Империя Четырех Сторон Цаплиенко Андрей

Trece. Dos amigos y un prisionero

– У него есть еще что-то, – губы Диего дрожали, когда он это говорил. Писарро, слегка скривившись, кивнул головой в знак согласия. Он был спокоен.

– Он нам готов продать свои несметные сокровища за небольшую, в сущности, цену. За свою жизнь.

– Диего, я услышал, что ты сказал. Причем, с первого раза понял смысл сказанного.

Франсиско долго думал над тем, что же следует делать с Атауальпой. Он уже стал владельцем огромного богатства, просто-таки гор золота. И это после всех расчетов, которые, кстати, командор доверил проводить Альмагро. Диего был верным другом. Он всегда подставлял свое плечо и прикрывал спину, если в том была нужда. А такое часто случалось во время стычек с дикарями и в более опасных ситуациях, когда сходившие с ума вдали от родины конкистадоры готовы были пронзить насквозь даже своего офицера – от накопившейся ненависти или вследствие скуки, часто овладевающей душой после неблаговидных поступков, как похмелье овладевает телом после угрюмой попойки. Да, и правду сказать, неблаговидными были почти все поступки, совершаемые этими людьми в чужой сельве. Ведь героями конкистадоры становились после того, как далекая прожорливая родина, удовлетворившись новыми землями и богатствами, объявляла их «аделантадо», первооткрывателями, – был и такой жалованный королем титул. А сначала для всех они были преступниками и авантюристами.

Диего был одним из самых честных людей, которых знал Писарро. Если, конечно, о такой добродетели, как честность, можно говорить, имея в виду тех, кто бежал сюда от закона, судебных преследований и родственников врагов, заколотых на дуэлях. У Диего был свой особый кодекс чести. Он мог обмануть или со всей подлостью первооткрывателя убить своего противника, но другу оставался верен настолько, что ему смело можно было доверять и жизнь, и кошелек. Вот, кстати, в отношении кошельков де Альмагро и был предельно щепетилен. Все, что удавалось вырвать конкистадорам из диких лап этого нового враждебного мира, Диего делил на всех. Не поровну, конечно, но честно, в зависимости от составленных ранее договоров. И если кому-то была обещана двадцатая часть добычи, то будь то просто солдат или всадник, он получал сполна все, что обязан был получить. Именно за этим и следил Альмагро, взвешивая золотые украшения и что-то царапая на кусках пергамента, которые были спрятаны в различных местах его поизносившейся одежды.

Корона получала львиную долю выкупа Атауальпы. Но и того, что оставалось конкистадорам, было достаточно, чтобы обеспечить им безбедную жизнь. Да что там им! Их далекие потомки через века могут быть благодарными героическим прадедам за это богатство, найденное на чужом континенте. Одного только не понимал Диего: почему бы не взять еще больше? И почему его друг Писарро не хочет получить все, вместо того чтобы довольствоваться частью? Он уже спрашивал об этом командора и не услышал ответа. Между тем, это никак не повлияло на список участников дележа, в котором были учтены интересы всех, кто так или иначе способствовал поимке Атауальпы.

Из всей группы испанцев первым получил официальное звание «аделантадо» дон Франсиско Писарро. Именно с ним, со своим верным другом и покровителем, Диего де Альмагро обсуждал список будущих обладателей сокровища.

– Итак, – говорил Писарро, – сколько мы отдаем короне?

К тому времени, когда пришло время делить деньги в этом прибыльном проекте, общий объем сокровища был измерен, его вес посчитан, а Диего оставалось скрупулезно перенести все исходные данные с обрывков пергамента на свиток хорошего качественного пергамента, оказавшегося в распоряжении брата Висенте де Вальверде. Так звали монаха, сумевшего спровоцировать аборигенов на действия, которые обоснованно можно было считать оскорбительными. И это дало испанцам вполне легальный CASUS BELLI, повод к войне. Все хорошо, что хорошо кончается! Теперь слитки надо было разделить.

– Король получает сто тысяч песо золота, – сверился со списком Диего.

– Сто тысяч? – хмыкнул Франсиско. – Но это значительно меньше пятой части.

По испанским законам, государство должно было получать пятую часть всех найденных во время экспедиций сокровищ. В самой нижней строчке этого списка стояла цифра 1 262 682 песо. Если бы король оказался одним из участников дележа, то он бы не допустил явного унижения короны и ущемления своих прав суверена и монарха, а эти два героя тут же отправились бы на дыбу или на костер. Но монарх и суверен был далеко, а чужое золото – совсем рядом, в нескольких шагах от того места, где находились двое «аделантадо». Франсиско проявил щедрость:

– Набрось государю еще серебра.

– Сколько? – спросил де Альмагро.

– А сколько у нас есть? – переспросил командор, хотя и так уже знал все цифры.

– Пятьдесят две тысячи двести девять марок, сеньор. – В голосе Диего прозвучали сухие нотки официального обращения к старшему по званию. – Если быть точным.

– Тогда отпиши ему… ну, скажем… пять тысяч. Для ровного счета.

Диего тут же принялся вписывать цифры в третью колонку, для которой он заранее подготовил место на желтоватой поверхности пергамента. Во второй колонке были указаны золотые песо, которые предполагалось раздать соратникам. А в первой в столбик были выписаны их имена. Что касается золота, то с каждым из солдат его доля обсуждалась заранее. Неутвержденной и не расписанной пофамильно оставалась часть выкупа, состоявшая из серебра. Ведь само количество драгоценного металла – пятьдесят тысяч марок в серебряных слитках – впечатляло не только на первый взгляд, но даже и на слух. Любой испанец потеряет дар речи, пытаясь выговорить эти слова: «пятьдесят тысяч марок в слитках». Попробуйте произнести: ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ МАРОК СЕРЕБРА! Прислушайтесь к себе, и вы почувствуете, как от этих слов начинают вибрировать ваши мышцы – особенно в нижней части живота. И вот сказка о несметных сокровищах страны Эльдорадо становится былью. Но, правда, только для двухсот счастливчиков, терпевших страшные лишения новых земель не годы, а десятилетия. В список счастья, кроме монарха, пришлось внести еще и церковь. Что поделаешь, без них, братьев в серых и черных клобуках, проповедующих мир, согласие и взаимопонимание, не обходится ни одна война, даже такая странная, как та, которую ведет здесь старый командор Писарро. А ведь это, кажется, он первым назвал количество золота, которое собирался передать церкви. «Мне нравится число девять тысяч девятьсот девяносто», – усмехнулся он во время первого обсуждения размеров выкупа. И Диего просто вписал указанную командором сумму в список. А теперь Франсиско увидел, что в графе «католическая церковь» было написано: «Две тысячи двести двадцать песо».

– Где остальные деньги? – указал он пальцем на явную недостачу.

– Здесь, – поправил его де Альмагро. – Хуан де Соса взял себе остальное и сказал, что позаботится о церковных средствах.

Хуан де Соса был одним из первых священников, который согласился отправиться в неизведанные края. И, видимо, на правах первенства решил воспользоваться правом управления церковными деньгами. Хотя, как справедливо считал Франсиско, больше других в этой миссии рисковал брат Висенте, согласившись выйти на треугольную площадь и начать разговор с Атауальпой и его свирепой охраной.

– А почему я не вижу в этом списке нашего храброго монаха? – заметил де Альмагро как бы невзначай.

– Брат Висенте? – уточнил Диего и произнес: – Он отказался от своей доли,

– Что? Это еще почему?! – не удержался от возгласа Писарро.

Диего пришлось терпеливо объяснять командору, что, мол, монах долго размышлял над событиями до и после пленения столь могущественного и, одновременно, наивного императора, и затем пришел к выводу о том, что намерения конкистадоров были корыстными, а значит, противоречащими истинам Господа нашего Иисуса Христа и постулатам Святой Церкви. И в этой связи, не имея ни малейшего права судить деяния Церкви, он не выступает против того, чтобы конкистадоры передавали ей выкуп, но как служитель Церкви и ее малая часть отказывается от возможности обогатиться за счет поверженного императора этих земель.

– Ну что ж, – согласился Писарро, – его право. Мы не против свободы выбора.

Он мельком взглянул на строчку напротив своего имени и с удовлетворением отметил, что пятьдесят семь с лишним тысяч песо прекрасного инкского золота делают его одним из богатейших людей Испании.

Они продолжали обсуждать детали, касающиеся серебра Великого Инки. И Альмагро подумал, что Писарро ни разу его не спросил, доволен ли друг своей долей от выкупа Атауальпы. Конечно, после того, как список был составлен, Диего из старого солдата-конкистадора превратился в весьма обеспеченного сеньора. Но ему досталось в три раза меньше золота, чем командору. К тому же это золото он обещал разделить вместе с ветеранами конкисты, выполнявшими во время атаки его, де Альмагро, приказы.

Разве мог Франсиско не заметить эту несправедливость? Конечно не мог. И если бы его спросили, почему его близкий друг получает так мало по сравнению со своим командиром, он бы нашелся, что ответить. Ответ был заготовлен. Писарро многократно повторял про себя фразу: «Диего, если тебе мало, я готов отдать тебе половину моего богатства!» И командор верил, что поступит именно так. Но его друг ни о чем не спрашивал и ни о чем не просил. Поэтому командор не торопился делиться.

Все же алчность испанца имела свои пределы. На марше, в походе, преодолевая непролазные джунгли и с риском для жизни перебираясь через каньоны быстрых рек, он любил подбадривать своих людей рассказами о золоте, которое их ждет в далеком Эльдорадо. И тут же, когда кто-нибудь из испанцев робел на краю обрыва, шутил, что это не пропасть, а рытвина на их пути. «Самая большая пропасть, ребята, это алчность. Падать в нее можно всю жизнь, – говорил он, – и при этом так и не достичь дна».

Его собственной, личной пропастью была не жадность, а непомерное, неутолимое честолюбие. Он завидовал Кристобалю Коломбу, первому из европейцев, ступившему на новый берег. Соревноваться с Коломбом в славе было бесполезно. И Писарро это очень хорошо понимал. Конкистадоров много, но славных «аделантадос», людей, носивших официальный статус первооткрывателя, были единицы. А сеньор Кристобаль Коломб, он – единственный. Шагнув на мокрый песок острова Эспаньола, он поставил свой личный оттиск на пропуске в вечность. И те, кто пошел за ним, возможно, были храбрее и благороднее этого наемника-итальянца. Но они всего лишь шли вслед за ним. Та мечта, которую воплощал в жизнь Писарро, заключалась лишь в том, чтобы быть в первых рядах идущих вслед. И это было вполне достижимо. Ему хватало и смелости, и силы, и жестокости для победы над врагами. Но обстоятельства были сильнее его врагов. Он мог бы стать победителем ацтеков, но слава выбрала другого, баловня авантюрной судьбы Кортеса, бросившего к ногам короля сокровища Монтесумы. Он собирался выйти на западный берег нового континента вместе с экспедицией Вашко Нуньеша де Бальбоа, но этот португальский выскочка сказал, что проткнет своим мечом любого, кто раньше него омоет сапоги в Тихом океане. И вся немногочисленная экспедиция стояла на берегу и смотрела, как вода плещется у ног командора Вашко. Первые всегда бывают жадными и тщеславными, усвоил Писарро урок истории. Но вот появился верный шанс. Не просто верный, а единственный. И это Писарро почувствовал сразу, как только услышал в Панаме легенду о стране Биру, в которой золото используют для того, чтобы выкладывать из него стены домов и мостить широкие улицы. Мечта стоила того, чтобы рисковать. И он рисковал, пробиваясь сюда с упорством быка на корриде, не желающего замечать тореадора и чувствовать шпаги в своей холке. На то, чтобы снарядить поход в страну Биру, ушли годы. Удачной экспедиции предшествовали несколько неудачных. Больше всего Писарро рисковал тогда, когда его солдаты, умирая от малярии и не заживающих во влажном климате ран, едва не подняли мятеж. Они не просто устали от тяжелого похода, они потеряли терпение и веру – именно то, что в любых обстоятельствах заставляет человека идти вперед. Писарро, воплощение безмерной любви и доверия конкистадоров, стал для них объектом ненависти. Им казалось – устрани они командора, и бессмысленный поход тут же закончится. Командор Франсиско находился на волосок от смерти, но сумел собрать волю в кулак и произнести речь, которая охладила и одновременно зажгла его людей.

«Мы стоим на пороге, – сказал Франсиско, – за которым нас ждут богатство и слава. Шагнув за него, мы разделим славу на всех и наполним наши карманы золотом. Никто не останется обделенным, я вам обещаю. Мы рискуем умереть, это правда. А те, кто сейчас остановится и примет решение возвращаться назад, останутся в живых. Но они никогда не добудут себе ни славы, ни денег. Решать вам и только вам». После этих слов лишь несколько солдат решили вернуться назад, в Панаму, где была основная база испанцев. Большинство, даже те, кто грозился вызвать пожилого командора на поединок, решили остаться с ним. И он не обманул ни одного человека из славной когорты своих суровых и жестоких спутников. Они держали в руках славу и слушали звон золота, пожалуй, самую веселую мелодию из тех, которые знали конкистадоры.

Все шло так, как хотел Писарро. Но мысль о монахе, отказавшемся от своей части вознаграждения, не давала ему покоя. Почему он вспомнил о святости церкви именно сейчас, когда решалась судьба инкского короля Атауальпы? Это неспроста. Это знак. Опытный командир должен уметь их читать и даже видеть между строк то, к чему, казалось бы, эти знаки не имеют отношения.

Брат Висенте, тот самый, кто заманил Атауальпу в руки конкистадоров, считал, что совершил неправедный поступок. Согрешил, иными словами. Сейчас он искупает вину перед своей болезненной совестью, отказываясь от вознаграждения. Да, такой человек в его конкисте пока был один – среди двух сотен ни в чем не сомневающихся авантюристов. Но, возможно, вслед за ним появится еще один святоша. И еще. И еще. Когда сомневающихся будет большинство, тогда императора дикарей придется отпустить. И вся их немногочисленная экспедиция погибнет под мощными ударами тысяч и тысяч солдат, которые вновь встанут под знамена Великого Инки. «Каков же вывод?» – не удержался от вопроса к самому себе Писарро. Ответ он уже знал заранее. Человека по имени Атауальпа ни в коем случае нельзя отпускать на волю. И нельзя соглашаться на заманчивые посулы императора, даже если он говорил правду и где-то в джунглях у него припасены несметные сокровища. И даже если эти сокровища в сотни, тысячи раз больше, чем те, которые удалось собрать в Кахамарке, не стоило давать волю своей алчности. Сейчас риск не был оправдан. Вместо того чтобы сохранить часть, можно было потерять все. Теперь Франсиско знал, что делать. И знал, как остановить свое падение в пропасть под названием «алчность». Он сделает то, что задумал.

Пятнадцать. Выкуп и манускрипт

Сэмюэль Уильямс числился профессором сразу в нескольких университетах Соединенных Штатов Америки. Его главной специализацией была история и археология, но когда наука перестала приносить много денег, он переквалифицировался в специалиста в области оценки старинных документов. А с тех пор, как с началом мирового кризиса обрушился и рынок антиквариата, Сэм Уильямс, будучи довольно предприимчивым человеком, нашел себя и в профессии туристического гида, в которой он оказался востребованным и конкурентоспособным именно благодаря хорошему знанию истории. Но не только.

Он мог бы убедить любого, что свобода может быть слишком навязчивой. Особенно американская. Родина не давала покоя профессору даже вдали от родных пенатов. В самый неподходящий момент она напоминала о себе письмецом в желтом плотном конверте с гербом налоговой службы. Сэм Уильямс давно и безуспешно пытался порвать связи с родиной. Но эти попытки носили – как бы это помягче сказать? – односторонний характер. Америка настигала профессора в любой точке мира с одной только целью: заставить уплатить налоги. Причем, налоговая служба непостижимым образом узнавала все детали о финансовом состоянии гражданина Уильямса, Сэмюэля: она знала где, в какой стране он находится и что делает. Профессору впору бы отказаться от американского гражданства, но паспорт с грозным орлом на обложке служил надежным пропуском во многие двери, закрытые для выходцев из других стран. К тому же американские туристы, в большом количестве зачастившие в Пуэрто-Мальдонадо в поисках приключений, предпочитали работать с американскими гидами и бывало даже просили показать Сэма его паспорт. Так что налоги были своеобразной оплатой за услуги и бонусы, от которых Сэм не хотел отказываться.

Туристы приносили стабильный и порой немалый доход. Сопровождая в джунгли Амазонии небольшие группы, Уильямс успел насмотреться на разных персонажей занимательной пьесы под названием «жизнь». Моложавые работники офисов, упорно не признающие, что «немного лишнего веса» не дает им возможности адекватно и быстро реагировать на всякую опасную живность, встречающуюся тут и там в зеленых зарослях. Худощавые и желчные пенсионеры, желающие получить всю полноту эмоций и удовольствия за каждый доллар, вложенный в экзотический отпуск. Веселые и слегка пьяные нувориши с европейских окраин, без колебаний разбрасывающие вокруг себя огромные деньги, скупающие все самое дорогое и бесполезное и в то же время готовые торговаться до последнего сентаво за сущую ерунду. Эту публику профессор недолюбливал. Но не в его положении было перебирать клиентами. Ему нужны были деньги, поскольку в его голове зрели честолюбивые и тайные планы. А какие именно, в этом городке, Пуэрто-Мальдонадо, не знал никто.

Когда Сэму сказали, что его дом собираются превратить в лазарет и поселить в нем человека с частичной амнезией, профессор хотел было возмутиться. Далее все происходило по сценарию, написанному женой главврача госпиталя. Праведный гнев Уильямса охладило упоминание о налоговой службе. Как все-таки легко напугать этих американцев!

Они не боятся ни приключений, ни опасных путешествий, но тут же становятся очень покладистыми, услышав зловещее название конторы налогов и сборов. Им всем кажется, что налоговый инспектор висит у них на хвосте. И так может продолжаться всю жизнь. Профессор Уильямс в этом смысле не был исключением из универсального всеамериканского правила, тем более, что его опасения были вполне оправданы, судя по описанным в международной прессе случаям. Вот только недавно Уильямс наткнулся в интернете на историю о том, как у главы Международного банка реконструкции и развития обнаружился целый шлейф из неоплаченных налоговых счетов, и за это чиновника посадили в тюрьму во имя торжества справедливости и финансовой дисциплины. Финансиста сумели было вытащить адвокаты. Но вскоре уважаемый банкир снова оказался за решеткой, правда, по обвинению в домогательстве горничной в парижском отеле, где за ним был забронирован именной номер.

На требования главврача и его второй половины, этих наглецов из городского госпиталя, Уильямс согласился не сразу, но согласившись, ни разу не пожалел об этом. Бад, как назвал себя странный пациент, не был похож на нуворишей из Восточной Европы, куда, услышав его акцент, мысленно поселил его Сэмюэль. То, что его гость состоятельный человек, Сэм понял довольно быстро. Ну, во-первых, он был образован. А на Востоке роскошь хорошего образования была доступна лишь богатым. Так себе представлял профессор, и, в общем-то, он был не так уж далек от истины. Во-вторых, в Баде ощущалось присутствие спокойной силы – верный признак богатого человека. Уильямс часто замечал, что человек, обладающий внутренней силой и уверенностью, не может быть бедным. Он не может позволить себе влачить нищенское существование по причине своей силы. Это был вполне естественный механизм, которым управляли законы природы, а эти законы американец уважал больше, чем те, которые были написаны людьми. Итак, Сэм Уильямс, профессор и беглец от налоговой системы, сумел рассмотреть в своем госте то, что пропустили мимо глаз другие.

Но только не она, Кристина. О, эта тихая девушка, эта странная красавица во влажной тропической глубинке напоминала жемчужину на редком ожерелье, которое случайно порвалось и отпустило перламутровое зерно на волю. Но воля оказалась не слишком приятной, и жемчужина свалилась в грязь. Редкие прохожие замечали ее, восхищались, но поднять так и не пытались. Так бывает, когда добропорядочный человек замечает потерянную драгоценность и проходит мимо, побаиваясь общественного мнения: мол, другие люди или, еще хуже, полицейские могут подумать, что он хочет присвоить чужую вещь. Кристина была настолько красива, что любой потенциальный ухажер от пятнадцати до пятидесяти понимал, что природа не дала ему ни прав, ни шансов когда-нибудь назвать ее своей.

Вообще-то ее звали не Кристина, а Кирсти. Скандинавское имя ей дал отец, аптекарь из Лимы, закончивший мединститут в Осло. Там у него был бурный роман с высокой белокурой и до прозрачности белокожей преподавательницей гистологии. Ее звали Кирсти. Перуанский студент был остроумен и, возможно, именно поэтому приглянулся статной норвежке. Она задорно смеялась, когда он говорил ей, что ее кожа настолько светла и прозрачна, что под ней видны голубые прожилки вен, и, значит, в некоторых случаях она может использовать себя в качестве учебного пособия во время семинаров и лекций. Вернувшись домой, студент завел себе дело, а вместе с ним и благоверную спутницу, таких же, как и он сам, перуанских кровей. Вскоре у них родилась дочка, которая ничем не напоминала светловолосую норвежку. У девочки была слегка смуглая, словно натертая ореховым маслом, кожа и густые, черные как смоль волосы. Отец сам любил расчесывать непослушные проволочки ее волос. Похожим было только чувство безграничной любви, которое отец испытывал к дочери и которое он когда-то испытывал к высокой скандинавке. Жена, типичная перуанская домохозяйка, предложила аптекарю выбрать имя. Он, не задумываясь, произнес «Кирсти», и жене это имя понравилось. Она догадывалась о северных приключениях своего мужа, но при этом перуанка была мудрой женщиной и не задавала тех вопросов, ответ на которые не совпадал с ее ожиданиями.

Красавица по имени Кирсти работала ассистентом травматолога в Пуэрто-Мальдонадо. Свою работу Кирсти очень любила. В самом начале своей провинциальной карьеры она пыталась поправлять коллег, называвших ее Кристиной вместо Кирсти. Но вскоре она поняла, что это бесполезно – слишком неудобным оказалось скандинавское имя для весьма консервативных обитателей Амазонии.

«Почему она оказалась здесь?» – эта тема долгое время возглавляла хит-парад местных сплетен. Когда Кирсти-Кристину спрашивали о ее прошлом, она лишь мило улыбалась или отшучивалась остроумными, но бессодержательными фразами. Опираясь на них, было сложно выстроить связную картину прежней жизни девушки. Но сплетницы (и, по совместительству, завистницы) смогли это сделать. По их версии, девушку бросил богатый наркоторговец, и она решила спрятаться от суеты столичной жизни, от неудавшейся любви и тоски здесь, на окраине амазонских лесов.

На самом деле все было гораздо прозаичнее. Заниженная самооценка не позволила Кирсти найти место в столице после медицинского факультета, который она закончила по настоянию отца, а продолжать семейный аптекарский бизнес она не хотела, сославшись на отсутствие необходимого опыта. Набираться его она приехала сюда. Амазонская действительность оказалась достойным продолжением ее нехитрой истории. Вот, например, ее должность – хотя она и называлась довольно громко: «ассистент специалиста», фактически девушке приходилось делать работу медсестры и даже обычной технички, убирая палату после выписавшихся рыбаков, мало следивших за своей внешностью и не злоупотреблявших гигиеной.

Но этот человек, потерявший память, был совсем другим. Он, как и она, не рассказывал о своем прошлом. Но девушка лучше врачей понимала, что у Бада нет никакой амнезии. Как и у нее самой. Разница только в том, что она хочет переписать свою историю, а он свою – забыть. И, кстати, несмотря на свой ужасный акцент, он был здесь единственным, кто правильно произносил ее настоящее имя: Кирстин.

Она часто приходила в его палату. Сначала приносила кое-какие медикаменты, потом, зацепившись за его маловразумительный ответ на ее незначительный вопрос, Кирсти вступила в долгую дискуссию по поводу охраны окружающей среды. Она доказывала, что мир без автомобилей – это единственный способ спасения человечества. Он утверждал, что человечество слишком тщеславно и слишком лениво, чтобы отказаться от скорости передвижения. Это не был роман, но оба они были друг другу интересны.

Главврач поддерживал их взаимный интерес, надеясь на определенную выгоду от этих отношений. Профессор Сэм Уильямс выдвинул условие – за больным будет ухаживать не он, а медсестра. Но любая сотрудница больницы попросила бы дополнительную оплату за сверхурочную работу. «Любая, кроме Кристины», – догадался эскулап, и тут же предложил ей сопроводить Бада к нему.

К тому времени она уже знала, что загадочный пациент родился в далекой стране с красивым названием Украина. Вадим решил слегка приоткрыть перед ней завесу своего прошлого, а она, в свою очередь, рассказала об этом Сэму. Конечно, попросив на то разрешения у Вадима. Но профессор к вопросу о происхождении своего гостя не проявил большого интереса.

– Ва-дим, Ва-дим, – терпеливо учила она профессора правильно произносить имя гостя. Она и сама едва научилась делать это, после того, как испытала угрызения совести, услышав от Бада «Кирсти» вместо привычного «Кристина». Сэм тоже старался. Он повторял неудобное сочетание длинных гласных и протяжных согласных. Но в конце концов признал:

– Да, Бад – это неправильно. Но удобно. Не правда ли, Бадди?

Вадим, которому и было адресовано это «buddy», то есть «дружище», очень быстро обнаружил себя в состоянии приятельских отношений с Сэмом. Профессор, хотя и был старше на пару десятков лет, выглядел подтянутым и моложавым. А после больницы, даже самой лучшей, человек, как известно, чувствует себя немного состарившимся, что немедленно отражается на его внешности. Вадим и Сэм могли сойти за ровесников, и даже однокашников. И лишь легкое, едва уловимое, менторское высокомерие иногда сквозило в беседах гостя и хозяина. А что еще можно ждать от человека, закончившего один из лучших университетов Америки и успевшего чему-то научить там новых студентов? Профессор – он и в джунглях профессор.

Вадим прижился в доме у Сэма. Если и было место на свете, которое точно соответствовало понятию «между небом и землей», то оно находилось здесь. Дом Сэма находился на окраине Пуэрто-Мальдонадо. Не в лесу и не в городе, не бунгало, но и не особняк. Внутри контролируемый хаос холостяцкого мира, но, с другой стороны, Уильямс примерно раз в месяц приглашал к себе горничную, чтобы после ее ухода тут же оставить липкую окружность от стакана виски на идеально отполированной поверхности журнального столика. Окружность недолго оставалась на виду, так как профессор набрасывал сверху кипу своих рукописей, а потом ругал природу и человечество, когда обнаруживал на них темные следы непонятного происхождения.

Необходимость вызывать горничную исчезла вместе с появлением Кирсти-Кристины. Хозяин прилагал немало сил, чтобы правильно называть Вадима по имени, и методом проб и ошибок нащупал компромисс, то есть обращался к гостю «Бадди». В случае с Кирсти он был менее усерден, и вариантов скандинавского имени появилось множество. Все они были мужские: от древнеперсидского Кир до англосаксонского Крис. Черноволосая красавица совсем не обижалась. А однажды она сказала ему:

– Давайте я у вас уберу.

Уборка заняла несколько дней. Сэм, подавив в себе зачатки недовольства, и сам присоединился к процессу, в результате чего комната, напоминавшая склад макулатуры, стала напоминать то, чем она, в сущности, и являлась – библиотеку. Вадим с удовольствием бродил вдоль высоких полок с книжными корешками и время от времени задавал профессору вопросы.

– О, у вас так много книг по истории инков. Вы специалист по ибероамериканским цивилизациям?

– О, у вас так много интересных слов в лексиконе, Бадди! – передразнивал его профессор. – «Иберо… американским»! Вы говорите, как слишком умный студент!

Но вскоре Сэм, убедившись в остроте ума своего гостя, перестал так грубо иронизировать. Диалоги с Вадимом давали пищу для ума, а монологи питали профессорское тщеславие: Бадди умел слушать долгие лекции.

– Инки это самый больной вопрос современной исторической науки, дружище, – пояснял профессор. – И вот почему. Ни об одной исчезнувшей цивилизации наука не собрала такого огромного количества фактов, как об Империи Инков. И, в то же время, ни об одной местной культуре мы не знаем столь немного, сколько нам известно о Тавантинсуйу. Все факты, собранные и обработанные учеными, не создают цельной картины, а наоборот, противоречат сами себе. Вот, например, тезис о том, что в Империи Инков не было письма, а люди пользовались системой записи знаков, известной как кипу, узелковые шифры. Но в то же время фольклор и официальная историография империи были сложны и точны, чего вряд ли можно было добиться с помощью веревочек и узелочков разных цветов. Не хватает какого-то ключевого звена, объясняющего этот феномен. С другой стороны, мы четко знаем, что, несмотря на человеческие жертвоприношения, инки жестко запрещали каннибализм. Но имеются сведения о ритуальном поедании человеческой плоти в разных частях Тавантинсуйу, так они называли свое государство.

– Однажды я это уже слышал… – пробормотал Вадим.

– Что вы сказали? – переспросил Уильямс.

– Да так, ничего… Навеяло воспоминания…

– Ну да ладно, – профессор продолжил рассказ. – И знаете, что интересно? То, что потомки жителей империи, говорящие на языке кечуа, очень хорошо знакомы с ее историей и фольклором. Даже сегодня! Сегодня, Бадди, когда прошли сотни лет после ее исчезновения! Может, индейцы скрывают свои письмена? Скажите, вы их от меня скрываете?!

Шутливый вопрос был адресован Кирсти. Она, старательно отмывая на кухне посуду от остатков завтрака, заслушалась, вошла в гостиную и прислонилась к двери, продолжая держать в одной руке чашку, а в другой – влажную губку для мытья посуды. Кирсти, с ее черными волосами и широкими скулами, словно всем своим перуанским видом напомнила мужчинам в комнате, что они на этой земле пришельцы. И после вопроса зависла пауза.

– Да садитесь же! Слушать меня интереснее, чем мыть чашку, – попытался разрядить обстановку профессор. Девушка отставила чашку в сторону и села на диван, рядом с книжными полками.

– Меня невероятно волнуют тайны этой империи! А они остаются закрытыми для нас. Помните Хирама Бингхема, нашедшего Мачу-Пикчу?

И профессор взял с полки книгу, на обложке которой красовался черный портрет человека в шляпе. Этакого Индианы Джонса, с классическими, почти арийскими чертами лица и авантюрным блеском в глазах.

– Здесь описаны почти все находки, сделанные в городе Мачу-Пикчу. А их немало, почти сорок тысяч. И ни одна из них не дает ответ на вопрос, кто же его построил. И главное, для чего. Есть только предположения. Одни считают, что здесь была казна, другие – святилище. Хирам Бингхем доказывал, что это был специализированный роддом, где появлялись на свет Девы Солнца, будущие наложницы императора. Как бы то ни было, здесь хватает места и для казны, и для роддома.

Уильямс стал перелистывать перед глазами Вадима и Кирстин страницы с фотографиями заброшенного города.

– Бингхем нашел здесь сто семьдесят три захоронения, в основном, женские. В гробнице «Верховной жрицы», как назвал ее американец, он обнаружил скелет женщины и останки собаки. При этом – ни одного украшения, ни в могилах, ни в домах. А где вы видели женщин без украшений? А, Крис?

Девушка лишь слегка подняла черную бровь. Многим мужчинам в этот момент захотелось бы бросить к ее ногам все золото мира. А заодно и серебро. Но профессора в этот момент интересовало богатство, которое исчезло много веков тому назад.

– У инков было много золота. Они действовали, как коммунисты: отрицали частную собственность и, одновременно, собирали золото в секретных хранилищах. Перед тем, как одного из правителей Тавантинсуйу казнили, он попытался откупиться от палачей-конкистадоров. И предложил им наполнить свою камеру золотом снизу доверху, на высоту поднятой руки. А к этому добавить еще три такие комнаты с серебром.

– Я что-то читал об этом. Как звали императора? – переспросил Вадим.

– Атауальпа, дружище, – сказал Сэм. – И он сумел откупиться от конкистадоров. Вернее, свою часть обещания он выполнил. А те свою не выполнили. Такие дела, Вадим.

«Он правильно называет меня по имени, – мысленно усмехнулся гонщик. – Значит, волнуется. Не свихнулся ли гостеприимный хозяин на почве сокровищ древних инков?»

– Послушайте, а сколько мог бы стоить выкуп Атауальпы в современных ценах? – спросил Вадим.

Сейчас Сэм удивительно напоминал сумасшедшего профессора из какого-то старого фильма. Его настолько удивил вопрос, что глаза его округлились, отчего беглый ученый стал еще больше похож на пациента лечебницы для душевнобольных. Вадим рефлекторно отодвинулся от него на малозаметные несколько сантиметров.

– Ну, что ж, давайте считать, – сказал хозяин дома.

И занялся забавной арифметикой:

– Всего конкистадоры получили 1 262 682 песо золота. Это известно благодаря точным записям, которые велись кем-то из ближайшего окружения Писарро, а потом перепроверялись служителями церкви, которые, как очевидно, были самыми грамотными людьми среди сброда авантюристов, известного под названием «конкиста». Песо – надеюсь, вы знаете – это не деньги, а мера веса, принятая в то время в Испании. Ну, и, соответственно, в колониях.

Вадим кивнул в знак понимания и согласия.

– Идем дальше, – продолжал ученый, листая свои записи. – Песо как мера весов составляла четыре с половиной грамма. Умножив одно число на другое, мы получаем 5993 килограмма золота. Почти шесть тонн этого проклятого металла, из-за которого в нашем мире пролилось столько крови. И проливается по сей день.

– Да, впечатляет, – проговорил Вадим, задумавшись над цифрами, словно продолжал вести в уме арифметический подсчет. – Но в этой цифре нет ничего фантастического. Золотые запасы некоторых стран гораздо больше этого выкупа.

– Не торопитесь с выводами. Там было еще и серебро. Причем, его собралось в два раза больше, чем золота. Правда… – и тут забавный профессор скривился в ухмылке, отчего стал еще забавнее, – …правда, Атауальпа обещал Писарро, что серебра будет больше, чем золота, в три раза. Но разве это так важно, когда нужно разделить пятьдесят тысяч марко серебра на двести соучастников пленения монарха. А пятьдесят тысяч марко это… это…

Ученый, послюнявив большой и указательный пальцы, перелистывал свои записи и вел разговор, казалось, не с гостем, а с самим собой.

– Так-так, у них в руках оказалось… А сколько у них оказалось? Пятьдесят? Не-ет, пятьдесят две. Вот, пятьдесят две тысячи двести девять марко серебра. Ого! Пррродолжим!.. Марко это… это… примерно 230 грамм. Если, конечно, считать вес в этих ваших европейских граммах-килограммах-тоннах… что, впрочем, мы и так делаем. Так и будем делать впредь! Умножаем марко на эти двести тридцать. И в итоге получаем двенадцать тонн!!!

Профессор оторвался от своих бумажек и взглянул на гостя. В его глазах сверкал азарт и триумф, как будто он был одним из тех двухсот испанских солдат, деливших столь заманчивый приз.

– Шесть тонн золота и двенадцать тонн серебра, мой друг. А это, я вам скажу… Это будет…

И тут Вадим сумел раньше гостеприимного хозяина проявить коммерческую жилку, которая позволяла ему зарабатывать деньги на рискованные проекты.

– Я уже подсчитал, – сказал он вполголоса. – Это будет семь миллиардов долларов в ценах прошлого года.

Оба замолчали, вслушиваясь, как эхо повторяет: «семь»… «миллиардов»… «долларов»… Впрочем, эхо звучало только в их воображении. Иначе откуда бы оно появилось в захламленной хижине беглеца от цивилизации?

Молчание прервал Вадим:

– И все равно не впечатляет.

Профессор сердито уперся кулаками в пояс:

– То есть как «не впечатляет»? Это же миллиарды. Миллиарды долларов!!!

– Я же говорю, – улыбнулся Вадим, – это даже не годовой бюджет… ну, скажем, Украины. Слышали о такой стране?

– Видел на карте, – профессор не оценил сарказма. А может, его и вовсе не было в словах этого весьма интересного гостя. – Слышал… А знаете что?

– Что? – снисходительно произнес Вадим.

– Ведь инкский вождь сказал, что выкуп, который он отдает, это всего лишь песчинка по сравнению с горой того золота, которое остается под его контролем. И это зафиксировали сразу несколько человек, включая командора Франсиско Писарро. Песчинка!!!

– И где же тогда гора? – задал профессору резонный вопрос гость. – Почему ее никто и никогда не видел? Где остальное богатство?

Профессор внимательно – очень внимательно! – и немного грустно посмотрел Вадиму в глаза. Странного противника американской цивилизации волновали не деньги, а тайна. Нераскрытые тайны запечатывают так же надежно, как и моряки – свои послания в бутылки. И потом они качаются на волнах истории, пока наконец не подберет их случайная рука человека, мало смыслящего в тайнах. Не умеющего хранить чужие и создавать свои. Но бутылка, которая была у него в руках, явно была приоткрыта.

– Вы когда-нибудь слышали о «Манускрипте 512»?

– Никогда. Что это за манускрипт?

– Его называют самым большим мифом бразильской истории. Хотя при этом ни один из бразильских историков – да и не только бразильских – не усомнился в его подлинности. Дело не в документе, а в том, что в нем изложено.

– То есть из ваших слов следует, что документ подлинный, но его содержание фальшивка?

– Давайте-ка я начну с самого начала. В начале девятнадцатого века Бразилия стала независимой страной. Мало того, новые власти Бразилии решили объявить ее империей. А империи нужно было найти исторические аргументы для собственного величия. Или придумать их. Сотни новоиспеченных историков – или уж не знаю, как их назвать – перелопачивали тонны документов в старых архивах, оставшихся от португальцев, и после долгих лет кропотливой работы один из них нашел старое, изъеденное крысами и плесенью письмо. Судя по дате, письмо было написано в 1754 году человеком, не лишенным дара писательства. Это был отлично написанный отчет об экспедиции в глубь джунглей Амазонки, напоминавший скорее захватывающий рассказ, чем официальный документ. И форма обращения к адресату не оставляла сомнений, что между ним и человеком, написавшим отчет, были весьма доверительные и, я бы сказал, дружеские отношения. Несомненно, адресат был большим колониальным чиновником, как и то, что этот чиновник ценил мнение автора письма и верил всему, что тот рассказывал. И, похоже, в те далекие колониальные времена верил ему только он, потому что никто более не писал о странном открытии. Если, конечно, это открытие имело место в реальности. В общем, писавший был командиром группы бандейрантов – так португальцы называли людей, которых колониальная администрация нанимала с целью исследований труднодоступных регионов. Как звали автора письма, неизвестно. Есть несколько версий, но пока они не подтвердились. Да это и не слишком важно. Ясно одно: командир бандейрантов возглавлял экспедицию, десять лет бродившую по джунглям в поисках золотых и серебряных рудников, принадлежавших индейцам. Или в надежде найти месторождения золота.

К сожалению, время не пощадило документ. Но его уцелевшие части описывают удивительное путешествие бандейрантов настолько детально и поэтично, что однажды прочитав первую строчку, уже не отпускаешь его, пока не дочитаешь до последней. Этот неизвестный командир был наверняка харизматичным и талантливым человеком. Представьте себе: десять лет среди джунглей, в окружении диких животных или же – что намного опаснее – враждебно настроенных племен.

Ни золота, ни серебра они не нашли, иначе бы имена участников этой группы бандейрантов были бы вписаны золотыми буквами в историю португальских колоний. Но, если верить автору письма, отчаянные искатели приключений и сокровищ увидели нечто гораздо более ценное, чем россыпи драгоценностей. Они шли, изможденные влажным климатом, духотой, постоянными нападениями индейцев, отсутствием достаточного количества пищи и воды. В общем, в походе их сопровождали все прелести средневекового экстремального туризма. Этакий квест, в конце которого их должен был ожидать дорогой приз. И этот приз поистине был уникален.

Однажды, после нескольких лет странствий, они увидели нечто напоминавшее въезд в город. Это были парадные ворота, вроде Триумфальной арки в Париже. Но, в отличие от французской, эта арка состояла из трех перекрытий. Три свода, как в классических римских триумфальных воротах, взятых за образец творцами французской арки. Казалось бы, что тут удивительного? Территория Бразилии частично входила в состав Тавантинсуйу, Империи Инков, а инки умели строить города. Странным было то, что эти ворота стояли посреди джунглей, и зеленые заросли уже начали обвивать колонны, поддерживающие три арки. Бандейранты направились прямо к ним. Они заметили, что ведущая к арке дорога вымощена камнем. Это был вход в город.

Но вошли они в него не сразу. Для того, чтобы подойти к арке, разведчикам-португальцам понадобилось сначала преодолеть препятствие – форсировать небольшую реку. Это оказалось непростым делом, ведь берега реки были илистыми, заболоченными и сплошь покрытыми колючим и жестким кустарником, способным разорвать кожу острыми и прочными, как гвозди, колючками. Но желание попасть в неизвестный город было гораздо сильнее боли, и, к тому же, за время долгих странствий бандейранты научились преодолевать куда более серьезные преграды. В конце концов, они перебрались на тот берег, где возвышалась арка. Когда путники подошли к ней поближе, они смогли рассмотреть странные знаки над центральным сектором тройных ворот. Лидер бандейрантов попросил дать ему лист бумаги или пергамента и тщательно перерисовал эти знаки с соблюдением пропорций и даже интервалов между ними. Он был уверен, что эти загадочные символы не что иное, как письмена, и вполне возможно, что в них содержалось название города в джунглях. Но лично я думаю, что над аркой было написано стандартное приветствие, которое вы повсеместно встречаете, въезжая в более-менее значительный населенный пункт. Ведь правда же, и у нас в стране, и у вас на въезде в большие города часто стоят либо стелы, либо арки из камня и металла, на которых высечены разные месседжи, смысл которых определяется одним словом. Или, максимум, двумя. В зависимости от языка, на котором говорят люди в той местности.

– Кажется, я понимаю, – сказал Вадим.

Профессор улыбнулся:

– Ну, говорите же!

– Welcome! Добро пожаловать! Bienvenido!

– Браво, мой друг! А теперь снова к бандейрантам.

Вадим заерзал, устраиваясь поудобнее, готовый и дальше слушать старинную легенду, в которой, возможно, была и доля истины.

– Ну вот, бандейранты прошли под аркой и оказались в городе. Он был достаточно большим и, как видно, построенным не стихийно. Его мощеные улицы вели прямо к центру, через определенное количество домов основные магистрали соединяли перпендикуляры небольших улочек. Вы, наверное, знаете, что европейские города того времени, как правило, представляли собой тесные кварталы трущоб, клеившиеся поближе к небольшим районам, где обитала элита. Так что незнакомый город был слишком масштабным для европейцев, и путешественники не сразу поняли, что центральные проспекты идут не параллельно, а немного под углом по отношению друг к другу и сходятся на центральной площади города. Стены домов были сложены из крупных отполированных камней в нижней части строений и менее крупных – на верхних этажах. Кровля на зданиях была местами разрушена временем и непогодой, но там, где она сохранилась, дома снаружи выглядели вполне пригодными для жизни, причем, весьма комфортной по колониальным представлениям.

Разведчики зашли в один из домов. Стало ясно, что он давно заброшен и, возможно, обчищен грабителями. В комнатах на стенах был мох, в трещинах полно земли, поросшей травой. И, самое главное, никакой обстановки. Пустые комнаты без мебели заставили храбрых бандейрантов содрогнуться от необъяснимого страха. Они вышли на улицу, которая показалась им враждебной и унылой, и решили зайти еще в один дом, на всякий случай. И там они увидели похожую картину: голые, как говорится, стены. Не стоит добавлять, что они неоднократно повторили свои незваные визиты в дома этого странного города, и в каждом их встречал все тот же хозяин – молчаливая и равнодушная пустота. В этом смысле открытие бандейрантов напоминало исследование Мачу-Пикчу знаменитым авантюристом Хирамом Бингхемом. Все то же самое. Джунгли, река и целый город пустых домов. И масса вопросов, главный из которых: к чему все это? Зачем, для чего построили этот город? Бандейранты бродили из дома в дом и не знали, что им делать дальше. Уйти? Остаться? Но тогда ради чего? Здесь не было ни золота, ни украшений, ни предметов искусства. Если помните, с этим необъяснимым отсутствием драгоценностей, столь любимых, или, правильнее сказать, распространенных в Южной Америке, столкнулся Бингхем в Мачу-Пикчу, городе инков. Кроме того, и тут и там не было хозяев, которые могли бы дать португальцам внятные объяснения. Впрочем, кое-что они нашли. Причем, судя по описанию, нечто загадочное и, как мне представляется, коренным образом отличавшее бразильский город-призрак от перуанского. Бандейранты, наконец, дошли до центральной площади города, от которой лучами расходились улицы. Если вы знаете, именно так был спланирован Париж во Франции. Или Полтава – в вашей стране.

Площадь, как и улицы, была вымощена отполированными множеством шагов камнями. В некоторых местах брусчатка сместилась из-за деревьев, которые, вырастая из-под камней, утверждали приоритет природы над волей и желаниями человека. Растительность на площади еще раз убедила бандейрантов, что город достаточно давно был оставлен его неизвестными жителями, ни язык, ни культура которых не были знакомы португальцам. В центре площади находился постамент, а на нем путешественники увидели скульптуру юноши или молодого человека, поднявшего руку в победном жесте. На левом плече триумфатора лежала накидка, напоминавшая римскую тогу или греческий хитон, а на голове – лавровый венец. Накидка спускалась ниже пояса, а из-под нее, прикрывая мощные бедра героя, выглядывала юбка наподобие шотландского килта. В том, что это был герой, бандейранты не сомневались. Такие скульптуры командир группы, несомненно, видел в Европе. Греческие или римские оригиналы или же их более поздние копии. Да, судя по довольно подробному описанию лидера бандейрантов, скульптура невероятным образом напоминала римские памятники, именно этот факт и заставил исследователей «Манускрипта 512» заподозрить его автора в фальсификации. Казалось бы, неглупый, судя по стилю манускрипта, человек должен был понимать, что именно сходство с римскими образцами вызовет подозрения относительно правдивости изложения. Но командир, как будто упорствуя в стремлении прослыть лжецом, продолжал рассказывать о том, что в городе он и его группа нашли еще несколько прекрасных скульптур, в том числе и возле той площади, в центре которой возвышался памятник неизвестному герою. Эти произведения искусства загадочного народа заставили бандейрантов задуматься о том, что хозяева города могли быть технологически развитыми, а значит – такой вывод было вполне логично сделать в неспокойные колониальные времена – и опасными людьми. Так всегда было в истории человечества, не правда ли? Кто более совершенен, тот более опасен.

Разведчики поспешили вернуться к реке. Они вышли через тройные ворота и направились к берегу. И тут командир бандейрантов заметил следы пребывания чужаков. Причем, это были свежие следы. Срез илистого, слегка заболоченного берега, песок – что там еще было? А в песке вмятина, оставленная килем и носом довольно большой лодки.

Командир группы приказал своим людям спрятаться и смотреть в оба. Он выслал наблюдателя, и тот, прекрасно замаскировавшись в кустах, вскоре заметил двух людей, сначала одного, потом другого. Две фигуры в лодке посреди реки. В длинных рубахах до пят, с черными волосами до плеч, они стояли и смотрели в сторону португальцев. Командир подумал и решил, что прятаться нечего. Во-первых, бандейрантов было в несколько раз больше, чем людей в лодке. Во-вторых, сразу стало ясно, что у тех двоих никакого оружия, а португальцы были неплохо вооружены. Десяток мушкетов, пара пистолей, ножи размером с хороший тесак – это ведь вполне серьезная сила против дикарей. Ну вот, командир поднялся в полный рост и громким криком приказал незнакомцам остановиться. Те не шелохнулись. Река медленно тянула лодку прочь от бандейрантов, точно так, как пастух ведет ленивую отбившуюся овцу назад в стадо. Разведчикам в какой-то момент показалось, что эти двое похожи на неподвижные статуи в загадочном городе.

Командир приказал одному из своих людей зарядить мушкет. Когда тот снарядил оружие, бандейрант прицелился и выстрелил так, чтобы пуля легла по курсу лодки. И что вы думаете, незнакомцы остановились? Нет, и не подумали. Они продолжали спокойно глядеть на берег, и бандейрантам даже не было ясно, говорят ли они друг с другом или просто стоят, крепко сжав губы.

Командир попытался еще раз выстрелить, теперь уже прицельно. Но течение уже довольно далеко отнесло лодку, так что мушкет не мог стрелять на такое большое расстояние.

Итак, бандейранты остались одни. Они разбили лагерь, приготовили ужин и съели его в полном молчании, как будто молчаливые фигуры в лодке заставили их онеметь от страха. Утром, перебрасываясь лишь самыми необходимыми словами, португальцы собрались и ушли. Вот и вся история. Ну, а потом командир рассказал обо всем, что с ними произошло, на страницах письма, адресованного высокопоставленному чиновнику. И, я не помню, говорил ли я об этом или нет, но если и говорил, то скажу еще: тот, кто писал письмо, и тот, кому оно было адресовано, явно давно и близко знали друг друга.

Так называемый «Манускрипт 512» является самой большой загадкой бразильской истории. Неизвестный автор рукописи описывает, как во главе отряда португальских первопроходцев он нашел заброшенный город, предположительно в районе границы современных Бразилии и Перу. Изображенные в документе знаки неизвестного алфавита, как утверждает автор, были тщательно срисованы им с надписей на воротах и зданиях затерянного города. Экспертиза подтвердила, что рукопись не является подделкой

– Выдумка! – пожал плечами Вадим. – Такая же красивая и наивная, как все истории колонизаторов про Эльдорадо.

– Вполне возможно, – улыбнулся профессор. – Только вот что. М-м-м, знаете ли вы историю Перси Фосетта?

– Сумасшедшего миллионера, исчезнувшего в джунглях то ли сто, то ли пятьдесят лет назад? Что-то слышал об этом.

Профессор удовлетворенно закивал головой. Так он кивал, когда кто-нибудь из его студентов демонстрировал знание предмета выше среднего.

– А что вы еще знаете о Фосетте?

Вадим с хитринкой в глазах посмотрел на профессора.

– Перси Фосетт исчез где-то в джунглях бразильского штата Мату-Гроссу, известного своими невероятными размерами и огромным количеством неисследованных территорий. По большому счету, весь Мату-Гроссу это сплошная географическая загадка.

– Отлично, мой друг! – воскликнул ученый. – Хочу от вас услышать еще что-нибудь о Мату-Гроссу.

– В контексте истории, которую вы мне только что рассказали? – переспросил Вадим и тут же, без пауз, продолжил: – Я же уже сказал. Именно в этом районе, в лесах Мату-Гроссу, исчезла экспедиция британского полковника Фосетта. Он был известным в Англии искателем приключений. И сокровищ. Кажется, он отправился в экспедицию вместе с сыном и его другом, и вскоре британцев захватило какое-то племя в Амазонии.

– Индейцы их не просто захватили…

– …а захватили во время поисков загадочного города, о котором идет речь. И я вам скажу больше, дорогой мой профессор. Перси Фосетт читал манускрипт, о котором вы сейчас говорите. Теперь, когда вы мне все это рассказали, я уверен, что он видел этот документ. Правильно?

Профессор глядел на собеседника. Ему нравился проницательный взгляд Вадима. Он не мог не оценить степень образованности украинца, прекрасно говорившего по-испански. Легкая улыбка, словно блуждающая в складках открытого лица гонщика, вызывала симпатию. «И это умение слушать, – думал про себя ученый, – какое важное свойство характера. И как его не хватает многим, в том числе и весьма уважаемым людям». Впервые за много лет он почувствовал, что его знания оказались востребованными, что малознакомый иностранец, волей случая или провидения оказавшийся напротив него, тянется к его словам, как росток к солнечным лучам. А ведь многие соотечественники – да что там многие, все! – откровенно считают специалиста по древним манускриптам выжившим из ума старым маразматиком и больше не верят его историям. А этот, похоже, верит!

– Я хочу сказать вам нечто важное, Вадим! – это было сказано профессором медленно, но твердо.

Вадим молчал и глядел на ученого. Тот продолжил:

– Да, действительно, принято считать, что Фосетт читал «Манускрипт 512». Но как раз тогда, когда готовилась его последняя экспедиция, документ находился в специальном хранилище с ограниченным доступом. Его полный текст, несмотря на желание бразильских властей создать новые исторические мифы, являлся одной из государственных тайн новой южноамериканской империи. А потом и республики, но сейчас не об этом… Так что искатель приключений узнал о городе из других источников. А если источников какого-либо исторического факта или события больше одного, то как вы думаете, что это означает?

– И что? – переспросил гонщик. Он, конечно, любил историю, но его с трудом можно было назвать охотником за историческими сенсациями. Во всяком случае, профессиональным ловцом.

– О, мой друг! Если у вас есть три разных источника информации, то можно почти со стопроцентной уверенностью говорить о том, что событие, о котором они сообщают, это не легенда, а факт.

– А сколько источников информации о городе в джунглях?

– Как раз три. Загибайте пальцы, – и профессор потряс перед лицом Вадима свой раскрытой пятерней. – Первый – кипукамайоки инков, сообщавшие о неком городе, в который были переправлены ценности империи во время конфликта с испанцами. Второй – это «Манускрипт 512», который я только что пересказал. И третий…

– …это неизвестный источник, который и привел богатого и любопытного британца Фосетта прямо к месту его смерти. Так? – закончил гонщик вместо профессора.

Ученый ничего не сказал. Ему вдруг показалось, что он отчетливо видит черный след посреди пронзительной голубизны небесного покрывала, развернутого над бескрайними джунглями. Это был черный дым сигнального костра, сообщавшего об опасности, в которой оказались белые люди… Дым просил о помощи… Он висел над лесом настолько давно, что точно определить координаты костра не представлялось возможным. А потом повеял ветерок, и воображаемая картина развеялась без следа. Но Вадим успел распознать мысли Уильямса и понять, что именно увидел профессор в зеркале собственной фантазии.

– Итак, – подвел итог Вадим, – миллионер и авантюрист знал, где находится сокровищница инков.

Пока продолжался рассказ профессора, иногда прерываемый репликами Вадима, в дверях кухни стояла Кирстин, тщательно оттирая губкой следы кофе с внутренней поверхности чашки. История сокровища инков и таинственного города в Амазонии ее увлекла и загипнотизировала. Слушая эту историю, она внезапно вспомнила, что до Мату-Гроссу отсюда рукой подать, и, как говорили рыбаки, лечившиеся в больнице, попасть в соседнюю Бразилию было проще простого. Границу в джунглях невозможно контролировать. Она, как и Вадим, не могла не заметить блеск в глазах профессора и трепетную дрожь в его голосе, когда он рассказывал историю неизвестных бандейрантов. И в ее сознании мелькнула крамольная мысль, почти догадка: «Уильямс хочет тайно попасть в Мату-Гроссу. Он хочет найти этот город».

– Скажите, Сэм, а вы знаете ваших коллег из Боливии? Тех, кто тоже занимается историей Тавантинсуйу?

Уильямс хмыкнул:

– Друг мой, мир ученых – это большая деревня. Даже если ты кого-то не знаешь, ты наверняка читал его работы. Или знаешь того, кто знает того, кого ты ищешь.

Сложная лингвистическая конструкция не сразу стала понятна Вадиму. «В общем, «цепочка», хотел сказать профессор», – улыбнулся про себя гонщик.

– На любой международной конференции ты можешь смело здороваться с каждым, кого видишь в первый раз. И, может быть, в последний, – продолжал Сэм.

– А знаете ли вы профессора Паниагуа? – спросил Вадим.

– Что-то припоминаю. Из университета имени Габриэля Морено, кажется?

– Да, он и там преподавал.

– Помню, что у него, как и у всех латиноамериканцев, длинное имя, – Сэм откинулся на мягкую спинку дивана. – Норман Рауль Паниагуа… и еще что-то в конце.

– Вентура, – уточнил Вадим.

– У него была довольно интересная работа об экономическом устройстве империи. Спорная, впрочем. Слишком много сарказма и личного отношения. Негативного. А это портит любое исследование, – припоминал Уильямс, прищурив левый глаз, как будто пытался сфокусировать свою память на коллеге. – И где он сейчас?

– Он исчез. И тот, кто обвинил меня в его исчезновении, вскоре стал моим другом. А потом погиб. Это если рассказывать кратко. Для более длинного рассказа еще не время.

Кирсти вздрогнула от необъяснимого страха. Ей показалось, что у истории бандейрантов было продолжение. А начало ее теряется в кровавом и таинственном прошлом Земли Четырех Провинций, лишь на время разделенных нынешними границами.

Catorce. La ltima palabra del Emperador

Атауальпа был уверен, что этот день никогда не настанет, что он сумеет обмануть Вселенную, однажды написавшую ему свою волю на черном полотне ночного неба. Он, хорошо изучив испанцев, догадался, что размеры их алчности больше, чем океан за хребтом гор. Но он ошибся. Испанцы сумели победить свою алчность, как они сумели победить его, правителя необъятной страны, владыку великих народов и сына великих предков. Они были прирожденными победителями, не признававшими порядка и логики.

Он принял их веру, так до конца и не разобравшись в некоторых деталях, описанных в священных книгах. Но главное, что он принял всей душой, – это то, что мир создан Единым Богом, у Которого может быть много имен. И чтобы легче перенести понимание своего поражения, он стал обращаться к Нему, как умел. Брат Висенте ни разу не зашел в его келью до того, как ее заполнили драгоценным металлом. Но после того, как золото стали взвешивать, и делить, и затем переносить в другое помещение, он стал частым гостем в камере императора. Сначала Великий Инка умолял простить его за то, что попытался унизить испанцев, бросив их священную книгу на землю. Брат Висенте сказал ему, что только Всевышний вправе прощать людей. И, в свою очередь, сам попросил прощения.

– За что? – спросил его Атауальпа.

– За то, что мы заманили тебя, Инка, – ответил Висенте, смиренно наклонив голову в сторону пленника.

Это ведь он, Висенте де Вальверде, с удовольствием обучал Атауальпу испанскому по просьбе командора. В некоторой степени он воспринимал свое невольное учительство как необходимую повинность, которую обязан был выполнить перед императором уничтоженной страны.

Его приговорили к смерти за смерть. Он стал причиной гибели своего брата Уаскара. Тот был законным императором по рождению, но не слишком способным и недостаточно жестким администратором. Победив его в гражданской войне, Атауальпа вполне мог бы справиться с остальными очагами сопротивления в Тавантинсуйу. «Если бы не испанцы, то я продолжал бы царствовать», – думал он. И понимал, что реку событий не повернешь вспять.

Вождю предложили выбор – быть сожженным на костре либо задушенным гарротой. Ни та ни другая казнь не сулила смерть без боли, но Атауальпа хотел, чтобы после казни его тело похоронили со всеми императорскими почестями, и потому он выбрал второе. В последнюю свою ночь он много думал о том, сколь много способов убийства придумали хитроумные испанцы. И тут же вспомнил, что и его приказы приносили смерть другим, не менее мучительную, чем предстоящая казнь. Он был спокоен. Думая о завтрашнем рассвете, он пытался обнаружить в себе хотя бы тень негодования по поводу того, что его обманул Писарро. Но ничего, кроме легкой досады, в его душе не было. Он переживал решение командора передать его во власть церковного суда так, как переживают за друга, допустившего ошибку, а не за врага, совершившего предательство. Атауальпа, видевший немало жестокости, раньше удивлялся, почему приговоренные к смерти не пытаются сбежать и не кричат от страха, оказавшись у последней черты. Теперь, когда у него появилось немного времени, чтобы подвести итог, он испытывал лишь страх физической боли. Но потом и он испарился. И плененный император остался наедине с мыслью о том, что он не сделал и что бы он сделал иначе, если бы у него было немного времени. Теперь он знал, что подводит не просто личный итог. Река его жизни стала вдруг чистой и прозрачной, и он обнаружил, что видит себя до дна. И то, что Атауальпа поднимал на поверхность, он тут же взвешивал на весах, имя которым было совесть, но он не знал его, потому что раньше ими не пользовался. Смерть делает человека мудрее, а мудрость никогда не бывает беспокойной.

На рассвете Атауальпа услышал, как чиркают о камень подковы на сапогах испанцев, и древко алебарды ударяется о землю при каждом шаге державшего ее воина. В келью вошел брат Висенте. Солдаты остались снаружи. В одной руке у монаха был хлеб, в другой – глиняная чаша с вином. Еще совсем недавно Атауальпа мог бы резко заметить, что укравшие его золото конкистадоры поскупились на металл для кубка, но сейчас он делать этого не стал.

Уаскар, сын Уайна Капака, законный правитель Империи Инков. На испанских гравюрах его традиционно изображали задумчивым миролюбивым меланхоликом, хотя вряд ли миролюбивый человек смог бы собрать за короткий срок шестидесятитысячную армию. По всей видимости, армия Уаскара оказалась слабее, чем армия Атауальпы

– Я просил испанцев заменить костер на другой вид казни. По нашим обычаям, тело императора нельзя разрушать. Вы обещали не делать этого, – сказал Атауальпа.

– Это обещал Писарро, – грустно уточнил Висенте де Вальверде. – Но для этого нужно причаститься.

Инка отломил кусок хлеба и сделал глоток вина. Брат Висенте сказал, что теперь он часть церкви и готов предстать перед Всемогущим Господом. Пленник стал на колени и наложил на себя крест, так, как это сделал монах, а затем попросил снять цепи с рук и ног. Ведь испанцы после вынесения приговора надели на него кандалы, испугавшись, что обманутый конкистадорами император начнет бунтовать. Монах посмотрел на оковы и вздохнул. Его вполне могли сурово наказать за нарушение приказа командора, и он отказал пленнику. – Понятно, – с досадой выдохнул Атауальпа на кечуа.

Кахамарка бурлила. Весть о том, что императора собираются казнить, разнеслась по всей округе. Люди сходились в город, чтобы посмотреть на смерть Инки. Смерть преступника для простолюдина была зрелищем, а смерть потомка и наместника Солнца – поистине космическим событием. Но к месту казни допустили не всех. Народ роптал: суд проходил на глазах у толпы, а на приговор позвали лишь избранных. Брат Висенте сделал про себя наблюдение: получив свободу, люди первым делом начинают роптать. Чтобы ропот не перерос в бунт, Писарро твердым голосом приказал вывести перед толпой нескольких всадников в доспехах. Вид блестящих шлемов напомнил толпе, что перед ними люди Солнца, которых нужно слушаться. Гул с появлением всадников затих, и во внезапно образовавшейся тишине вдруг отчетливо послышались слова того, кто навсегда прощался со своим народом. Спокойные, как осенние облака, слова.

– Великий Создатель, посмотри, как враги наши проливают нашу кровь.

Слова эти стали достоянием каждого человека в толпе: тем, кто не смог их услышать, потому что стоял далеко от дверей во внутренние покои, фразу Атауальпы пересказали соседи.

Не многие видели, что происходит внутри. Рядом с креслом для гарроты, на котором, связанный, сидел Великий Инка, стоял Франсиско Писарро со свитой и священники, сопровождавшие воинов конкисты в походе. Из подданных империи в зал, где проходила казнь, пустили только женщин Великого Инки. Услышав, что сказал их повелитель, они тут же упали на поли поползли, извиваясь, как пресмыкающиеся, к ногам привязанного к креслу человека. Но охранники довольно грубо и бесцеремонно отогнали их.

Атауальпа словно не замечал их, едва прикрыв глаза. Его коричневое лицо оставалось непроницаемым, как бронзовая маска. В сущности, это и была маска, и ее хозяин был уже мертв. И в то же время еще жив.

Но с этим Писарро хотел покончить как можно быстрее. На шею Великого Инки палач надел стальной обруч из гибкой проволоки. Два ее свободные конца входили в небольшие отверстия в деревянной доске, заменявшей спинку кресла, на котором сидел Атауальпа. А сзади концы переплетались. К ним была прикреплена крепкая деревянная палка. Как только палач начинал ее вращать, концы проволоки наматывались один на другой все больше и все сильнее сокращали петлю, в которой была шея приговоренного преступника. В конце концов наступал момент, когда металл перекрывал дыхание обреченного человека полностью и ломал шейные позвонки. Те, кто изобрел этот варварский инструмент, утверждали, что, в отличие от прочих орудий убийства, он быстрее убивает человека и причиняет меньше боли. Но это были лишь отговорки. Даже самый необразованный подданный испанской короны знал, что арсенал любого палача отличается разнообразием как раз для того, чтобы доставлять боль, а не избавлять от нее.

Командор Писарро испытывал странное чувство. Он глядел на инкских женщин, царапающих глиняный пол. Он видел священников, читавших молитвы возле гарроты. Он почувствовал внезапный прилив крови к голове и на секунду потерял сознание. Но не упал, а удержался на ногах. А когда пришел в себя, к нему сразу вернулось зрение, но не сразу – слух. И он увидел беззвучную картину казни, отчего на него навалилось чувство абсурдности и нереальности происходящего. «Театр комедиантов, вот на что это похоже, – подумал он. – Актеры в диковинных костюмах развлекают смеющихся зрителей». В его власти было остановить балаган. Но он не стал это делать. А палач уже вращал деревянную перекладину в ту сторону, в которую Солнце обычно двигает тень на циферблате солнечных часов.

Атауальпа больше не сказал ни слова. Когда проволока врезалась в кожу на его шее, под ней забился в нервных спазмах кадык, словно пытаясь вырваться на волю, на свежий воздух. Но проволока немилосердно сжималась все сильнее, и когда он остановился, все тело императора инков задрожало, охваченное предсмертной лихорадкой. Глаза широко открылись и выкатились из орбит. Пальцы рук вытянулись, ноги выпрямились в коленях, тело подалось вперед. Рванулось в последнем инстинкте остаться в этом мире. Но палач не оставил шанса. Послышался хруст, и голова правителя неестественно свалилась набок. Его ноги потянулись вверх и тут же упали на пол. Прямые пальцы рук согнулись, конвульсивно зацепившись за жизнь. Но глаза его остекленели. Он был уже не здесь. Женщины Атауальпы взвыли на разные голоса. Вой услышала толпа на улице, и гул снаружи начал нарастать. А вместе с ним и ругань всадников. Они пытались успокоить людей. Ропот толпы перерастал в вой. Писарро сообразил, что не доживет до конца дня, если не возьмет ситуацию под свой контроль. Надо было что-то придумать. Он раздавал указания своим солдатам и, отгоняя священников от мертвого тела, перевесил свой меч поудобнее, чтобы его можно было быстро выхватить в случае опасности. Если не отобьется – тогда все его золотые песо и серебряные марко окажутся бесполезными и будут служить другим людям. Нужно было очень быстро найти правильное решение. Но на то и был Писарро командором, чтобы хорошо ориентироваться в меняющейся обстановке.

– Кровать! Несите сюда мою кровать! – крикнул он солдатам. Те взашей погнали в командорские покои слуг, тщательно отобранных среди местного населения. Вскоре в центре зала стояло огромное ложе командора, покрытое самыми дорогими тканями, которые нашлись в резиденции испанцев. На кровать уложили тело Великого Инки.

– Священники! – крикнул Писарро. – Вы пойдете вперед и скажете им, что Атауальпа перед смертью принял нашу веру и отказался от веры предков. После этого вы все окажете ему императорские почести!

Командор выстроил своих солдат:

– Несите его к его подданным! Несите так, словно это король испанцев, а не вождь дикарей! Ясно?!

– Так точно, сеньор! – грохнули в ответ сто хриплых голосов.

Священники пели псалмы. За ними шагали двадцать солдат, неся на плечах скорбный груз. Остальные маршировали с алебардами на плечах, соблюдая церемониальный шаг. Женщины Атауальпы ползли на коленях вслед за процессией, не переставая громко рыдать. Ревущая на все голоса, лязгающая металлом мечей, пахнущая конским потом, страхом и болью вереница вовремя появилась на треугольной площади в центре Кахамарки. Толпа уже бросала во всадников, охранявших вход в резиденцию, комья глины, а самые смелые пытались их стащить с лошадей. Лежащего на земле легче бить. Но вдруг беспорядки остановились. Улица ожидала от испанцев чего угодно, но только не почестей, оказанных осужденному императору. Над толпой повисла тишина, и этой молчаливой паузы было достаточно священникам, громогласно пропевшим, что король перед смертью добровольно принял церковь и церковные законы. Все это перевели толмачи, и толпа загудела снова, да так, что было непонятно – то ли осуждая слова священников, то ли одобряя. Но, поскольку всадников оставили в покое, испанцам показалось, что опасность бунта снизилась. А потом в толпе послышался голос:

– Раздайте все зерно с его складов голодным!

Когда Писарро перевели это требование, он решил сам ответить недовольным:

– Мы не знаем, где склады Атауальпы. Но как только узнаем, то…

– Тогда отдайте нам его самого! Этого нам на обед хватит!

– Возьми топор и отдели голову от тела!

Казнь Атауальпы с помощью гарроты 26 июля 1533 года. Поводом для смертного приговора, который вынесли конкистадоры, стал тот факт, что Атауальпа захватил в плен и казнил собственного брата Уаскара, являвшегося законным правителем Тавантинсуйу

Переводчик начал пересказывать его слова почти одновременно с речью самого командора. Но толпа не дала ему закончить.

И улица снова загудела. Теперь, правда, от смеха. Писарро понял, что сегодня останется в живых. И тогда он позвал к себе палача.

– Мой аделантадо, – возмутился стоявший недалеко от командора брат Висенте. – Это же вы дали слово Инке не разрушать его тело!