Империя Четырех Сторон Цаплиенко Андрей

– Насколько много? – спросил Вадим.

– Очень много. Несколько десятков тысяч. Но настоящий, незаметный «Светлый путь» смог определить всех «невидимых». Во всяком случае, тех, чья задача была снова найти Пайкикин. А теперь о тебе… Когда стало ясно, что боевая организация «Светлого пути» перестала быть нужной, меня отправили к вам, в Киев, чтобы я нашел потомков человека-ягуара. Этот персонаж – полулегендарный воин, в руках которого ключ от Пайкикин. Как выглядит этот ключ, никто не знает. У нас был специалист, который занимался историей связей между Европой и Южной Америкой. Так вот, он обнаружил в варшавских архивах сведения о неком странном воине нетипичной наружности, который присоединился к запорожским казакам, служившим наемниками в войске герцога Бургундского. У него были раскосые глаза – что, впрочем, в ваших местах иногда встречается, – широкие скулы, и крючковатый нос. И очень смуглая кожа. Я, кажется, себя описал, правда? – засмеялся Норман.

Его рассказ продолжался:

– Говорят, что этот странный воин, будучи весьма пожилым человеком, дрался так искусно и необычно, что его новые товарищи по оружию брали у него уроки рукопашного боя. И платили ему за это деньги, сделав его небедным человеком. Мы догадались, что этот воин ушел в украинские степи вместе с казаками. А потом к вам отправили и меня. Это было почти безнадежно, но я нашел след того воина. И смог проследить, как сложилась жизнь у его потомков. Вот здесь, в компьютере, у меня сохранилось что-то вроде генеалогического древа. Давай-ка включим, Вадим, и посмотрим.

Норман смахнул пыль с клавиатуры и оживил свой допотопный компьютер. Тот неохотно просыпался. Его полупроводниковые внутренности долго и недовольно ворчали и трещали. Наконец выпуклый коричневый экран зашипел, и по нему рассыпался белый снег. А еще через минуту снег превратился в синий фон, на котором рассыпались DOSовские буквы.

Приговаривая: «Сейчас найдем», Норман открыл одну из папок, и на экран выползла схема. Деревом тут и не пахло. Какие-то квадратики, кружочки, черточки, написанные от руки имена. На испанском.

– Как ты затащил сюда все это? – спросил Вадим, пока Норман настраивал компьютер.

– О, это не я, – улыбнулся тот. – Думаю, эту технику затащили сюда люди «Светлого пути», лет двадцать назад. Но точных сведений на этот счет у меня нет.

– Тогда зачем тебе все это? Чтобы рисовать генеалогические деревья? Как-то не очень эффективно, дружище, – покачал головой Вадим.

– Очень. Без компьютера я не смог бы вычислить очень важные параметры этого храма.

И Норман отвлекся от истории, перейдя к технике:

– Здесь есть не только компьютер, но и специальный сканнер. Он сканирует внутреннюю поверхность храма, разбивая ее на миллион точек. Любые выпуклости, впадины, округлости и отверстия отражаются в специальной программе для создания трехмерной модели храма. Аппарат не очень современный, в Голливуд его не возьмут. Но и не надо. Мне важна предельная точность данных, и с этим сканнер справляется. А вот для чего мне все это нужно, я тебе скажу позже, после того, как ты взглянешь на экран. Ну как?

Документ, копию которого разглядывал Вадим, был написан от руки. Он хорошо знал почерк своего друга, поэтому быстро понял – генеалогическое древо составлял не только Норман. Были на нем и записи, сделанные рукой, по крайней мере, еще одного человека.

В записях можно было запутаться. Имена, вписанные в кружки и прямоугольники, соединялись неровными линиями, которые часто пересекались между собой, образуя нечто наподобие паутины. Прослеживая связи между индейскими, испанскими и французскими именами, можно было запутаться и сойти с ума. Но Вадима интересовало только то, что написано в самом верху документа. Клавишей со стрелочкой он поднимал курсор все выше. Вот на странице начали появляться имена, похожие на польские, русские и украинские. Курсор полз все выше и выше. Вадим увидел имя своего деда в испанской транскрипции. Затем отца. А от отца линия вела…

Он не удержался и ахнул.

– Да, это так, – сказал Норман. – Ты потомок человека-ягуара. Случайности не случайны. Поэтому ты здесь.

Свыкнуться с этой мыслью было непросто. Пожалуй, что и невозможно. Он, человек с украинской фамилией, чьи родственники живут в небогатом днепровском селе, потомок людей, никогда не подвергавших сомнению свое происхождение, ведет свой род от тех, кто строил этот город? Глупость. Феерическая глупость.

А может, он сошел с ума, и все это ему снится? Может, и этот город, и путь к нему лишь видение, вызванное жарой и дегидрацией организма, и на самом деле он все еще в пустыне, обезвоженный и беспомощный? И разговаривает он с человеком, которого не существует вообще, лишь в своем больном воображении? Какой нормальный мозг выдержит столько информации, сколько он получил за последние несколько часов?

Легенда гласит, что Пайтити был построен инкским божеством Инкари. В описаниях говорилось, что город был очень красив и богат, его дома и улицы украшали статуи из золота и драгоценных камней. Согласно преданиям, в его стенах хранилась большая часть сокровищ инков

– Трудно поверить, понимаю, – заметил спокойно Норман, – но это так и есть. Тебя должны были искать «невидимые», Вадим.

– Для чего? – тихим голосом спросил украинец.

– Для того, чтобы принести в жертву. Но сначала ты должен был сказать им, где находится ключ.

– Какой ключ?

– Ключ в тайник. В этот тайник.

И тут Вадима осенило.

– Погоди, Норман. Так и ты не знаешь, как добраться до сокровищ Тавантинсуйу?

Норман кивнул головой:

– Конечно нет. Мы знаем, где находится тайник. И «невидимые», возможно, знают. Они ищут ключ. И мы ищем ключ. Единственный человек, который может знать, где он находится, это ты.

– Но я не знаю ничего ни о каком ключе! – воскликнул Вадим.

– Я понимаю, – вздохнул Норман. – Но давай подождем несколько дней, и я покажу тебе кое-что.

И он заглянул в компьютер, чтобы свернуть документ, а заодно и свериться с кое-какими данными.

– Да, все точно. Завтра есть шанс. А сегодня давай спать, Вадим.

Спальные мешки лежали тут же. Отход ко сну не занимал много времени. Норман заснул быстро. Вадим долго не мог закрыть глаза. Думал обо всем, что услышал от профессора истории. Потом провалился в сон, внезапно и болезненно. Ему снилась река, широкая и не такая бурная, как та, на которой стоял Пайтити. Она была необозримо широка. Вадим стоял на одном берегу и не видел противоположного. Мимо него проплывали стволы тропических деревьев, упавшие в воду. На некоторых сидели красивые птицы, весело переговаривавшиеся на своем птичьем языке друг с другом. Внезапно один из стволов превратился в золотой плот. А птицы обернулись людьми. И он узнал их. На плоту стояли Сэм Уильямс и Кирстин. Они, обнявшись, глядели в его сторону и махали руками. Вадим закричал им: «Причаливайте!» Но те показали на свои уши, мол, не слышим тебя. Вадим крикнул еще громче. Сэм и Кирсти отрицательно покрутили головами и позвали кого-то, кто стоял за их спинами. И Вадим узнал в этом третьем полицейского комиссара из Санта-Крус-де-ла-Сьерра. Это был Себастьян Эспиноза. Он грустно смотрел на Вадима, а в его руках был какой-то тяжелый блестящий предмет продолговатой формы. «Эй, Себастьян, плывите сюда, ко мне!» – как клич, как зов отчаяния, вырвалось у Вадима из глубины легких. Себастьян услышал его и покачал головой. Отрицательно и грустно. Плот уходил все дальше. Вдруг Вадим увидел бородатых людей в рваных камзолах и сшитых вручную высоких сапогах. Их было двое. Они, пригибаясь, пробирались к берегу и на ходу готовили свои длинные мушкеты к стрельбе. Да, это были мушкеты, с кремниевыми замками и резными прикладами. «Себастьян, уходите от берега, уходите!» – завопил Вадим и побежал наперерез вооруженным бородачам. Но поздно! Они уже выстрелили. Вздрогнул лес. С мокрых бревен взлетели вверх стаи птиц. Наступила тишина. Вадим со страхом повернул голову в сторону плота. Он боялся, что увидит нечто ужасное. Но на плоту по-прежнему стояли трое. Только перед Сэмом и Кирсти, неподвижно и грозно, смотрел на берег уже не Себастьян. Его лицо превратилось в злобную гримасу, а потом приобрело карикатурные черты дикого животного. Но это длилось всего лишь секунды. И когда к человеку вернулось его человеческое обличье, Вадим рассмотрел, что это не Себастьян, а старый индейский вождь, с широкими скулами, кривым носом и узкими внимательными глазами, похожий на Нормана. Бородачи прекратили стрелять. Плот уходил вдаль. Вадим смотрел на него до тех пор, пока он не превратился в маленькую бледно-голубую точку на горизонте. А потом было пробуждение.

Рассвет еще не настал. Норман сладко посапывал в соседнем спальном мешке. Его кривой нос жизнеутверждающе торчал из мягких складок спальника. И этот оптимизм вывел Вадима из себя. Он выскользнул из своего мешка, подскочил к Норману и сомкнул руки на его шее. Индеец захрипел.

– Ты сволочь! – крикнул Вадим. – Ты живешь и здравствуешь, а их больше нет. Я тебя отправлю к ним! Или отправлюсь к ним сам!

Норман не сопротивлялся. Он хрипел и лихорадочно делал руками знаки. «Погоди душить! Сначала послушай», – догадался Вадим. Он ослабил железный хват. Норман перевел дыхание, потер шею и на четвереньках выбрался из спального мешка.

– Да живы они, живы, – хрипло сказал он, сплевывая слюни с кровавыми разводами. – Они живы, Вадим, и разыскивают тебя. С вертолетами, рейнджерами и прочей бесполезной ерундой. Но кому это нужно здесь, в Амазонии? Они тебя не найдут. Эти непроходимые леса открываются только тем, кто их знает. А для тех, кто с ними незнаком, Амазония – это другой мир и другая реальность. И ты в ней находишься. Дай мне руку! Идем подышим воздухом.

Вадим протянул руку Норману и помог ему подняться. Они вышли из храма и сели на каменных ступеньках. Ночь выдалась безоблачная, нежная и равнодушная. Звезды мерцали весело, как наевшиеся светлячки. Огненным шарам в бесконечной Вселенной было все равно, в какой реальности светить.

Норман сказал:

– Те, кто отправил меня сюда, приказали мне очистить купол храма от грязи и растений. Это было непросто, особенно в одиночку. Пока ты шел сюда, я работал, как проигранный в карты раб. Для чего я это делал, не знаю. Вернее не знал. Теперь все изменилось. Я нашел несколько отверстий в куполе, закрытых неплохо обработанным горным хрусталем. И это тоже имеет отношение к сокровищам Великого Инки. Я в этом уверен. И завтра я докажу тебе это.

– Я не требую никаких доказательств, Норман. Ты мне не враг. Но и другом я больше не могу тебя назвать. Самое страшное, что могло случиться со мной, уже случилось, – вздохнул украинец.

– Скажи, а разве тебе неинтересно, зачем нам, людям «Светлого пути», это золото? – спросил Норман.

– Нет, – ответил Вадим.

– Тогда расскажу, – улыбнулся индеец, и это прозвучало почти совсем, как в прошлой жизни, за столом кафе в боливийском Санта-Крус.

– У вас есть много ученых, которые говорят, что вы давно уже не живете в мире демократического капитализма. Они считают, что миром правит небольшая группа баснословно богатых и влиятельных людей, человек около ста. Именно они управляют мировой экономикой, вершат судьбы людей, именно они решают, когда и в какой части света будут происходить войны, революции и кризисы. Это правда, но только наполовину. Мир все еще развивается по законам и правилам свободной экономики, которые я все-таки, несмотря на «Светлый путь», поддерживаю и защищаю. А может быть, и благодаря ему. Но то, что хочет построить «золотая сотня», это мир без правил. Они будут контролировать все. Сейчас вы пользуетесь кредитными карточками, и это удобно. Через десять лет вам всем, безо всяких исключений, встроят электронные чипы, которые будут заменять карточки. Не будет денег, торговля приобретет уродливые формы. В магазинах не будет касс. Специальные устройства будут считывать данные с ваших чипов, встроенных в мозг, и списывать с них кредитные единицы. Условные деньги. Выглядит как коммунизм, описанный вашими любимыми Лениным… Сталиным… И не спорь со мной, просто дослушай. Любого инакомыслящего, любого бунтаря или диссидента можно будет обречь на голод, просто отключив его карточку от банка. Никаких социальных лифтов. Родился в семье служащих – будешь служить до конца дней. Твой отец солдат – значит, быть и тебе под ружьем. И так далее. Вместо всего широкого спектра искусств останутся два важнейшие – кино и цирк. И свободный доступ к порносайтам повсеместно. Но все, кто сеет прекрасное, доброе, вечное, будут бросать зерна в мертвую почву. Зато будет возможна полная реализация индивидуумов в том социальном коридоре, в который их определят по происхождению. Работа освобождает… Этот мир без альтернативы уже близок. Но он еще не настал. Для того, чтобы это случилось, сотня избранных разработала план. Согласно этому плану, в течение очень короткого времени, почти одновременно, должен произойти обвал на ключевых биржах планеты. Те предприятия, которые функционируют в логике свободной экономики, станут банкротами. Избранные скупят их. Национальная валюта большинства стран превратится в бумагу чуть дороже туалетной. Но правителям дадут понять, что они смогут удержаться у власти, если будут продолжать брать кредиты. На этот раз золотом. Однако экономическая пропасть – самая глубокая: в нее можно падать бесконечно. И бесконечно спасаться кредитами. То есть в один прекрасный момент золотой запас ключевых экономик мира станет собственностью «золотой сотни». Вот и оправдают они свое название. А дальше полшага до чипов в мозгу. Дело техники…

– Так вот для чего им нужно золото?

– Да уж, для такой цели выкупа Атауальпы маловато. Именно поэтому «невидимые» снова разыскивают тайник. Они, знаешь ли, идеальные воины. Верные хозяину, как никто другой.

Вадим вспомнил фотографию индейца в облачении вождя и с булавой в руках. А еще в памяти всплыл образ человека, разделавшего Себастьяна на капоте оранжевого автомобиля. Он еще раз рассказал об этом Норману, не забыв при этом указать на необычное сходство.

– Скажи мне, Норман, кто это был?

Норман немного помолчал и потом нехотя сказал:

– На фото был мой дед. Помнишь, я рассказал тебе о священнике, кураторе семинарии, и его студенте? Студент не мог принять духовный сан. Мне кажется, совесть остановила грешника на пороге еще большего греха. Совесть это предохранитель, который не дает душе перегреться страстями. Студент – это мой брат. Именно его ты видел в пустыне. Не надев черный клобук, он стал «невидимым». У него не было выбора, если он хотел остаться верным традициям своего рода.

Норман поднял голову и посмотрел на звезды. Вадиму показалось, что он заметил влажный блеск в его глазах. Или это так причудливо отражался небесный свет?

– А я пошел по другому пути, – сказал Норман, продолжая глядеть на звезды. – Возможно, он не самый лучший. Но он светлый. А завтра, если небо подарит нам немного удачи и хорошей погоды, я покажу тебе кое-что более интересное, чем древний долгострой.

Утром Вадим встал довольно поздно. Солнце уже заглянуло в дверь храма и бросило на пол у входа золотой теплый квадрат света.

– Вставай, дружище! Пропустишь исторический момент!

Норман уже сидел за компьютером. Трещал старый системный блок, надрывался генератор, обдавая пространство выхлопными газами и парами несгоревшего бензина.

Вадим встал и стянул с ног плотный спальный мешок. Он подошел к Норману и заглянул через его плечо. На экране вращалась трехмерная модель храма. Вернее, моделью ее можно было назвать очень условно. Просто зеленые точки, соединенные линиями такого же цвета, давали представление о пропорциях внутреннего помещения строения, в котором они находились.

– Сегодня – или через год! – сказал Норман, посмотрев на цифры в нижней части экрана. – Иначе говоря: сегодня – или никогда!

– Never say fucking «never»! – вспомнил гонщик слова, которые так часто произносил этот американский грубиян Робби Горовиц. На этот раз никакой писк не понадобился: эти двое больше не нуждались в политкорректности.

– Что должно произойти? – спросил Вадим.

– В полдень увидишь. Вернее не в полдень, а в двенадцать ноль шесть. Я вычислил это время. Смотри на пол.

Время до полудня тянулось невозможно долго. Вадим сидел на полу в позе Будды, но, в отличие от Сиддхарты, внутри него бушевал нетерпеливый вихрь ожидания. Сощурив глаза, Норман с ленивым видом тыкал пальцем по клавишам компьютера. «А ведь он так и не ответил мне, кто и как притащил сюда этот металлолом», – эта логичная мысль успела промелькнуть в голове Вадима, но найти объяснение гонщик уже не успел. Полумрак, спрятавшийся под куполом, внезапно рассеялся. Сначала он разорвался на лоскуты тьмы, а потом и они растворились в лучах золота. И это золото дождем рухнуло на пол.

Золотой дождь обрушился на внутренности храма. Он лился сверху бесконечным потоком. Хотелось схватить ведро или корыто и поскорее подставить их под блестящие струи.

Вадим не удержался от крика. То ли восторг был в этом возгласе, то ли страх.

– Ага! Я же говорил тебе! – вопил Норман. Метис от радости плясал возле своего компьютера, выбрасывая коленца почище тех, которые исполняют мастера украинского гопака.

– Это точка золота! – кричал Норман. – И я нашел ее! Но торопись, дружище. У нас только десять минут.

– На что? – непонимающе уставился на него Вадим. – Чтобы превратить камень в золото?! Это всего лишь солнечный свет.

– Небесное золото – ключ к земному, логично?

– Логично, – согласился Вадим и встал в самый центр золотого дождя.

Сначала он почувствовал тепло и тяжесть, как будто этот солнечный свет имел ощутимый вес. Потом золотой блеск слегка ослепил его. Он видел окружающий мир в желтых тонах драгоценного металла. В какой-то момент ему подумалось, что никакого сокровища ему не нужно. И самое большое счастье – это стоять вот так в лучах великого светила и наслаждаться единственным мигом счастья, доступным земному человеку – почувствовать себя частью солнечного света, частью Вселенной, частью чего-то еще более великого и правильного, чем Вселенная. Слово, которое было в начале всего сущего, искало путь от души к сознанию. Но крик извне прервал поиск:

– Смотри! Думай! Нам нужен ключ!

Это кричал Норман.

– У нас есть десять минут!

Вадим прикрыл глаза и снова их открыл. Все вокруг сияло в золотом блеске. Но спустя мгновение Вадим сумел разглядеть белесые точки по периметру храма. Возможно, это были отражатели, ожившие в тот момент, когда на них попадал свет солнца. Возможно, и что-то другое. Но они горели белым светом, отличавшимся от золота искусственного дождя. Вадим бросился было к ним, но как только он вышел из золотой струи, точки исчезли. Он тут же снова встал под центром купола.

– Быстрее, Норман! Делай то, что я тебе скажу!

Норман прекратил танцевать и утвердительно кивнул головой.

– Иди прямо! – кричал Вадим. – Нет, левее! Еще левее! Вот так. Отлично! Что там, что видишь?

– Ничего не вижу. Просто стена.

– Стена? – орал Вадим. – А что в стене?

– Да ничего необычного. Ниша какая-то. Неглубокая.

– И что в ней?!

– Я же говорю, ничего! Пусто!

Вадим, не долго думая, направил его в другую сторону.

– Иди дальше! Налево. Вот так, по кругу. Что там?

– Снова стена, Вадим! И снова ниша.

– Глубокая?

– Сантиметров пятнадцать, не больше. И в диаметре двадцать. Пусто здесь.

– Иди дальше.

Норман послушался и вскоре обнаружил еще одну нишу, в форме ступенчатого креста инков. Она была не очень большой по ширине, неглубокой и – снова пустой.

– Не то! Снова не то! – срывался от бессилия Вадим и продолжал направлять Нормана туда, где был виден блеск белых огней. Еще один знак. Еще одно углубление, в которое могли поместиться от силы один-два кирпича. И больше ничегошеньки, кроме неглубокой пустоты.

Норман быстро, но подробно докладывал Вадиму о форме обнаруженных ниш. Треугольные, крестообразные, квадратные, даже овальные. За десять минут он прошелся по всем белым точкам, которые видны были с места, где стоял гонщик. А потом золотой дождь прекратился, и белые точки исчезли.

– Все, – сказал Норман. – Все.

– Что «все»?

– Все… это… зря!!! – рявкнул индеец и, схватив клавиатуру от компьютера, ударил ее о железный стол. Клавиши разлетелись в разные стороны, как конфетти на венецианском фестивале.

Вадим тоже хотел было разозлиться. Но что-то мешало ему излить свои эмоции. Видно, их забрала у него предыдущая ночь. Но это было хорошо: взамен страстей он приобрел возможность рассуждать хладнокровно.

– Точек было двенадцать… Так… Сколько было углублений, Норман?

– Тоже двенадцать?

– Можешь их подробно описать?

– Bueno. Две квадратные, двадцать на двадцать. Три треугольные. Четыре в форме креста. Эти чуть побольше, почти полметра в высоту, я так думаю. Если считать от основания. Одна круглая. Две овальные. Вернее, они такие, знаешь, почти овальные. Издалека. А на ощупь восьмиугольные. Порядок нужен? Можем пойти и пощупать…

– Погоди, – все, о чем говорил Норман, торопливый Вадим пытался описать с помощью разбитой клавиатуры на экране компьютера.

Ответ был где-то здесь, рядом.

Двенадцать ниш, двенадцать фигур. Квадрат, крест, круг, овал… Или восьмиугольник.

Ответ здесь.

Как в детском тесте на логику мышления. «Найди что-то лишнее в этом логическом ряду!» – так, кажется, он называется.

Если это восьмиугольник, то ответ очевиден. Ну разве нет?

– Скажи мне, Норман…

Вот он, момент истины!

– Скажи мне, Норман, ты помнишь, где круглая ниша?

– Кажется, да.

И Норман двинулся в сторону дальней стены. Украинец пошел вслед за ним. Стена стояла, погрузившись во мрак, который снова заполнил пространство под круглым куполом. Нишу в стене они нашли на ощупь. Камень был холодным и шероховатым. Впрочем, каким еще может быть грубый бут? Ладонь Вадима нащупала круглое углубление. «Идеально круглое!» – отметил про себя гонщик. Примерно два десятка сантиметров в диаметре и еще столько же в глубину. Что-то очень хорошо знакомое.

Он продолжал ощупывать внутреннюю поверхность и обнаружил, что она местами отлично отполирована. Но под пылью забвения его рука почувствовала шероховатые углубления во внутренней стенке. А в углублениях были выпуклости. Скрещенные гранитные линии. Тонкие и твердые. Они располагались внутри, по кругу. И рука вспомнила, как однажды наткнулась на эти знаки.

– Норман, это здесь!

Норман молчал. Лишь сердце индейца билось сильно и гулко в широкой груди.

– Норман, я нашел вход в сокровищницу. Он здесь.

– Так открывай скорее! – сказал напарник.

– Не могу, – вздохнул украинец. – Надо принести ключ.

Норман не понял своего друга. Разве не был ключом путеводный солнечный дождь, указавший им на тайник?

– А где он? Где он лежит?

– Дома, – просто ответил Вадим. – Дома.

Он знал, что теперь вернется домой. Только его родина сможет открыть хранилище самой большой тайны. Конкистадоры, бандейранты, «невидимые», «сендеристы», «золотая сотня» – все они искали не там. И он искал не там. Петлял, не доверяя карте, в то время, когда прямая оказалась самым коротким маршрутом из точки А в точку Б. Надо возвращаться.

– Скажи мне, Норман. Где-то здесь четыреста тонн золота. Или больше. Почему ты поверил в это?

Норман задумался. Ему захотелось быть откровенным с Вадимом. Но до конца он не мог себе позволить такую роскошь. Светлый путь иногда проходит через теневую сторону.

– Помнишь, Вадим, я говорил тебе о фотографии. Это был условный сигнал. Она исчезла. И я должен был исчезнуть, – довольно путано объяснял индеец. – На фотографии был изображен Пайтити. Пайкикин. Вот этот храм и этот зал… Освещенный золотым солнечным светом.

Вадим его не очень внимательно слушал и все твердил: – Домой, домой, домой…

А потом спросил Нормана как бы невзначай:

– А что вы, светлые, сделаете с золотом?

Но ответ у Нормана уже был готов:

– Отдадим слабым странам. Не сразу, конечно. По частям. Но безо всяких условий. Просто подарим. Чтобы разрушить монополию «золотой сотни». И свободный мир снова станет свободным.

– Вот так просто? А как же экономика? Слабые страны не всегда умеют зарабатывать, зато хорошо знают, как тратить. Но даже если вы, светлые, научите их работать, «золотая сотня» – или как там их? – не сдастся просто так. И мир погрузится в пучину войн, революций и путчей. Будет много крови. Стоит всемирное счастье кровавых рек?

Эти слова, похоже, задели Нормана за живое, и он взволнованно ответил:

– Стоит, Вадим. Это будет последний приступ мирового каннибализма. Но зато потом, пройдя через кровь, мы станем свободными и прекрасными. Теперь уже навсегда.

«Никогда не говори «навсегда», дружище», – мысленно ответил Норману украинец.

– Но, впрочем, – заметил индеец другим тоном, – хозяин ключа не я, и даже не те, кто меня сюда отправил, а ты. Судьба Империи Четырех Сторон в твоих руках, а не в моих.

«Домой… домой… домой», – стучало где-то внутри сердце. Оно было теплое и живое.

Эпилог. El epilogo

В Киеве было холодно. Мороз, кажется, решил испытать на выносливость обитателей лучшего из городов. Снег заваливал баррикадами выезды из дворов. Но баррикады возводили и сами люди. Зима была неспокойной. В воздухе витал запах горелой резины и чеснока. Так обычно пахнут перемены. Вернее, их ожидание.

На ступеньках музея догорал костер. Возле него грелись люди в черных бронежилетах, поверх одинаковой формы, и сферических шлемах, полностью закрывавших головы. На тыльной стороне каждого шлема с помощью трафарета был нанесен четырехзначный номер. «Словно армия клонов из «Звездных войн», точно!» – подумал Вадим, поднимаясь по лестнице. Один из «шлемов» окликнул его, но другой остановил товарища:

– Да брось ты! Не видишь, интеллигентный человек.

– Они, эти интеллигенты, самые опасные, – резонно заметил «шлем-1», но задерживать Вадима не стал.

Гонщик постучал в закопченную дверь, и она со скрипом открылась, ровно настолько, насколько продолговатое лицо директора могло выглянуть наружу, чтобы увидеть гостя. Потом дверь открылась еще немного.

– Это вы, Вадим? Заходите, пожалуйста.

Гонщик протиснулся внутрь через образовавшуюся щель.

– Идемте в мой кабинет. Надеюсь, вы ненадолго?

«Пока не получу то, что мне нужно, – сказал про себя Вадим, – а значит, надолго».

– У нас нет света. Обычно есть, но сейчас отключили. Генератор запускаем только в случае крайней нужды. Пока обошлось.

Директор вел Вадима в свой кабинет, освещая дорогу большим фонарем с длинной рукояткой. Таким обычно пользуются военные.

– Это и средство защиты, – сказал директор. – Если будут грабить, я одного-двух смогу покалечить, я думаю.

– А что, вас есть кому грабить? – удивился Вадим.

– Да есть тут такие, – проворчал директор. – Машины жгут, квартиры грабят. Под шумок. Может, и до музея доберутся.

– Многое в Киеве поменялось, – вздохнул гонщик.

– Многое, – грустно согласился директор.

Из окна его кабинета была видна баррикада, сложенная из мешков со льдом и почерневшего остова автобуса, закованного в ледяную броню. На крыше, несмотря на скользкий лед, танцевали двое молодых людей в мотоциклетных шлемах и бейсбольных наколенниках.

– Вас сначала разыскивали. Потом попрощались с вами. Потом стали забывать, – заговорил директор, разминая в руках дешевую сигарету. – Вот бы все удивились. Но в другое время. Сейчас не до вас, честно.

В кабинете пахло кислым пивом и табаком. «Унылый аромат», – подумал Вадим и решил, что уличный резиново-токсичный запах перемен куда веселее.

– Знаете, – перевел Вадим разговор на другую, более важную для него тему, – я хотел вам многое рассказать. И показать. Но все это будет совершенно лишним, если вы прочтете вот это. А я посижу здесь и подожду, пока вы закончите.

И он протянул директору записную книжку. Тот открыл ее. Где-то его взгляд задерживался, где-то пальцы пролистывали слипшиеся страницы с размытыми строчками.

– Вот отсюда, пожалуйста.

Сверху страницы, аккуратно посередине, директор музея прочитал: «Империя Четырех Сторон». То, что было под этой надписью, вызвало любопытство ученого. И чем больше он читал, тем ярче становился огонь в его глазах.

Вадим смотрел на улицу и видел, как над баррикадой поднимается дым, а тяжелые серые щиты подвигаются все ближе и ближе к обледеневшим автобусам, и костер на ступеньках музея оказывается у них в глубоком тылу, костер, в который все подбрасывают и побрасывают дрова люди в шлемах. И он вспомнил, как видел похожий огонь в Варанаси, на Ступеньках Потерянной Серьги. Но тот костер горел, не затухая, три тысячи лет или около того, и всегда находилась рука, которая подбрасывала топлива в этот огонь. «Неужто этот будет гореть так же долго?» – ужалила его шальная мысль. Но Вадим отогнал ее. А тем временем директор закончил чтение. И поднял на Вадима изумленные глаза.

– Я бы мог сказать, что это сказка, – осторожно проговорил ученый, – если бы не видел вас перед собою. Скажите, вы уверены, что это ключ?

Вадим кивнул:

– Да, профессор, на сто процентов. Нет сомнений.

Профессор запустил пальцы в остатки некогда буйной шевелюры и замолчал. Но ненадолго.

– Я всегда верил в то, что наша земля особенная. Мы ключ к миру во всем мире, ключ к дверям, за которыми благоденствие всей планеты. Наша история полна случайностей, которые оказываются закономерностями. Ведь не зря – послушайте! – не зря то, что искали самые изощренные и самые авантюрные люди в истории цивилизации, находится здесь!

– Да, наверное, неслучайно, – согласился Вадим, наблюдая за маневрами серой шеренги щитов. Независимо от того, как закончится разговор с директором, ему нужно было выбираться из здания.

Они сидели и говорили всю ночь напролет. Пили чай. Вернее, чай пил Вадим, а директор пил выдохшееся пиво без газа, добавляя в него немного спирта. Но, как ни странно, алкоголь не брал старого ученого. Он спрашивал и спрашивал Вадима о его приключениях, и Вадиму было не очень приятно понять, что директора больше интересовало увиденное гонщиком, нежели пережитое. Уже под утро профессор сказал:

– Я отдам вам это.

Они спустились в хранилище. По дороге директор запустил генератор:

– Без электросигнала мы дверь не откроем.

Запах горелой резины чувствовался и в хранилище. Как видно, вентиляция вышла из строя. Профессор набрал на металлической двери код из двенадцати цифр и повернул огромных размеров вентиль. Дверь тихонько поддалась и больно ударила Вадима по ноге острым углом. В ней было несколько тяжелых тонн брони. Ученый и гонщик зашли внутрь хранилища.

– Однажды вы уже держали это в руках, – и профессор протянул Вадиму золотой предмет.

Как его правильно называть – булава, макана, часка-чуки, апикайкипу, – теперь Вадим не знал. Все остальное было так же знакомо, как и два с лишним года назад: и приятная тяжесть золота, и загадочные буквы древнего алфавита. И более новая, славянская, вязь, сделанная искусными мастерами украинских гетманов. Вадим внимательно ощупывал тяжелый шар на конце драгоценной маканы. Его стоило бы измерить, но Вадим и так знал, что булава идеально войдет в круглую нишу, которая ждет его в храме, спрятанном в густых лесах Амазонии.

– Я отдаю вам ее, Вадим, – немного пафосно, дребезжащим голосом сказал директор музея. – Вы этим сокровищем распорядитесь правильно. В любой момент нас могут ограбить, и сжечь все, что мы здесь храним. А если они найдут здесь булаву, то просто переплавят ее в слитки. Или продадут частным коллекционерам. Олигархам. Нуворишам. И тогда вы ее не найдете. Никто ее не найдет. Пожалуйста, еще минуточку, дайте-ка ее мне.

Вадим передал драгоценный предмет в руки профессора. Тот заботливо погладил желтое золото.

– Я буду счастлив, если она спасет человечество. Мы все страдаем от несправедливости. Мы каждый раз надеемся на справедливое завтра, но когда оно превращается в сегодня, то все повторяется. И мы вынуждены из двух зол выбирать меньшее. История повторяется, меняя жанр, – сначала трагедия, потом фарс. А потом снова трагедия. Хватит спектаклей! Идите и спасайте этот мир.

Старик быстро сунул булаву в руки Вадиму и отвернулся в сторону, стараясь, чтобы гонщик не увидел, что глаза у него на мокром месте. Из подвала вышли быстро.

– Послушайте, а нет ли у вас сумки? Любая сгодится.

Профессор, конечно, сумку нашел. Старую, спортивную, с жестким картонным дном, к которому прилипли хлебные крошки. Булаву положили в сумку, а сверху набросали газеты, журналы и несколько толстенных альбомов с репродукциями картин, благо, в кабинете директора стопками лежали старые книги.

– Ну, с Богом! – сказал профессор, перекрестив гостя.

Гонщик с сумкой на плече вышел через парадную дверь. Люди в форме все еще грелись у костра.

– Эй, ты, интеллигент! – окликнули они его. Вадим слегка напрягся, подумал, что будут проверять содержимое его сумки. Но все обернулось иначе.

– Ты вперед не иди, сейчас на баррикаде фейерверк начнется, мало никому не покажется. Давай левее, через переулок, там вторая линия стоит. Солдаты, призывники. Должны пропустить.

Вадим – хотя ему в этом случае нужно было сделать изрядный крюк, чтобы добраться до того места, где его ждали, – послушался совета. Сейчас нужно попытаться остаться неузнанным и незаметным. Срочники пропустили его, тоже не попросив показать содержимое сумки, которая, из-за своего потертого вида, довольно подозрительно болталась на плече прилично одетого человека. Кто знает, что у него на уме и что у него внутри сумки? Но, видно, холод, усталость и ранний час притупили их бдительность.

Его должны были ждать возле пешеходного моста через Днепр, на той стороне. Но на мосту он появился слишком рано. Под мостом, возле широкой лунки, в гигантских сапогах и жестком тулупе, который можно ставить в угол, сидел одинокий рыбак. Вадим остановился посередине моста, глядя на золоченые купола Лавры. Он так поступал зимой всякий раз, когда замерзал от холода. А так – глянешь на веселое золото маковок, и теплее становится на сердце. Золото лежало у него в сумке. Могущественное, древнее золото, полное силы. И он достал часка-чуки.

Сюда этот металл принес человек-ягуар. Его предок. Далекий, загадочный, нездешний. И в нем есть доля крови Ягуара. В какие тяжкие пустился этот предок, чтобы доставить булаву сюда? На какие ухищрения шел? Не дано это узнать никому. Даже Вадиму, хотя по закону крови он имеет право. Вадим смотрел на макану и пытался поймать отражение солнца. Но в отполированном золоте оружия видел только свое лицо, растянутое выпуклостями желтого шара. Он себе не нравился. Когда он оставался наедине с собой, он себе очень не нравился. Особенно сейчас.

Вот он сейчас пойдет к тем, кто ждет его, и отвезет этот предмет в Амазонию. И он откроет самый большой тайник в истории человечества. А что же дальше?

Норман говорил, что светлый путь идет параллельно с затемненной стороной. А кто может сказать, что сам Норман говорит правду? Он не видел ни одного «светлого», кроме Нормана. Зато он видел «невидимых». И о них Вадим тоже узнал от Нормана. Других источников информации у гонщика не было. А может, Норман и сам «невидимый», пробравшийся в стан «светлых»? А может, никаких «светлых» вообще не существует, ведь эти «сендеристы» устроили войну, в которой погибло семьдесят тысяч человек? У любого события, как видно, не две стороны, а больше. Может, три. А может, и четыре… «Может, может!!!» – и Вадим, устав размышлять, передразнил самого себя.

– Ка-а-роче, чувак, ты будешь менять мир к лучшему или нет? – спросил Вадим себя, выдыхая теплый пар. Дыхание затуманило гладкую поверхность маканы, и выпуклое отражение стало мутным.

Вадим перешел на остров и двинулся в сторону полыньи. Рыбак неторопливо сматывал свои короткие удочки и складывал их в железный ящик, на котором сидел.

– Не клюет сегодня? – спросил Вадим.

Рыбак недоверчиво оглядел франтоватого парня в короткой меховой куртке с тяжелой сумкой на плече. В таком легоньком снаряжении решил порыбачить, что ли?

– Нет рыбы в Днепре, – сказал он грустно. – Ну, разве что сетью можно. Только не здесь, а там, где поглубже.

– А здесь не очень глубоко?

– Вообще-то не очень, – скупо отозвался рыбак, ковыляя по льду к берегу. – Но ил плотный. И течение сильное.

Лунка уже покрылась тоненькой прозрачной коркой. Оставшись на льду один, Вадим легко пробил ее одним ударом каблука. Вода попала в ботинок и обожгла ногу, словно холодным огнем.

Через минуту он пошел к берегу, стараясь попадать в большие следы, которые оставили валенки старого рыбака. Сумка на его плече болталась легче.

На берегу уже стоял сине-белый «паджеро» со спортивными сиденьями. Вадим открыл пассажирскую дверь и, стараясь не зацепить головой балку каркаса безопасности, сел в глубокое яйцеобразное кресло. Старую сумку поставил на колени.

– Ну что, шеф, – отозвался Бубенчик с водительского кресла, – в аэропорт? А это что у вас, багаж?

Вадим смотрел в лобовое стекло и улыбался. Он услышал вопрос Бубенчика, но сначала хотел послушать самого себя.

– Это книги, Володя. Старые, редкие. Такие сейчас трудно найти.

Страницы: «« « ... 56789101112 » »»