Полдень сегодняшней ночи Володихин Дмитрий
– Добрый? Ты сегодня такой добряк! Не будешь стрелять? И ты хочешь, чтобы я тебе поверил?
Поддается, мерзавец. Хлипкий пошел клиент… Вот при государе императоре Александре Павловиче под Вязьмой как-то ликвидировали банду Двести Шестьдесят Восьмого. Дело для мага было безнадежное, но дрался до конца. Потому что дурак. Война идет столько тысяч лет, а он решил выпендриться… Ну что, выбили, конечно, со всеми бойцами. Этот, видимо, умнее.
– Бог видит, я не лгу.
– Что мне твой Бог!
– Ты же знаешь нас, Колокольчик. Не задирайся попусту. Ты знаешь, если кто-то из нас обещал, не обманет.
Расстояние до него – метров сто. Глотка уже разболелась, так-то вот орать. Мирные, т-твою распротак, переговоры.
– Воевода! Давно хотел тебя спросить. Ты ведь воин до мозга костей, ты несущий смерть. Ты – такой же, как мы. Почему ты не с нами, почему ты против нас? Иди к нам, ты поднимешься высоко…
Можно было и не отвечать. Мошенничает Февда. Но и задело его что-то, не стал бы просто так болтать в ста метрах от Лезвия.
– Мы разное, Колокольчик.
– Мы оба не отсюда, воевода. И мы оба тьма. Мы оба инструменты для разрушения, воевода. Скольких ты убил, тебе кошмары по ночам не снятся?
Боже, балаган какой.
– Колокольчик, мы разное. Мы все – то, кому мы служим.
– Коряво изъясняешься, воевода. Впрочем, как все вы, крестовики. Не уважаете филологию. Не кому, а чему.
– Может и коряво. Но только все равно – кому. Еще раз для самых непонятливых: мы – то, кому мы служим. Не свет и не тьма. Не разрушение и не созидание. Мы плоть войны, и больше ничего.
– Я вижу, ты уперся…
В этот миг на краю поляны три сосенки, выпростав корни из земли, одна за другой взмыли в небо деревянными ракетами… Только бы Павел не начал стрелять. Перебьет бесей, и придется до конца перемогаться с Пятидесятым. Стыдно ему станет: потерял лицо, сопливый мальчишка выбил его бойцов, а он – ничего. Тоже захочет выбить кого-нибудь, а от дружины и так остались крохи… Еще двоих терять – лишнее. Прямо скажем.
Но Мечников сидел тихо. Зажал нервы в кулак.
– Все, Колокольчик. – крикнул Бойков. – Обойдемся без лирики. Если чего не понял, к политмагам вашим обратись. Разъяснят наглядно. Теперь уходи.
Троекратный грохот и треск. Сосенки приземлились где-то в отдалении.
– Ладно, воевода. Уговорил. Мортян, эй вы там, ко мне! Живо.
Беси собрались вокруг старшего офицера. Тот сложил перед собой руки в каком-то странном, молитвенном жесте, расставил ноги пошире и выгнулся назад, вставая на голову. Закружился по земле юлой, как заправский рэпер.
– Innaha ta-tae issae da issae me! Da issae me!
Миг, и лес сделался чист. Команда Зеленого Колокольчика исчезла во главе с неугомонным магом. Бойков позвал своих людей.
– Та-ак. Все, кончено дело. Минус три. Теперь в Москву. Слава Богу, без драки обошлось.
– Что там было с соснами? – поинтересовался Мечников.
– Ничего. Просто мы с ним боролись. От начала и до конца. Он грозил, потом разговоры разговаривал, а все пытался согнуть меня. Из равновесия вывести и согнуть. Да куда там…
– Не понимаю.
– Напряжение было между Колокольчиком и мной. Большое напряжение. Так что наша реальность не выдержала и устроила фейерверк из свежей древесины. Ясно?
– Да. Быстро же они ушли.
– Уйти из Срединного мира, как они его зовут, легко. Зато прийти до крайности сложно. До Конкордата вход был не сложнее выхода.
– Господи, да это… они же… толпами!
– Вот именно, что Господи.
С красной строки
20 июня, утро-полдень, конец и начало
Семь утра. Бойков вернулся от священника. Павел не тревожил его, но в приоткрытую дверь видел, как воевода сидит час и другой с застывшим лицом. Потом он сам позвал младшего витязя.
– Мы живем в центре ночи. В миг ее полдня. Возможно, нам предстоит умереть еще множество раз, прежде чем займется рассвет.
– Ты говорил мне, что телесной смерти бояться не стоит. И говорил так часто, что я уже свыкся с этим.
– Правильно я тебе говорил. Но есть еще одна смерть. Настоящая. Мы называем ее «распыл души». Технически очень просто. Коротенькая молитва – и небытие. При очень неблагоприятном раскладе человека можно заставить ее произнести. Господь не отказывает в этой просьбе никому. Никогда. С начала времен.
– Душа обращается в ничто?
– Да.
– Но это невозможно.
– Если вселенная создана из ничего, почему одна единственная душа не может вновь стать ничем?
– Так уже бывало?
– Бывало. И вот одна важная подробность: перед… растворением ты можешь просить у Него очень многое. Конечно, не настолько многое, чтобы изменился миропорядок. Но по масштабам скромного человеческого разумения – невероятно много.
Бойков достал трубку и завозился с табаком. Не спеша раскурил, пыхнул, подышал табачными ароматами. Наконец, приступил к сути.
– Такая просьба – единственный способ убрать это из мира людей.
– Что он… оно собой представляет?
– Взбесившийся рубанок очень больших размеров. Инструмент. Биомеханическое создание со слабой сумеречной душой и в состоянии глубокого помешательства. На свете нет оружия, которым можно убить его. Да хотя бы ударить как следует. Сам главный оппонент с ним не справится…
– Но Творец-то…
– Да! Да. Только сам Творец. Только ему этот ходячий кошмар подвластен. Я молился. Я передавал отчаянную записку по инстанциям, и она дошла до самого верха… Ничего. Никакого результата. Тогда я понял, в чем дело. Наверное, Он хочет, чтобы кто-то пострадал за Него, чтобы кто-то отдал настоящую жизнь, исполняя Его волю…
Бойков взглянул в глаза младшему витязю. Ну, что спросишь? То, что надо, спросишь, или не чувствуешь? – такое читалось у него во взгляде.
– Почему именно ты?
Бойков удовлетворенно откинулся в кресле, трубочкой опять пыхнул. Его младшой не ошибся.
– А кто, Паша? – и опять смотрит оценивающе.
– Я.
– У тебя нет выбора. Ты не знаешь этой молитвы. А я не дам тебе ее слов.
– Все дело пострадает меньше, если уйду я.
– Закрой рот. Наше дело не зависит от потери одно двух или даже ста человек. И потом… я все обдумал и приготовил себя. А у тебя слова опережают осознание того, насколько жизнь драгоценна, до чего страшно ее потерять. Ты храбришься. И правильно. Совершенно правильно. Но такое дело нельзя решить за одно мгновение. Не успев как следует испугаться. За эти дни я прошел через… – тут он посмотрел на часы, -…в общем, через что надо, через то и прошел. Кончаем болтовню. Вопрос решен.
– Ты…
– Решен, я сказал. Соблюдай субординацию, Паша. У нас времени кот наплакал, так что закрой рот и раскрой уши. Пошире. Ты теперь воевода. Изволь принять дела. Час на все. Начали.
* * *
Воевода знал, что Завеса двигается к Москве со скоростью пешехода или чуть быстрее. Часа через три он окажется в пяти километрах от Москвы. Если, конечно, не обернется птицей и не покроет это расстояние за считанные минуты. Воевода не знал, но мог предполагать: его оппонента задерживает нечто серьезное. Нечто не дает ему суетиться. Действительно, причина задержки была серьезной и уважительной. Даже у слабой сумрачной души может быть сильное и твердое чувство собственного достоинства. Завеса чувствовал очень большой город. Очень сладкий город. Но воспитание не позволяло ему броситься на добычу по-дикарски, подобно голодному бродяге. Завеса бы не ощутил и пятой доли наслаждения от гибели новой Гоморры, явись он к ее стенам и башням с неподобающей суетливостью и в неподобающем облике. Только поэтому за туманным экраном неторопливо двигалось нечто, отдаленно напоминающее человека. Не птица, не олень, не колесница, а… что-то вроде человеческой фигуры. Правда, удвоенной в масштабах, непропорциональной, угловатой, с необычными верхними конечностями – то ли крылья, то ли клещи, то ли ожившие орудия мясницкого промысла… Ноги – вполне человеческие. Да и лицо. Н-да… лицо. Так любили срастаться воедино брови у жителей развратной страны Ханаан! Ныне и страны такой с лупой на карте не сыскать, а уж людей с такими бровями подавно не существует. Когда-то Завеса убил всех родственников существа с ханаанским лицом, да и сам бровастый едва спасся. Опасная была тварь, зато какое гордое, какое заносчивое имя – Ямму! С таким именем и в таком облике, пожалуй, не грех разрушать великие города…
Воевода не знал и не предполагал, что сверхсекретный Комитет, занимавшийся разработкой феномена Грибник, решил использовать последний свой козырь. В 12.15 по Завесе, если он не остановится, планировалось нанести удар ядерным оружием. Хотя бы и в двух шагах от Москвы. В конце концов, полумертвый город намного лучше мертвого…
* * *
…В десять утра Бойков закончил последние приготовления. На столе у пульта связи красовалось нечто, напоминающее приемник, собранный сельским радиолюбителем из разномастных деталей. И, конечно, не мог обойтись без провинциального шика: приладил посередине две лампочки, ровно мигающие – одна зеленым, а другая красным… К чему это он? Девчонкам на потеху? Откуда в уроженце славного города Зубцова, с юностью простившимся при каких-нибудь последних Рюриковичах, такая любовь к электричеству? Чай, не инженер Красин!
Воевода сказал, улыбаясь:
– Ты знаешь, я всегда мечтал о славе, о том, чтобы стар и млад любовались моими подвигами. Мне всегда хотелось, чтобы женщины смотрели мне вслед и перешептывались между собой: вот, герой прошел. Если погибнуть – то на миру, на глазах у народа. Видишь, получилось иначе. Четыреста лет я воюю по подворотням. Возможно, кто-нибудь помнит меня, знает, в новых пособиях по тактике я два раза видел собственное имя. Но, в общем, по правде сказать, никто меня не знает. Да, никто меня не знает. В 905-м Андрей делал мне операцию без наркоза, я не хотел быть выбитым, а ничего обезболивающего поблизости не было. Ты не представляешь, до чего это больно. Я ревел, как ребенок, меня трясло потом часа два… И все забыли, все забыли про ту операцию, никому она сейчас не нужна, один только Андрей там, вдалеке, наверное, вспоминает. А может, и он забыл, потому что в его памяти века так и топчутся, яблоку негде упасть…
– Он не забыл.
– Не важно, забыл он или нет. Важно было исполнить свой долг. Я доволен. Послушай, Паша, помоги мне совершить один маленький грех, пожалуйста. Я не могу никого взять с собой, но…
Бойков никак не решался выговорить. Стыдился? Все еще не мог помирить себя с тем, что ему больше не ходить по этой земле? Наконец, продолжил:
– Я сойдут на нет в какой-нибудь придорожное канаве у номерного шоссе. Тела в таких случаях не остается, хоронить нечего. Мне, Господи прости, чудовищно обидно: никто не будет знать и видеть, когда меня не станет. Вот, посмотри сюда… – он показал на «приемник», – эта лампочка (дотронулся до зеленой) – я, а та (дотронулся до красной) – он. Если у меня все получится, погаснут обе. Если нет, только зеленая. Примерно через час или чуть меньше.
– Ты улыбаешься? Почему ты улыбаешься?
– Кажется, я додумался до одной важной вещи. Или дочувствовался. По всем правилам и законам я исчезну навсегда, ничто не останется от меня, душа сгорит. Так?
– Так.
– Но Он выше всех законов. Он – любовь. И, значит, Он меня вытащит. Я погибну, сгину, уйду в небытие. Но я останусь жив, уцелею, вернусь. Я не знаю как. Я не вижу способа сочетать несочетаемое. Умереть – и выжить, как это возможно одновременно? Невозможно. Но, наверное, существует высшая непостижимая логика, где все возможно… Ведь Он выше всех законов. Вот я и улыбаюсь.
– Ты… ты, воевода… знаешь, Бойков, ты очень хороший человек.
– Хотелось бы надеяться.
– Это правда.
– Все, прощай. Не хочу задерживаться…
Четверть одиннадцатого он покинул базу «Айсберг-2». Мечников сел за стол и глаз не спускал с «передатчика». Уходили минуты, тянулась тоска ожидания. Воевода мог с ним связаться, но, видимо, в этом не было смысла… О! Зеленая лампочка потускнела и перестала мигать. Свет ее едва видно. Значит, жизнь уходит из воеводы полноводными струями. Значит, он проиграл. Вот вся зелень собралась в одну тонкую гаснущую искорку. Нитка света затрепетала, как мотылек трепещет крылышками, уже обожженными пламенем… Исчезла.
В тот же миг, разом, безо всяких прелюдий, погасла и красная лампочка. Завеса покинул Срединный мир.
Все-таки победа. Победа! Бойков добился своего.
Минус четыре. На часах стоял полдень.
«Знаешь, Бойков, ты очень хороший человек…» – «Хотелось бы надеяться…» – «Это правда.» – «Все, прощай. Не хочу задерживаться…»
Возможно, он вернется через пятнадцать лет. Возможно. Вернется и займет свой терновый престол. Но прежде минет пятнадцать долгих лет, а может и все двадцать, Бог весть… Сегодня надо собрать дружину, поговорить с людьми, связаться с соседями. Плоть войны должна жить.
Шесть… пять… четыре… три… два… один… пошел!
Москва, 1999-2000
Читать бесплатно другие книги:
