Убить миротворца Володихин Дмитрий

Глава 9

Ветеран у последней черты

30 мая 2123 года.

Московский риджн, Зарайский дистрикт.

Дмитрий Сомов, 30 лет, и Павел Мэйнард, по идентификационной карточке 74 года.

Тепло. Внизу, на нулевом ярусе улицы-долины, пролегшей между монолитными массивами высоток, укрытой сверху простынями надземных скоростных шоссе, перевитой разноцветными лентами коммуникаций, стоят вечные сумерки. Солнце едва-едва пробивается сюда. Попахивает мегаполисом: чуть-чуть горелого пластика, немного дорожной пыли, разогретый литоморф и сырость… сырости много. Сыро здесь бывает даже в августе. Кроме того, тут, на нулевом ярусе, у Сомова всегда покалывало над переносицей. Едва заметно, но все-таки ощутимо. Редер из соседнего управления как-то раз объяснил ему: энергетический перепад; чип, в конце концов, железка, и честно реагирует на все, что способно заставить железку поволноваться…

Он прошелся пешком до станции монорельса «Южная-VIII». Полчаса ходу. Заодно можно будет отчитаться по статье «занятия спортом» получасом джаггинга. Обязательная норма двух дней. То есть, завтра он не обязан делать зарядку.

Монорельс сохранил прежнее свое название со времен сорокалетней давности. Под пассажирским составом, разумеется, нет ничего, напоминающего архаичные рельсы. Абсолютно гладкая двенадцатиметровая в ширину металлическая река носит поезда на «магнитной подушке». Расстояние между днищем поезда и «металлобаном» — 0,2 метра плюс-минус три сантиметра. Это он знал твердо, как и всякий другой транспортник-профессионал.

Терминал — старый, каменный еще, — встретил его утренней зябкостью и безлюдьем. Камень концентрирует ночную прохладу сильнее литоморфа. Более цепко, что ли… Сомов приложил наручный браслет к счетной нише… дорого. Опять они повысили тариф. Впрочем, транспорт никогда не стоил дешево. Говорят, когда-то не надо было выкладывать за вход на станцию стоимость обеда в ресторане средней руки… Он восемь лет занимается транспортом и только транспортом, а потому очень хорошо знает: в эти слухи просто невозможно поверить.

…Во всем вагоне было лишь трое или четверо пассажиров. Май, суббота, утро… как еще может быть? Что горожанину понадобится в нерабочее время за пределами разделительной полосы? Вот она, кстати, полоса. Циклопическое сооружение, по периметру окружающее всю Московскую агломерацию. Старая, еще бетонная стена семи-восьми метров высотой и пяти — в ширину. Наблюдательные вышки. Антенны. Патрули в серой форме гражданской милиции. Тяжелые бронеколпаки с излучателями. Сдвоенные пулеметы. Ракетные установки. Еще какие-то металлические сетки, прозрачные кабины лифтов, амфибийные ангары, паутина колючей проволоки, странные конструкции — нечто среднее между прожекторами и радарами, — а также совершенно непонятные для Сомова сооружения, похожие на огромных рассерженных насекомых, изготовившихся к нападению, да так и застывших навеки… Над укреплениями стрекотала одноместная авиетка.

Военная громада ощетинивалась нервно подрагивающими усиками, предьявляла грозные жвала, посверкивала броневым хитином и одним своим видом вызывала трепет у стороннего наблюдателя.

В том месте, где полотно монорельса пересекало стену, разделительная полоса набухла настоящим фортом. Этот форт возвели не так давно — уже не из бетона, а из новомодного литоморфа. Центральную его часть занимала «шлюзовая камера» с бронированными воротцами на въезде и выезде. Здесь поезд притормозил.

По вагону прошла группа таможенников. Некоторые из них то и дело направляли на сидения и потолок раструбы искателей… искателей чего? Сомов не знал. Другие бросали туда-сюда цепкие взгляды. Третьи шествовали с оружием, взятым наизготовку. Он еще запомнил: пальцы лежали на спусковых крючках… Проверили у пассажиров идентификационные карточки.

Наконец, поезд тронулся. За стеной обнаружился широкий ров с водой, а дальше, метров на триста-четыреста — совершенно голое, ровное как стол пространство. Ни кустика, ни деревца, ни бугорка. Ничего, способного отбрасывать тень. Ничего, способного служить укрытием.

По Москве поезд тащился не быстрее черепашьего шага. А тут он быстро набирал свою расчетную среднюю скорость — двести пятьдесят километров в час. Столбы высоковольтного заграждения сливались в монотонную шеренгу, вроде солдатского строя.

Сомов провел всю свою жизнь в городе. Точнее, в разных городах. Двадцать лет назад он летал со всем классом в Женеву, на экскурсию. Студенческую практику отбывал в Костроме, незадолго до того переименованной в Ганди. По делам корпорации побывал в Праге, Данциге и Кенигсберге. Провел один отпуск в Каире, а другой в Хельсинки. Оставшиеся 99 % приходятся на родную Московскую агломерацию. Ему никогда не приходилось бывать в рустике, т. е. за пределами разделительных полос, окружающих любой город. Если, конечно, не считать курорты. Но их нельзя называть рустикой, они — цивилизованное место. Туда ведь пускают только полноценных граждан. Сомов ни разу не видел на курортах сельских. Охрана там соответствующая, неожиданности исключены…

В сущности, это его первый выезд на территорию рустики, прежде он разве что летал над ней. Поэтому Сомов вертел головой и вглядывался в придорожный лес, отыскивая глазами любые признаки человеческого присутствия. Тропинки, точно, были. Кое-где — кострища. Но и все. Видимо, местным жителям запрещали селиться в непосредственной близости от монорельса. Сомов не помнил дословно инструктивных документов по этой части, все-таки работал он в Плановом департаменте, а не в Режимном, но общий смысл был, кажется, именно таким. И уж во всяком случае, никто из сельских не мог поставить дом или даже сарай ближе трех километров к транспортному узлу, административному центру, станции снабжения… Не говоря уже о разделительной полосе. В противном случае постройку бы попросту снесли, ни слова не говоря.

Город всегда чуть побаивался неистовства сельских. То и дело ушей Сомова достигали слухи: вот мол, прорвали, мерзавцы, периметр где-то в районе Бронниц и разграбили несколько кварталов. Или даже добрались до центра, жуткий был налет… Впрочем, любые неприятные слухи имеют необоримую тягу к материализации. Эти, о сельских, — не исключение. Года три назад он получил на чип официальную информацию о беспорядках как раз где-то в Зарайском дистрикте. Что там было? Всего он не помнил, застряла только одна фраза: «…абсолютно неправильным было бы интерпретировать как голодный бунт…» Годом раньше половина информканалов передавала куда более устрашающие репортажи: на территории Франклиновского дистрикта Петербургской агломерации шли настоящие бои, дело дошло до тяжелой бронетехники… И так целые сутки.

Что он, в сущности, знал о сельских? Конечно, они отличались от населения резерватов. У них не было гражданства Женевской Федерации, точно так же, как и гражданства какой-либо иной страны. В ближайшем, Уральском, то есть, резервате, целых три государства: Екатеринбургская империя, Свободная Анархо-синдикалистская зона и Уфимское исламское государство. Выехать туда из цивилизованного мира нетрудно. Да хоть на постоянное жительство. Зато вернуться почти невозможно… Сельские — не иностранцы, а маргиналы. Там живут личности с пониженным индексом социальной ответственности, иными словами, неспособные как следует впрячься в общественную машину и нести наравне со всеми бремя цивилизации. У сельских нет ни прав, ни обязанностей, ни даже идентификационных карточек. Более того, за пределами городских агломераций и контролируемых ими территорий кредитные пластины превращаются в бесполезные куски пластика. У сельских нет и не может быть денег. Разве что, какие-нибудь примитивные виды натурального обмена… На их землях не действуют законы. Еще со школьной скамьи Сомов помнил: к чему устанавливать законы там, где их все равно никто не способен соблюдать? Общество щедро дарит сельским множество благ. Им предоставляют пищу, одежду, медикаменты, обеспечивают энергией основные их поселки, иногда даже предоставляют кое-какие инструменты… разумеется, и речи быть не может о какой-либо электронике. Все дети тамошних жителей по три-четыре раза проходят профессиональное обследование, и те, кого социальные работники сочтут подающими надежды, в обязательном порядке переселяются в город. Двери элитных школ-пансионатов открыты для них. При этом, конечно, связь с семьей расторгается: иначе невозможно дать ребенку правильное воспитание. Мир защищенных ценностей накладывает на сельских минимум ограничений. В сущности, совсем немного. Им нельзя хранить и производить оружие опаснее кухонного ножа или топора. Конечно, в местностях, где расплодились дикие животные, делаются временные послабления… Но в сущности, основная политика — не давать спички в руки психам. Им нельзя также развивать энергетику и кое-какие средства связи. И это понятно: мировая энергетическая система под напором кустарных изобретений может дать недопустимые сбои. Им, кроме того, нельзя заниматься строительством в полосе особых интересов города. Яснее ясного: безопасность прежде всего. Остальное и вовсе смехотворно: сельским запрещается строить летательные и плавательные аппараты сложнее воздушных шаров и рыбацких лодок, развивать химическое производство, предпринимать попытки к половым контактам с гражданами Федерации или иностранцами из резерватов. Это не столько запрет, полагал Дмитрий, сколько констатация факта. К регулярному техническому творчеству эти буйные люди просто не способны, а от секса с ними любые здравомыслящие люди воздержаться из соображений санитарии… Да и простой инстинкт самосохранения должен бы сработать у любого, кто не извращенец. Регистрация легальных сексуальных меньшинств приостановлена вот уже три десятилетия назад. У некоторых из них даже отобран статус «кредиторов социума»: общество, по мнению Мирового совета, уже искупило свою вину перед ними, и не стоит перегружать его льготниками!

Рустика, в узком значении этого слова, — все, что не город. Но это в узком… Когда-то в колледже Сомов подал курсовую работу про рустику. Преподавательское жюри присудило ей второе место на ежегодном конкурсе. Он получил тогда почетный серебряный значок и пятьдесят евродолларов. Тот давний успех до сих пор был дорог Сомову… Седовласый декан даровал ему взгляд, полный уважения. «Не хватает фундаментальности, но свежо. Свежо, молодой человек! — так сказал ему преподаватель философии права Симаргл Дан, признанный академический авторитет. — И, кстати, не интересует ли вас карьера в русле гуманитарных дисциплин? Есть определенные задатки…» Он тогда отказался, конечно. Отец у него был транспортником, да и дед с бабкой занимались все тем же, бабка, говорят, первую магнитную трассу прокладывала между Женевой и Римом… Куда ему от родного отрываться? Какой он гуманитарий? Разве есть там, у гуманитариев, сколько-нибудь серьезные профессии? В сущности, одна болтовня. Но неожиданный успех окрылил Сомова. Общество давало ему аванс. Как будто некто подошел и шепнул на ухо: «Парень, ты же видишь, — среди тех, кто играет по правилам, нетрудно выделить сильнейших. И ты попал в лидирующую группу, парень. Играй и дальше так же, тогда не окажешься на свалке».

Его работу даже поместили в Сети на страничке факультета. Когда Сомова преследовали неудачи или одолевала депрессия, он лез в Сеть и вновь перечитывал себя… Поэтому помнил свои прежние рассуждения очень хорошо.

Рустика не только не-город. Она еще и не-общество. Кого высылают туда из городов? Только тех, кто неспособен зарабатывать себе на хлеб, то есть тунеядцев, опасных преступников, тяжелых наркоманов, а также неизлечимо асоциальных личностей. Каждый полноправный гражданин имеет индекс социальной ответственности, который присваивается коллегией психоаналитиков, социальных работников и политических менеджеров. Там всегда присутствует представитель с места работы и с места жительства. Когда кто-нибудь претендует на его повышение, ему следует собрать множество положительных характеристик, так или иначе подтвердить свой трудовой вклад и, кроме того, написать вольное эссе на заданную коллегией тему. Потом с ним проводится собеседование. В тот же день имярек получает твердый ответ: да, вы достойны. Или: нет, оставайтесь, где были. А может быть и так: пожалуй, есть все признаки регресса… констатируем понижение. Если общество естественным путем отторгает недисциплинированного человека, его вызывают на коллегию принудительно. Индекс социальной ответственности задает, помимо всего прочего, профессиональную деятельность, которая может быть разрешена для отдельного члена общества. В городах нет работы, оплачиваемой ниже 200 евродолларов за месяц. Это просто запрещено, дабы не плодить нищих. Тот, кому индекс не позволяет работать нигде, автоматически высылается из города. Что это означает? Человек — существо общественное. Таков один из главных признаков, по которому он выделяется из мира животных. Неспособность выполнять требования, накладываемые обществом на человека, говорит лишь об одном: он должен утратить само право так именоваться. Масса бывших людей, скопившаяся в рустике, не способна создавать социум, поскольку вряд ли можно ожидать одновременной регенерации у всех тамошних жителей способности к общественной жизни. А хаотические вспышки социальности ничего не значат и ни к чему не способны привести. Вернее всего было бы охарактеризовать вне-городскую жизнь словами «социальный промискуитет». Там, за периметрами разделительных полос, нет ни общества, ни цивилизации, ни людей.

Такова горькая истина. Четыре миллиарда не-вполне-людей на планете Земля.

…На весь Зарайский дистрикт полагалось две станции монорельса. Первую, «Зарайск-заповедник» он пропустил. Маленькая зона отдыха, анклав Москвы, окруженный плотью рустики. Дмитрий сошел на второй — «Зарайск-центр». Тут на строго охраняемом пятачке были собраны администрация, экологический контроль, склады, казармы и станция снабжения. Покидая терминал, Сомов тревожно огляделся. Ему очень не хотелось приехать сюда в день вспомошествования. Говорят, десятки тысяч местных беспорядочно роятся по таким дням у окошек снабженцев, устраивают свалки, доходит до смертоубийства… Не стоит даже визуально соприкасаться с темной человеческой тучей, у которой подобная аура. Благо, царило затишье. Никаких гостей.

Здесь все было старым. Постройки из древнего пластикета с облупившейся лаковой пленкой, из бетона и даже, кое-где, — из дерева. Идеальной чистоты и стерильности он и не ожидал тут увидеть, но такое! Неубранные собачьи какашки… да все ли домашние животные тут освидетельствованы и официально зарегистрированы? Кажется, он видел даже курицу — разносчик всевозможных заболеваний… Ржавые контейнеры с консервами стояли прямо под открытым небом. Вонь от дешевых инсектицидов просто разрывала ноздри! Лужи грозили чудовищными радужными пятнами то ли технических масел, то ли топлива. А грунтовые дорожки с проросшей беспорядочными клочьями травой? Его ботинки моментально промокли. Офис экологического контроля помещался в странном здании. С некоторым содроганием Сомов понял: перестроенная церковь. Право, работать в условиях патогенной энергетики — нерасчетливое отношение к собственному здоровью. Лучше с понижением перейти в город, чем лечиться потом от расстройства всего и вся. Он не понимал этих людей. Может, энтузиасты? Тогда конечно…

Сомов почувствовал непобедимое омерзение. Во-первых, он уедет отсюда как можно скорее. Во-вторых, он постарается ни к чему не прикасаться. Жаль, что у него не было с собой перчаток… Возможно, кое-что из одежды понадобится потом выбросить, и лучше бы не скупиться при этом. Обувь — точно.

Офис администрации дистрикта стоял на вершине холма. Вдаль открывались бесконечные поля с высокой травой, и лишь на горизонте виднелась черная лента лесопосадки. Или просто леса? Ведь тут возможно всякое, даже дикий лес… Ниже по склону тянулась оборонительная линия. Единственное, пожалуй, что здесь постоянно обновляли, судя по состоянию краски и по некоторым техническим новинкам. Небесполезно иметь инженерное образование: понимаешь важные вещи без лишних слов. Чуть поодаль, за периметром, — какие-то старые развалины. Даже не развалины, а скорее, пустырь с битым кирпичом. Отправляясь в Зарайск, Сомов нашел в Сети его карту. Кажется, тут был какой-то кремль. Комментарий к карте: «Оборонительная постройка эпохи варварства». И какие-то там, разумеется церкви. Как водится…

Он сунул карточку в идентификатор, и автоматика подняла перед ним занавес из бронестекла. Офис произвел на Сомова приятное впечатление. Холл был уютно-стерилен.

Его ждали. Секретарша заговорила с Сомовым на женевском эсперанто, чуть портя его чистоту легким германским акцентом. Да, о визите мистера Сомова они осведомлены. Мистер Сомов весьма пунктуален. Мистер Мэйнард будет буквально через несколько минут. Присядьте, зи битте, то есть прошу вас. Сейчас я свяжусь с ним… Чай? Кофе? Сок? Чистая вода?

— Воды.

— С газом или без?

Он хотел оставить о себе впечатление правильно живущего человека.

— Без газа.

Видимо, нечасто бывали здесь гости из агломерации, если так привечают простого плановика-транспортника. Или, наоборот, часто? И местные научились на всякий случай бояться любого, даже самого незначительного чиновника…

Сомов полагал, что ему придется выдумывать нечто вроде «легенды», как в детективе. Но нет, не понадобилось. Все оказалось прозаичнее. В пятницу вечером ему прямо в кабинет принесли извещение от руководства о субботней командировке и официальное предписание, а также сообщили, мол, премиальные за сверхурочную работу уже переведены на его счет.

Мало что пугало Сомова на протяжении всей его жизни так же сильно, как размер этих самых премиальных.

…По коридору прошли двое. Первый, очень крупный мужчина и, кажется, немолодой, двигался уверенно, распространяя ауру твердости, несокрушимости. Нет, не пузан. Скорее, здоровяк. Говорил, догоняя, суетясь, второй, но на него Дмитрий почему-то не обратил внимания.

— …от Южной общины явится с подводами старейшина Мария. Претендуют на пятнадцать процентов лимита. Говорят, как обычно…

Здоровяк бросил, не поворачивая головы:

— Адекватно! Дальше.

— Луховицкий князь Максим болен. Вместо него будет кто-то из бояр. Скорее всего, Глеб или Ахмет.

— Доверенность?

— Обещают грамоту с восковой печатью, подписью князя и отпечатком пальца. Ошибки быть не должно.

— Сколько?

— Тридцать пять процентов.

— Адекватно! Дальше.

Они скрылись за дверью. Перед этим старший коротко кивнул Сомову: мол, заметил. Мол, сейчас. Секретарша:

— Ну вот и мистер Мэйнард подошел. Полагаю, он скоро освободится.

Комендант принял его незамедлительно.

— Мистер Сомов? Или вы предпочитаете по имени-отчеству, Дмитрий Сергеевич?

Он кивнул утвердительно.

— Присаживайтесь, прошу вас.

Мэйнард говорил по-русски настолько бегло и правильно, как если бы этот язык был для него родным. Его собеседник позволил себе небольшую паузу. Всего несколько мгновений. Во-первых, он собирал в кулак свою решимость, как перед прыжком в холодную воду. Ведь до чего дико прозвучит в обычной деловой обстановке то, что ему велено передать… Во-вторых, хозяин кабинета заинтересовал его. Огромное и по виду не лишенное мускулов тело увенчано было ужасной головой глубокого старца. Кожа — как грязное постельное белье, которое намочили и выжали, так и не постирав. Морщины глубиной своей могли соперничать со шрамами. А волосы! Как раз та нечистая седина, когда кое-где еще остались островки прежнего естественного цвета и они ужасно мешают алхимической метаморфозе: из уродливого апрельского снега в благородную академическое серебро. Волосы были коротко подстрижены, но на этом забота их владельца и господина заканчивалась. Как видно, он считал, что причесываться — дело явно не стоящее его усердия… Глаза, огромные, совиные, неестественно округлившиеся после какой-то болезни, глядели на Сомова, будто два карманных фонарика с истощенными элементами питания.

— Я слушаю вас, Дмитрий Сергеевич.

Наконец, он собрался с духом.

— Пэ-эм 6678?

Где-то позади прозрачного днища мэйнардовых глаз протухшие элементы питания моментально заменили новыми.

— Я!

— Последнее предупреждение.

Комендант закрыл лицо руками. Что там, за бугристой сетью вен, — гнев? горе? ужас? помешательство? Сомов счел свою миссию завершенной. Дмитрий немного помедлил и направился к выходу. За шаг до свободы он словно бы отведал бича.

— Стоять!

Невозможно было не подчиниться такому голосу. Какой он там старик, этот проклятый комендант! Подобный голос не мог принадлежать старику. Или он последнее, что осталось у Мэйнарда?

— Сядь.

Сомов опять покорился. Ему сделалось страшно. Он опасался скандала, шума, любой нелепости. Но гораздо больше он боялся Падмы. Тот ясно сказал: «Больше — ни звука». Следовательно, все сказанное здесь и сейчас, вне зависимости от содержания, будет нарушением инструкции…

— Значит, черная метка? Давно жду.

А может, просто подняться и уйти? За спиной у него Братство, величайшая сила на планете, а он опасается какой-то ерунды… Однако сомовские колени совершенно не хотели распрямляться. Его воля была как будто парализована. Между тем, комендант рассматривал гостя из Москвы с презрительной усмешкой.

— Все-таки наше поколение было иным. Вас вышколили. Вы уже все — плоскость. Мы хотя бы думать не опасались.

Сомов молчал. Ни звука.

— Сколько там у тебя цифр в коде? Девять? Держу пари, девять или, в крайнем случае, восемь.

Восемь их было, восемь, но зачем это понадобилось Мэйнарду? Ни звука!!

— А у меня всего четыре. И я сижу во Владыкой забытом Зарайске, понимаешь?

Сомов не понимал и не жаждал заняться анализом.

— Вам хоть сообщают, какой смысл в этом коде? По глазам вижу — нет.

Мэйнард откинулся на спинку кресла и нарочито медленно, выдерживая характер, закурил. Курил он трубку, и табак, перегорая, источал аромат кофе.

— Ты можешь молчать. И ничего не бойся. Не бойся. Вреда я тебе не причиню, шума не будет. Не трясись как шавка, я сказал! Прочисть уши и послушай меня, никто тебя за это не накажет. Особенно, если будешь держать язык за зубами… Ты слушаешь? О да, ты слушаешь, конечно.

Комендант пыхнул куревом и переменил позу.

— Я мертвый волк, если ты до сих пор еще не понял. И мне уже не подняться к вершине. Когда-нибудь ты поймешь, до какой степени этот факт способен отравлять настроение мужчине…

«Положим, и сейчас понимаю».

— Однажды я понял: забраться выше мне просто не дадут. Как минимум, надо перестать быть человеком, а я привязан кое к чему… И тогда я принялся размышлять: быть может, имеет смысл путь в обратную сторону? Ухватываешь идею?

Сомов с трудом разрешил себе — понять.

— Вижу, ты не глуп. Так вот, я успел повернуть и сделал всего несколько шагов… Теперь мне конец, долго уже не протяну. Но одно я выяснил совершенно точно: смысл есть. Не могу до конца разобрать… одно ясно, — НЕЧТО существует. Так. Кажется я тебя переоценил.

«Что — нечто? Смысл дороги в обратную сторону?»

— Сам додумаешься. А не додумаешься, так и черт с тобой. Я хочу, чтобы кто-нибудь знал об этом. Не желаю исчезнуть бесследно. Ты, конечно, колода, но твой мозг сохранит хоть что-то, хоть самую малость.

«Сам колода».

— Обиднее всего убивать собственную молодость. Мы полагали: строится нечто грандиозное, потрясающее, грозное на вид, но безотказно управляемое человеческим разумом… Мы считали себя титанами. Каждый был почти Прометеем и уж никак не меньше Атланта.

«Да кто это?»

— Ты представить себе не можешь те блистательные умы, которые… Впрочем, ты и на самом деле не сможешь себе представить.

«Мертвый волк!»

— Впоследствии оказалось: общее здание управляется не совсем тем, о чем мы думали.

«Вам просто не хотелось уметь бояться, гордые балбесы».

— В сущности, мне нетрудно убить ради власти, но власть без цели действует на меня удручающее. Еще того хуже, когда цель ставится не тобой, а перед тобой, и она совсем не то, ради чего ты так старался.

«Убить!?»

— Я до сих пор не могу определить, до какой точки следует вернуться. Где еще сохранилась чистота и правильность? Откуда начинается фундаментальное искажение? В целом система выглядит логично, нигде в процессе реализации нет логических сбоев… Но ведь в конечном итоге получилась логика паранойи! Неужели мне следует перелистнуть всю жизнь до титульного листа? Не верю.

«О чем это он — „логика паранойи“? Мир, в котором я живу?»

— Не буду рассказывать тебе обо всем. Не поймешь. Только о самых последних делах. Слушай внимательно. Когда меня сослали в Зарайск, я предполагал тихо досидеть до полной утраты боеспособности, мыслить, предаваться раскаянию, искать ошибку… Словом, заниматься ерундой. Черта с два. Зарайский дистрикт на протяжении трех лет объявлялся «дежурным». Не знаешь? В «дежурный» год сюда с половины агломерации свозят социально безответственных. Добавилось двести тысяч новеньких. А всего было триста пятьдесят тысяч. И лимит продраздачи — на триста пятьдесят тысяч ртов. У них там, в общинах, есть, конечно, костяные плуги, бороны из суковатых веток… Но урожаи — курам на смех. Любой металл ценится, как золото в старину. Особенно уважают медь: ее легче перековывать. Мы добавляем тютелька в тютельку столько, чтоб сельские не передохли. Как думаешь, какой сейчас лимит в дистрикте?

«Лучше б ты сам сказал, без выкрутасов».

— На триста пятьдесят тысяч едоков. Как раньше, как всегда. Я год назад не выдержал, превысил лимит. Они там, за разделительной полосой, скотину давно сожрали, за траву принялись. И трупы закапывать перестали, уже не хватало сил. Через границу дистрикта их не пускали. «Дабы не вызвать административной путаницы», — такая была формулировка. Никак забыть ее не могу. В общем, я не выдержал. Сошло. Потом опять превысил. Сошло. И еще раз — месяц назад, заметно перешиб планку… А завтра вновь нарушу, чтоб ты знал.

Мэйнард замолчал. Вдохнул кофейный дым. Потом принялся выбивать трубку прямо на пол.

— Все. Иди.

Сомов вышел, не прощаясь. Он дождался поезда на Москву, сел и только тогда перевел дух. Весь уикенд он отходил, словно мышца от судорожного напряжения.

Дмитрий долго колебался: следует ли доложить Падме о монологе коменданта? Сначала он был почти уверен — следует. Но в конце концов отказался от этой идеи. Во-первых, ему велено было говорить, а не слушать. А распоряжения выполнять надо не как лучше, а как надо. Во-вторых, Мэйнард подействовал на него гипнотически; какая сильная личность! Какая необычная, невиданная энергия! Комендант подарил Сомову ощущение причастности к великим делам мира сего. Будто легчайшее дуновение высоты коснулось его щек, невидимый ветер пошевелил волосы… Подобное сокровище стоило некоторого риска. И Сомов рискнул, не став ни с кем делиться своей тайной.

Вплоть до материализации двойника. Впрочем, тот и сам стоил не меньше джокера…

Глава 10

Милосердие

30 мая 2125 года.

Московский риджн, Чеховский дистрикт.

Виктор Сомов, 29 лет, и Дмитрий Сомов, 32 года.

— … Прости, брат… Нескоро ты меня увидишь. Если, конечно, увидишь. Не в этом месяце, и не в следующем, и не через два. Расстаемся надолго.

— Отчего же?

— Не могу. Нет, никак не могу…

— Витя, почему?

— Противно мне у вас тут. Как в могиле. И люди вокруг есть, но, выходит, они вроде мертвецов… Спят мертвым сном, а если просыпаются, то немногие и ненадолго. Ты, брат, не принимай на свой счет. Я же понимаю, жизнь у вас так устроена: все вы вроде бутылочных пробок, и каждый, кто сверху, имеет полное право вонзать в вас штопор. Вот и тебя продырявили. Какая грустная жизнь: ни любви, ни веры, ни надежды… одна сухая мудрость помногу и без закуски.

Тут «близнец» рассердился: лицо у него сделалось красным, прямо-таки пунцовым. Видно, как-то иначе надо было реагировать на его слова. А как тут иначе? Дрянь ведь какая несусветная. Лежат под чужим сапогом, целуют подошву и чувствуют себя счастливыми.

— Да что ты понял! — закричал на него двойник, — ты не понял ничего! Ты вообще ничего в нашей жизни понять не можешь! Терра твоя! Рай земной! У вас будто бы нет никакой социальной ответственности! Будто вы живете там все вольные, как волки в лесу! Чушь! Нонсенс! Тупость, серость, нелепость!

А Сомову и впрямь сделалось очень грустно. Смотреть на такое, слушать такое и не печалиться — невозможно.

— Знаешь, брат, есть у нас, конечно, и долг, и ответственность тоже есть… Но мы все вроде братьев друг другу… Или не братьев, может быть, а каких-нибудь дальних родственников. Одним словом, родня. Представь себе: весь планетоид — родня. Кроме женевцев, конечно. И как мы после этого будем друг другу смертно пакостить? Мы не можем. Специально не нафантазируешь… Конечно, есть уроды, уголовники или совсем безмозглые люди, но ведь они исключение. Нас там очень много. Одних русских больше миллиарда уже, плодимся нещадно… Во всей Российской империи столько не наберется, скоро не Россия Терре, а Терра России будет старшей сестрой. Но… пойми ты, как бы много нас не развелось, мы все — вроде очень большой семьи, а не куча отдельных людей. Латино или, скажем, поляки — тоже семьи. Семьи хороших соседей, с которыми мы ладим как сильные с сильными.

— Я не верю тебе. Ложь и глупость.

— Ну и не верь. Дела это не меняет.

— О, разум всемогущий! Наше общество приучилось жить в рамках жесткой иерархии, естественным образом подталкивающей наверх достойнейших. Так сказать, интеллектуальная меритократия. Почти идеальная конструкция. Почти утопия во плоти. И только в нижней части социальной лестницы происходит…

— …большой всепланетный крематорий.

— Как ты смеешь! Это ведь моя жизнь! Я во многом разделяю идеалы… э-э…

— …душегубства.

— Недомыслие! Невежество и недомыслие! Хорошо. Попробуем рассмотреть с точки зрения неразрешимых проблем демографии…

— Воняет.

— Что?!

— Воняет! — гаркнул Сомов. Вся его прежняя сонливость слетела.

Двойник на секунду растерялся, пожух, словно трава под палящим солнцем. Он даже как-то странно засопел… Плакать собирается или какая еще муха его укусила? Чертовщина! Но затем «близнец» как будто собрался, перегруппировал мысли и доводы. Вновь попытался перейти в наступление. На этот раз он взял тоном ниже:

— При всех перекосах системы сельские получают от общества весьма значительный комплекс…

— …похоронных услуг.

— Как об стену! Ты совсем не слушаешь меня! По сути, все, что для сельских делается, надо оценивать как своего рода милосердие.

— Господи, до чего же все тоскливо и глупо выходит… Милосердие и то — на веревочке: то под нос сунул, то отдернул.

— Ты это мне говоришь! Ты, вояка! Да я уверен, что у вас смертная казнь применяется массово! Как иначе может быть в тоталитарном мире, да еще и милитаристском! Это же азы! А у нас ее просто нет. У нас этим, ненужным, дают хоть как-то жить.

«Кричит он… Храбрости я ему подкинул с гулькин нос, да и та вся в дурь пошла».

— Напрасно ты воздух сотрясаешь… И у нас ее нет. Ни тайной, ни явной. И никогда смертной казни не было на Терре. Да и в России давно под запрет попала, — были на то свои соображения…

Не стал он объяснять двойнику, как это было. Еще бисера пометать перед кое-кем! Все равно не сумеет взять смысл. Просто не пожелает, как нашкодивший малец не желает слушать, в чем он виноват, и все отвергает — с первого до последнего слова. А ведь до чего красивая история… Государь император Даниил III при восшествии на престол, держал перед подданными речь. Среди прочего, он сообщил об отмене смертной казни, вновь, после долгого перерыва, начавшей применяться в 2023 году. Отмене — безо всяких исключений. И объяснил свои действия предельно просто: «Интересы государства и народа требуют сохранения смертной казни. Разнообразные опросы говорят о том, что 75 процентов россиян не желают расставаться с нею. Большинство общественных движений поддерживают ее, а многие требуют большей строгости. Не существует никаких основательных аргументов для отмены смертной казни, и здравый смысл требует даже не задумываться об этом. Но я своей монаршей волей уничтожаю это зло в пределах Российской империи, потому что Господь сказал: „Не убий“».

А «близнец» замолчал и сник. Когда-то, давным-давно, родители водили Виктора в зоосад земных видов. Очень их немного приспособилось к терранским условиям. Совсем недавно завезли чудо-птицу ворону, единственную на весь планетоид. Наверное, каждый десятый в Ольгиополе выкроил время, чтобы прийти и поглазеть на инопланетное диво. Птицы не водились на Терре, а изо всех земных прижилось лишь три или четыре вида… Ворона сидела, нахохлившись, косила круглой черной кнопочкой глаза на толпу зевак и делала вид, как будто ее никто и ничто здесь не интересует; тем более, она ни в ком не испытывает надобности. Было вороне, скорее всего, до крайности тоскливо. А ветер, никогда не утихающий в этих широтах Терры, бесстыдно ерошил ей перья, — как будто заглядывал под юбку. Так и двойник сейчас: нахохлился, будто старая продрогшая птица, а внутри у него варилась каша-малаша, которую Катенька поименовала бы дамским словосочетанием «смятение чувств».

Тогда Сомов подошел к нему, обнял по-мужицки крепко и сказал:

— Ты не грусти, Дима. Не могу я, уж больно мне тошно. Отойду — может, еще свидимся.

Сидит дерево-деревом.

— Хочешь, буду у тебя на Рождество? — и тут Виктор по унылому взгляду собеседника понял, что тот не понимает значение слова «Рождество».

— …В общем, через полгода. Между пятым и десятым января. Раньше вряд ли. Прости, омерзение такое, аж ознобом продирает. Прости, брат.

И двойник напоследок немножечко оттеплился:

— Ты… приходи. Как-нибудь. На твое Рождество, например…

— Я постараюсь.

* * *

Так не сработал «зарайский джокер».

…Тем временем два наблюдателя, пребывающие в весьма удаленной точке, продолжали свою неторопливую беседу.

— Вам, видимо, в ближайшем будущем придется искать другого напарника.

— Отчего же, по-моему мы неплохо работаем вместе…

— Не спорю. Но я чувствую себя настолько взвинченным! Вчера мой личный врач констатировал нервное истощение. Каждый раз, когда Ведущий и Ведомый рядом, мне кажется: вот-вот, еще чуть-чуть, и дело сделало… Провал! Опять провал! Помните, они беседовали про мировтворцев? Ну, что любому из них теоретически стоило бы оторвать голову?

— Помню.

— Я, наверное, потерял килограмм веса. Наша парочка разочаровывает меня. Ведущий… с такими настроениями… да… с такими настроениями он малопригоден для использования в наших целях. Как жаль, что мы не можем вмешаться в события! Как жаль! Как жаль, что мы умеем только открывать ворота перед Ведущими, а сами обречены оставаться наблюдателями…

— Э-э… может быть, подобное положение не столь уж трагично…

— И, знаете ли, меня все раздражает. Буквально все! Их нелепые сентенции, медлительность Ведомого, а особенно нелепый язык Ведущего… Отвратительный акцент! Я понимаю через слово.

— Батенька… Так ведь иначе и быть не могло. У них там — сто двадцать пятый год, а у нас здесь — сто пятьдесят восьмой… Язык не стоит на месте. К тому же для нас Ведущий, по большому счету, чужак. Чего ж вы хотели?

— Да знаю я, знаю, знаю! Хорошо кое-кому с темпераментом флегматика наблюдать из заоблачных высей метания холерика. Поймите, я не считаю правильным контролировать эмоции, подчинять их рассудку. Для меня мои чувства — ценность…

— Порой, глядя на вас, я с необыкновенной глубиной чувствую правоту наших предков, которые отказались от любого милитаризма в принципе, от любой полиции и от любой армии… Полагаю, холерики нашли бы способ использовать и то, и другое, отстаивая неприкосновенность своих эмоций.

— Вы желаете ссоры? Извольте, черт возьми, я как раз в настроении!

— О, нет. Простите, если я задел вас. И… у меня, кажется, есть чем вас порадовать. Надеюсь это несколько поубавит пищу для вашего раздражения. Итак, мы перестали быть резервом, запасным вариантом, номером шесть. Я поинтересовался ходом дел у других двоек. Так вот, Дэвис из сто тридцатого года сдал своего Ведущего-10 гражданской милиции…

— Уму непостижимо!

— Ромашов, то бишь 1-й, закатил истерику и выгнал двойника из дому. Он, видите, не хочет больше встречаться. Так что этот вариант тоже, наверное, можно считать отработанным. Если помните, Оганесян — 2-й, кажется, — отпал раньше…

— Да, еще на прошлой неделе. Э-э… перспективный вариант Уильямсона из девяносто седьмого года?

— Знал, что спросите. Ведущий-3 взят людьми Братства по дороге в Гвианский резерват. Не догадался моментально дать команду на обратный ход. Не знаю точно, какая муха его укусила, но тем, кто его брал, показалось, будто он пытается оказать сопротивление… Одним словом, он так и не пришел в сознание.

— Печально. Мы не думали, что будет… так.

— Элеонора Эспартеро, 5-я, больше не интересуется своей Ведомой. У нее личные проблемы, и это надолго.

— Выходит, наша двойка сейчас в фокусе внимания? Самая перспективная на данный момент?

— Единственная перспективная. Номера четыре, семь и восемь ни у кого не вызывают особой надежды. Девятый «завял» еще в самом начале.

— Что ж, я горжусь ответственностью, которая на нас теперь свалилась… Но до чего же странные люди! Психологи предсказывали гораздо более продуктивный результат альянса двойников.

— Вряд ли их можно назвать странными, если сравнивать с нами… Ради благородной, но несколько расплывчато сформулированной цели народ высказался за самоубийство двумя третями голосов против одной… Помните: триста два общинника против ста шестидесяти. Это ли не странно!

— Вы не смеете так говорить! В конце концов, мы с вами здесь ради…

— Ради того, чтобы выполнить общую волю. И мы ее выполним, если возможно… Но говорить я смею все, что пожелаю. Для меня мои мысли — ценность…

— Признайтесь, вы голосовали против! Для вас высокое стремление духа — пустой звук!

— Право, это гораздо хуже и опаснее, чем пустой звук. Но я голосовал за…

— А?

— Боже, какое у вас сейчас лицо… Я голосовал за в надежде на естественный ход вещей. Мы сделаем все возможное, не получим искомого, но наверняка избавимся от массового комплекса, будто все мы, потомки ушедших, предатели и отщепенцы.

— Логика труса.

— Логика здравомыслящего человека. Кроме того, мы получим бесценные сведения… Вот, хотя бы точка расхождения! Послушайте-ка. Ведущий и Ведомый сошлись на выборах 2024 года. Но ведь было какое-то событие раньше, возможно, намного раньше, оно-то и привело к моменту бифуркации на выборах… Я поискал… не могу с уверенностью сказать… Возможно, 1999 год, а возможно, 2002-й. Самое позднее — 2003-й, дальше ветвление очевидно…

— Коллега! Занимаетесь чепухой.