалось. Двинули в центр.

 Октябрь созерцал окружающий мир и нас глазами старого шизофреника, запертого в одной из комнат запущенной коммунальной квартиры.

 Проехав три или четыре остановки на метро, поднялись на поверхность. Кажется, на Пушкинской. Хотя я не уверен. Никто не уверен.

 Холодный день дрожал на ветру, а, может, это пульсировали нервы этой реальности. Не знаю. Хотелось чего-то такого особенного, я не понимал чего, - возможно, этого чего-то вообще не существовало в продрогшем мире.

 - Имеет смысл взять сироп от кашля, - предложил Доктор (дабы не делать лишнюю рекламу дельцам от фармацевтики, название сиропа от кашля не разглашается).

 - И что, сильное средство? – я засунул руки в карманы своей армейской куртки, так как они уже успели посинеть от холода.

 - Достаточно сильное… и к тому же сейчас бешено популярное.

 На популярность было плевать, как, впрочем, и на свою излишнюю сознательность. Хотелось скорее покончить с этим. Я согласился.

 Аптека отыскалась через пару кварталов. Все аптеки находятся через пару кварталов – доказано. Мы зашли.

 Созерцание прилавка убедило нас в том, что мы не ошиблись – искомое средство имелось в наличии (название не разглашается под страхом суровой кары от совершенных существ земного ядра). Деньги были – мы взяли парочку пузырьков.

 Опустошили их, запив Кока-колой (название разглашено, ибо от нее все равно никуда не деться). Кока-кола не помогла, и во рту остался неприятный сладковатый привкус да холодящее ощущение в пищеводе.

 Я зажмурил глаза. Сверился со своим внутренним Я. Никакого ответа.

 - Пойдем, прогуляемся, - предложил Доктор.

 - Пойдем.

 Мы шли по отсыревшему парку, пиная листья, собранные в кучи вдоль дорожек. Небо придвигалось своей громадой, похожее на жуткий зев чудовища из ночного кошмара. Вскоре брызнуло дождем. Сверились с ощущениями. Ничего.

 Мы прошли парк насквозь, когда это началось. Структура принялась рушиться. То есть все, что казалось привычным, телесным и осязаемым вдруг стало рассыпаться кусочками мозаики.

 - Ди-экс-эм, - сказал Доктор, - диссоциатив. Сейчас начнутся проблемы с речью…

 - Что? – хотел спросить я, но получилось «тэчэо?». Я попробовал снова:

 - Тэчэо ты телхо скатьза?

 Расшифровке не поддается.

 - Все лосьнача… эт расдап знаниясо… - Доктор не мог совладать с языком.

 Разрушилась структура текста. Все, что мы знали о словах, стало эфемерным и прозрачным, а затем и вовсе улетучилось в никуда по какой-то невообразимой спиралевидной траектории. Мы замолчали.

 Дождь усиливался, а мы шли сквозь холодные струи. Происходило расслоение того, что мы привыкли называть объективная реальность. Точнее никакой объективной реальности больше не существовало: были какие-то пласты, наложенные друг на друга в хаотическом порядке, бессловесно перемешавшиеся, рассыпающиеся искрящимся светом, бросающими глухие тени. Доктор смотрел под ноги. Не знаю, что он там видел, но точно не гниющие листья, плавающие в грязных лужах.

 Мимо неслись автомобили. Проходили люди. Или что-то несло автомобили и вело людей. Много ли мы об этом знаем? О том, что на самом деле управляет миром. Сознание? Или его отсутствие? Мир находится в состоянии глубокой комы. Запах карамели над кладбищем.

 Мы – только тени самих себя. Все, к чему мы стремимся, чего добиваемся, - это лишь некие призраки, живущие глубоко внутри нашего рассудка, одинокие, подавленные, пытающиеся вырваться наружу. Ты не станешь ни кем. Потому что нельзя стать кем-то. Стать кем-то – значит, определить себя, отделить от всех остальных категорий сущего. Но это невозможно, ибо мы связаны со всем остальным, вплетены в него, как и оно в нас. Мы можем перемещать и компоновать эти объекты в любом порядке. Всегда. Всегда так было… и будет впредь. Стать кем-то – это означает только одно: отделиться от этого парка, от дождя, от прохожих, что, в общем-то, невозможно, ибо тогда ты останешься в пустоте. Фруктовый коктейль, готовый взорваться прямо в стакане и разнести вдребезги кафе.

 Кафе? Мы зашли в кафе, взяли по пиву. Доктор молчал.

 - Что ты ствуешьчу? – попытался я совладать с речью (не знаю, чего я нагородил служащей кафе, когда брал пиво, но как-то нам его продали).

 - Ничего, - глухо отозвался Доктор. Няме не ствуетсуще… не существует.

 Он сделал над собой усилие. Этой чехардой можно управлять. Я глотнул пива и напряг сознание.

 Плыли какие-то образы, расплывчатые, тусклые блики мироздания. Ты видел пустоту мира? Ощущал ее? Это глоток холодного ветра перед расстрелом.

 Иллюзорное детство. Девяностые годы – теперь уже прошлого века. Какие-то катаклизмы, потрясающие страну почти каждый день. Зарплата водкой или чем там еще. Не просыхающий президент. Прошлое создает настоящее, кастрированное настоящее закладывает фундамент будущего. А если прошлого нет? Или этот пласт времени кочует в рассудке вперед-назад, то есть вдруг оказывается в будущем, потом опять в прошлом, потом здесь и сейчас, за соседним столиком. Нельзя глумиться над временем, ибо оно неделимо. Ошибки прошлого приходят прокаженными судьбами будущего.

 Я поймал себя на мысли, что слишком сильно ушел в себя. Посмотрел на Доктора. Тот пил пиво. Не знаю, что он думал, но имел право думать так же. Нельзя отбирать у детей детство, оправдываясь тем, что это нужно для того, чтобы у них была счастливая взрослая жизнь. Доктор, как и я, восемьдесят пятого года. Начало перестройки.

 - Ты как? – спросил я Доктора, делая большой глоток.

 - Нормально, - Доктор тоже глотнул пива, - речь восстанавливается.

 - Отпускает?

 - Куда там, - Доктор махнул рукой, - все только начинается.

 Теплые волны наполнили пространство. Они раскачивали застоявшийся воздух кафе. Он плыл параллельно тому, что находилось внутри и снаружи нас.

 Каждому себя и свою реальность. Эта страна слишком напоминает подростка, которому хочется попробовать все. Проблема в том, что такое часто заканчивается передозировкой.

 - Пошли отсюда, - пробормотал Доктор, ставя на стол пустую кружку. Я тоже допил пиво. Мы вышли.

 Снаружи лил дождь, дождь проникал под одежду, под кожу, струи дождя неслись по венам, заползая в сердце, внедряясь в мозг – мы сделались частью дождя. Очередная мозаика мира захватила нас.

 Мы двигались сквозь город, одолеваемый своими собственными страхами, обуреваемый безумными желаниями, снедаемый могучей похотью. Сквозь провалы чьих-то лиц…

 Мы вышли на Невский. Невский был похож на вскрытую вену, из которой била кровь. Из которой сочились миражи. Гостиницы со швейцарами у стеклянных дверей, прячущиеся под зонтами туристы, прячущиеся в своих собственных отрезанных от истинной реальности мирках. Я поделился своими мыслями с Доктором.

 - Время – это ерунда, сказал он в ответ, - времени не существует, нас тоже не существует, есть просто какой-то произвольный поток, в котором перемешалось все и который несет нас к пропасти. Так что не бери в голову.

 - Нас не существует, - согласился я, - но тогда к чему это все? – я показал рукой вокруг.

 - Фигня, - Доктор высморкался, - просто кто-то поприкалывался.

 - Бог?

 - Да нет, может, кто-то в незапамятные времена тоже употреблял Ди-экс-эм – вот и создал эту реальность по передозу.

 В словах Доктора была логика. Дурацкая шутка, воспринятая чересчур всерьез. Вроде нелепых потуг первокурсника показаться эрудированным в глазах преподавателя, хотя его эрудиции хватит разве что на стушевавшихся однокурсниц. Ну да ладно.

 Речь восстанавливалась, но нахлынувшие мысли все равно опережали слова. Меня посетила идея о том, что эта штука – DXM, хотим мы того или нет, несет в себе еще и глубокую мифоборческую, антидогматическую функцию. Ведь в иудейско-христианской традиции первоначально Слово, а все остальное – лишь производные от него. Вместе с тем пережитый только что опыт показал, как легко разрушаются слова. Декстрометорфан позволил уничтожить мир, привязанный к Словам, посредством разрушения самих слов, их структуры. Он открыл нам те формы сознания, которые невозможно постичь в привычном мире победившей на Западе и частично на Востоке иудейской или христианской модели. Противокашлевый сироп (безотносительно своего названия, ибо оно – просто набор звуков) как бы намекнул нам, что первоначально было не Слово, а вечный Хаос, совершенно произвольно породивший слова, и не Бог как воплощение Слова, а DXM как воплощение первичного Хаоса. Получалось, что сироп и был земной ипостасью божества. Я поспешил поделиться этой идеей с Доктором.

 - Отчего нет? – пожал плечами тот. – Наверняка все так и было.

 Мимо прошелестел мокрый троллейбус.

 - Пошли в «Борей», - предложил я.

 - Пошли. А то дождь надоел.

 Мы вышли на Литейный и, пройдя пару кварталов, спустились в знакомый подвальчик. В нем располагалась художественная галерея «Борей». От всех остальных подобных мест ее отличало отсутствие лишнего пафоса и низкий потолок в коридорчике между залами, об который легко можно было разбить голову. Что мы едва и не сделали. Но не сделали.

 В галерее была выставка работ умственно отсталых детей из Петергофского интерната. Плюс выставка фотографий самих «художников».

 Меня поразил мальчик, живущий в деревянной клетке – он страдал аутоагрессивным аутизмом. Хотя кто знает – страдал ли. Аутоагрессивный аутизм – это безразличие к миру с сопутствующей тягой к нанесению вреда самому себе. Взгляните в зеркало – а кто тогда мы? Сходство очевидное.

 Рисунки на стенах напоминали те, что мне самому рисовало собственное сознание. Человечки, в беспорядке раскиданные по листу. Сжимающие палки, склонившиеся друг над другом, друг от друга убегающие. Я вспомнил Невский. То же самое.

 - Круто! - сказал Доктор.

 - Согласен, - я остановился и присел на корточки, чтобы завязать развязавшийся шнурок, - не зря пришли.

 - Не зря…

 - Фронт духовной пустоты, - ковырнул я из головы первое попавшееся словосочетание, поднимаясь на ноги.

 - Ага… фронт… только пустота там, - Доктор махнул рукой в сторону выхода, - на улице.

 - Я тебе про то и говорю.

 - Я понял.

 Мы прошли оставшиеся залы и двинули прочь. Дождь так и не прекратился. Теперь он лениво бомбардировал проспект, давая понять, что заканчиваться и не собирается.

 Снова Невский, потом Площадь Восстания. Мы взяли пива. У Московского вокзала зацепились языками с двумя дембелями. Что-то говорили, я уж не помню что.

 - Где служил? – спросил я одного из них.

 - Да здесь, под Питером…

 - А я в Карелии, - протянул второй, - вот земляка встретил…

 Я поведал парням свои мысли, но они отреагировали вяло. Их волновали другие проблемы. Дома ждали родители, девушки. И неустроенность провинциальной жизни. Возможно, безработица. Прокаженное будущее, созданное героическим прошлым.

 Потом мы расстались с дембелями и бесцельно брели по Невскому в сторону Александро-Невской лавры. Сквозь какую-то меркнущую и внезапно взрывающуюся яростными вспышками пустоту.

 Доктор предложил взять еще сиропа. Я снова легко согласился. Приходить в сознание не входило в мои планы.

 Два квартала – и вы в аптеке. Мы взяли еще по бутылочке (название не разглашается, дабы будущие поколения его не узнали и, ютясь в прокаженном мире, думали о том, что ответственность за свое будущее, за будущее своих детей, они несут уже сейчас, в настоящем). Выпили, стоя под аркой одного из домов. Неприятный сладковатый привкус во рту.

 И новые вибрации реальности, проносящиеся по нейронам со скоростью света. Слава богу, речевой диссоциации больше не было. Только все вокруг казалось пульсирующим и живым.

 - Забавная штука.

 - Я же говорил, - Доктор достал сигарету.

 - И набирающая популярность…

 - Мои слова.

 Я тоже закурил.

 - Нет, это слова твоего внутреннего Бога.

 - У меня внутри никого не живет.

 - А на небе?

 - Это другое дело…

 - Нет, то, что внутри – то и снаружи. Это дуализм реальности.

 - Тогда дуализм реальности – это консервы «Анкл Бенс», сделанные из негра, потому что его рожа на этикетке, - Доктор скептически прищурился. Еще один привет из детства.

 - Это единство негра и содержимого. Не бери в голову.

 - А я и не беру. Пошли еще пива возьмем.

 Пиво пили под той же аркой. Проспект был размазан серой кистью дождя. Из водосточной трубы нам под ноги с шумом выкатывались пузырящиеся струи.

 - Слушай, а с кем я общаюсь, если никого не существует? – спросил я Доктора.

 - Не знаю, наверное, с самим собой…

 - Но меня ведь тоже не существует.

 - Я думаю, это сироп от кашля общается сам с собой. Он существует.

 - Вот-вот. Я к тому и клоню. Получается, что ничего, кроме сиропа, не существует. И сироп общается сам с собой. И сам для себя проецирует реальность. Ту реальность, которую хочет видеть.

 - Я хочу видеть солнце, - Доктор вздохнул, глядя на воду, льющуюся из водосточной трубы.

 - Вряд ли получится… сироп хочет дождя.

 - Эх… - Доктор сделал судорожный глоток, я синхронно приложил бутылку к губам.

 - Тебе какое пиво больше нравится – в бутылке или в банке? - спросил я.

 - Какая разница?

 - Мне вот в бутылке больше нравится… точнее, не мне, а, как мы определили, сиропу…

 - Сиропу все равно.

 - И, тем не менее, он продается в бутылочках.

 - Это какой-то тотальный заговор.

 - Весь окружающий мир – какой-то тотальный заговор.

 - Твоя правда.

 Мы допили пиво и пошли назад, на Площадь Восстания. Там сели в метро. Метро проглотило нас, словно огромное кровожадное облако, высасывающее чужие мозги. У Доктора зазвонил мобильный телефон.

 Пока Доктор разговаривал, я смотрел на людей, поднимающихся на эскалаторе. Они напоминали лемуров. Но не земных, скорее лунных. Лунные лемуры. Да, так и есть.

 Доктор закончил говорить по телефону и сообщил мне, что знакомые девушки предложили встретиться на Сенной. Он уже согласился, и мы едем туда.

 - На Сенную – так на Сенную, - я не стал спорить, - тебе не кажется, что все люди в метро похожи на лунных лемуров?

 - На кого?

 - На лемуров, - я перешагнул металлическую пасть, прожевывающую ленту эскалатора внизу, - только на лунных.

 - Ну не знаю…

 - Возможно, они уже давно захватили нашу планету и теперь строят здесь свою цивилизацию. Представляешь, цивилизация лунных лемуров…

 - Представляю. А мы тогда кто?

 - А мы – сироп от кашля, - внезапно я засмеялся. Засмеялся и Доктор.

 - Они, - он тыкал в прохожих, смеясь, - лунные лемуры, а мы – сироп от кашля. Ну, ты сказанул!..

 - Это не я…

 - А кто?

 - Ты знаешь...

 Доктор внезапно замолчал, и его лицо сделалось серьезным.

 - Возможно, ты и прав. Тогда нам нужно помалкивать, что мы все про них знаем. Про лунных лемуров, я имею в виду.

 - Я про то же.

 Мы вышли на перрон, и тут же подошла электричка. Метро внутри было каким-то желтым. Как Луна. Луна, на которой живут лемуры. Мы сели в вагон.

 Я чувствовал их. Лемуров, затаившихся под одеждой этих людей, наполняющих вагон. Их дыхание. Дыхание лемуров. Слезы лемуров. Стоны лемуров. Радость лемуров…

 Мы вышли на Сенной. Взяли еще по пиву. Стояли под навесом ларька с шавермой и обсуждали лунных лемуров, ожидая девушек. Пиво было вкусным или так казалось. Пиво для лунных лемуров.

Страницы: «« 345678910 »»

Читать бесплатно другие книги:

В книге представлен ряд инновационных методик арт-терапии, связанных с использованием найденных объе...
В доме небогатой домовладелицы среди бела дня зверски убит ее жилец, мистер Тапли, тихий, скромный, ...
В издании освещаются все основные вопросы курса семейного права, изучаемого на юридических факультет...
Эта практически ориентированная, одухотворенная книга полна свежих идей, стимулирующих нашу внутренн...
Правда ли, что любовь способна преодолеть все?Счастье Норы и Патча было недолгим: став наследницей Ч...
Работать в модельном агентстве могут только самые красивые девочки. Такие, как Катенька. Ведь она – ...