Параллельный катаклизм Березин Федор

28. Милиционеры временно-пространственных туннелей

И еще в то же лето сорок первого в Мире-2 на территории Белоруссии и Украины милиция часто ловила дезертиров. Во время ареста они утверждали, что пробиваются к своим, так как их части поголовно истреблены. Конечно, их считали бандитами, разоружали и поступали как водится. Некоторым везло, их направляли в штрафные батальоны.

Странно было то, что бандиты вовсе не использовали свое боевое заряженное оружие против вязавших их милиционеров, а, наоборот, даже радовались неожиданной встрече. Конечно, мало ли какие объяснения можно придумать этим случаям, тем более что их можно по пальцам пересчитать.

И еще…

29. Освобождение загнивающего мира

Третий встретившийся на пути паровоз – пассажирский. Точнее, там позади прицеплены какие-то деревянные, для стратегического и прочего сырья, но в основном присутствуют небольшие вагончики с окнами и дверями, все как полагается. И что же теперь? Так и отпускать? А вдруг там эсэсовцы недобитые драпают с Восточного фронта в отпуск, на берега Средиземного для восстановления здоровья и сил? Что же, так и отпускать?

„Заряжай!“ – командует Кожемякин. Впрочем, все не как обычно, теперь снаряды осколочные, что же мы, изверги – живых людей жечь. Да еще, счетверенный „максим“ начеку, отвернулся от опасного неба и отслеживает вагончики, а снайпер, отличник боевой и политической подготовки красноармеец Горшков, не дышит в предвкушении. Впрочем, если там вместо эсэсовцев будут выскакивать гавроши с мамами и нянечками, команду „огонь!“ для „максимов“ не дадут. Мы здесь не фашисты какие-нибудь, мы освободители и борцы за мир.

Ну а после серии залпов 102-миллиметровых и подсобивших им сорокапяток никто почему-то из того поезда не выскакивал, а может, и выскакивал, но в ту, не видимую отсюда, с борта, сторону. Долго, долго тот состав еще коптил, покуда обзор с „Флягина“ не заслонили древесные насаждения.

30. Шпионские беседы

– Откуда ты взялся на мою голову? – произнесла Аврора. – Откуда ты свалился?

„Господи, девочка, – с тоской подумал Панин, – если я сейчас отвечу тебе правду, дорога мне одна – в сумасшедший дом. Если бы мне сказал кто-нибудь такое раньше, я бы, понимая, что чужая душа потемки, не вызвал бы "Скорую“, но отнесся бы к такому человеку с опаской“.

– Я же тебе рассказывал, Аврора.

– Странный ты какой-то. Честно, что-то в тебе не так.

– Да это же после военных действий. Знаешь, такого там насмотрелся. Но об этом нельзя – подписка, понимаешь?

– Конечно, понимаю.

«Вот и слава богу», – подытожил Панин.

31. Тишина загнивающего мира

Все на борту настороже, все на боевых постах, а после того как в запланированном месте действительно замечены мигающие сигнальные огни, бдительности вообще хоть отбавляй. Может, и не зря, на враждебной территории всего можно ждать, даже авианалета. Кстати, странно, что до сих пор не было ни одного. Видимо, «Флягину» действительно везет. Его близнец и родоначальник серии – монитор «Железняков» еще в октябре месяце получил двенадцать фашистских бомб в корпус и затонул во второй по мощности реке Европы – Дунае, канул в вечное геройство почти со всем экипажем, поблизости от Белграда. А потому орудия «Флягина» смотрят не только на темные ночные берега, но и в хмурое беззвездное небо, задираясь на шестьдесят градусов кверху. Будет ли в них толк, если начнется? «Юнкерсы» – это не трофейные танки. Хорошо все-таки, что почти всю авиацию Гитлера пожгли на аэродромах в середине июля, а то бы… Впрочем, не имей СССР превосходства в воздухе, не послало бы командование боевой корабль бесславно, зазря умирать. А может, и послало бы, почем артиллеристу Буратову знать. Может, вот сейчас эти самые огни, зажженные по договоренности, и служат приманкой, которую бесстрашный «Флягин» заглотнет вместе с крючком. Не выстоять монитору против хорошей батареи полевых пушек.

Но «Флягин» смело стопорит машины и безрассудно выпускает на воду шлюпку с пехотой. А с борта подают на берег условные сигналы. Жалко, там на берегу нет морского сигнальщика, вдруг можно было бы так, не сходя, разрешить все вопросы? Но те, кто хочет встретиться, настаивали просто очень. И не с «Флягиным» они, конечно, поначалу связались, может, не знали о нем вовсе, а связались они с вышестоящими инстанциями. А уж капитану судна Кожемякину велели выяснить «что почем» на месте. Он и выясняет. Правда, сам он сидит в бронированной рубке, на берег послан старший лейтенант Абрамов, но такова доля командиров всюду – держать руку на пульсе, но самому не высовываться. Да и артиллерийскому офицеру Буратову тоже неплохо. Физически их с Кожемякиным разделяет только железный потолок, потому как боевая рубка помещена прямиком над вращающейся башней-казематом. Буратов даже в более безопасном положении, если разобраться, по крайней мере со стороны бомб. Если таковая свалится из беззвездного неба, так, для начала, ей будет необходимо проломить капитанский мостик. Словом, за себя волноваться совсем нечего, как ни верти, а первым голову в петлю сует все-таки пехота. Недаром мама говорила: учись сынок – человеком будешь. Вот Буратов и выучился – начальник боевого расчета, что еще надо?

Конечно, в телескопический прицел среди ночи ничего не видать, так что, в смысле вовне происходящих явлений, Буратов рассчитывает только на милосердие вышестоящего начальства. Оно покуда молчит. А где-то там, у близкого, запаянного в бетон бережка лодка уже причалила, и те, кто на борту, смело лезут на наклонную плиту выяснять отношения с неизвестностью. И, наверное, темнота встречает их не очень плохо, потому как через холодный воздух не долетают до «Флягина» ни автоматные пуканья, ни задушенные крики. И только неизвестность наваливается всей массой и давит. И сознание, нелокализованная конкретно субстанция, мечется внутри мозга, выхватывая из распахнутой памяти всякую ненужную дребедень. Многие, очень многие в такие минуты рады бы выключить свои противные и неугомонные мозги начисто, вставить в них эдакий будильник, который дернет, когда хоть что-нибудь случится во внешней неясности. Но куда деваться, если мы сами себе будильники?

Потом оттуда морзируют, в том смысле, что мельтешат фонарями, – наверное, все нормально. Как проверить, у тех, заброшенных на берег в пасть обстоятельств, рации нет, а орать в чужой стране тоже не стоит. Идет налаживание контакта с подпольем. А вообще зря, по-видимому, экипаж волнуется – зачем фрицам такие сложности? Монитор, как бронепоезд, никуда со своей колеи не сойдет и развернуться в узости канала неспособен. То, что не удалась одна засада, ни о чем не говорит – кто мешает сделать следующую и потопить, наконец, эту русскую посудину. А раз сложности врагу не требуются, то сейчас на берегу будущие союзники, по крайней мере – нейтралы. И нечего наращивать внутреннюю панику. Но сердце все равно колотится в висках, живет своей жизнью, ему на эти логические успокоения плевать с высокой колокольни. Так что сидим и ждем. Хорошо что сидим, некоторые вообще стоят, у них такое рабочее место. Покой нам только снится.

Буратов оторвался от бесполезного окуляра и глянул вокруг. Некоторые из расчета действительно прикрыли глаза от безделья, но вряд ли они дрыхнут, просто убивают подлую черепаху – время. Медленно так убивают, с оттяжкой. Будьте уверены – она в долгу не останется.

32. Шпионские пельмени

"Пельменная" полностью соответствовала своему названию – здесь были только пельмени. Правда, в нескольких видах: в качестве «первого» или «второго». «Второе», в свою очередь, делилось по классу на пельмени со сметаной или пельмени с уксусом. Правда, еще существовало дополнение – компот и чай. Последний спросом не пользовался. Поскольку сегодня по пролетарскому календарю был выходной, то рабочий народ использовал «Пельменную» в качестве «закусочной». Почти все прихватывали вместе с компотом по паре пустых стаканчиков и теперь с радушными лицами подливали под столиками водочку. Контингент вокруг был самый разношерстый – нищий народ привлекала дешевизна и питательность здешних продуктов. Однако Панин давно приглядел это заведение совсем не по экономическому отборочному критерию, а из-за разнообразия публики. Очень часто сюда забредали даже офицеры пониже рангом. Обычно это происходило ближе к концу месяца, когда жалованье подходило к критическому минимуму. А военные, уровня рядовых и старшин, обитали здесь всегда. Так что прозрачная стеклянная тара наполнялась здесь прозрачным напитком в едином дружном порыве и народом, и армией. А когда после второй порции пельмешков развязывались языки, здесь было во что вникнуть имеющему уши. Панин их имел. Он был благодарным слушателем и, кроме того, любил скромно, ненавязчиво угощать. Хотя он всегда был одет в гражданское пальтишко, от его даров никогда не отказывались. С собой, в просторных внутренностях пальто, он всегда проносил парочку бутылок «Столичной», а по его уверенным действиям новые знакомые сразу чувствовали в нем своего – офицера запаса, контуженного где-нибудь на краю света и тоскующего об армии либо просто спившегося в тайге, в тех местах, где Макар овец не пас, и выгнанного из вооруженных сил подчистую. Кое-кто полагал его морским пехотинцем, летчиком либо военным строителем, а некоторые считали его бывшим старшиной-десантником. В общем, он был многолик. Единственный облик, который он никогда не напускал на себя, – это оперативного работника или контрразведчика. Понятное дело, почему.

Задача Панина в отличие от постоянно – судя по газетам – засылаемых империализмом сборщиков сложных военных секретов была гораздо проще. Он всего лишь отслеживал общую политико-военную тенденцию, и со стороны раскрасневшихся прихлебателей «Столичной» это совсем не являлось выдачей несусветной военной тайны. Ведь он не интересовался ни номерами их дивизий, ни составом вооружения, ни чем-либо подобным. Через некоторое время, после десятка-второго посещения «Пельменной», Панин уже довольно сносно по виду человека определял, из какой местной части тот вырвался либо преподавателем какого военного училища он является. Опыт делал свое дело, а расширение кругозора позволяло теперь врать с три короба, все менее опасаясь быть разоблаченным самому. Очень часто его собеседниками являлись приезжие, командированные офицеры, прибывшие в столицу из «у черта на куличках» расположенных боевых частей. Среди них попадались очень интересные типажи. Многие из них чрезмерно опасались грозных московских патрулей, и «оборотень» Панин являлся для таких просто манной небесной – он знал все местные подворотни, ведал, где можно славно посидеть на перевернутых ящиках, разложив на странице из «Крокодила» аппетитно разделанную селедочку, но главное, наливать уже не под столом, а в открытую. Вообще, некоторый дефицит с хорошей водкой лил воду на мельницу представителя иного измерения.

Сегодня в сети Панина угодил танкист-гвардеец, да еще и лейтенант в придачу. «Пельменная» ему быстро разонравилась из-за запрета курить, поэтому, бросив недоеденный пельменный суп, он, с новым собратом, «танкистом» Паниным, смело сменил место дислокации и перебазировался на «завалинку», между давно не крашенными автомобильными гаражами. Уже в процессе транспортировки танковый ас стал быстро терять контроль над внутренними процессами в организме. Панин взял это на заметку и резко уменьшил вливаемые в него дозы.

Защитник родины был здорово загорелым известным в народе «офицерским» загаром. Это когда хорошо, до шелушения, опалены светилом лицо, шея и кисти рук – те части туловища, которые выглядывают из под форменной робы. «Курортник» прибыл в столицу развитого социализма из далекой, желающей идти по коммунистическому пути Намибии. Однако, как и прежде, ей сильно мешала в этом рабовладельческая Южно-Африканская Республика. Орды белых наемников, вооруженные до зубов и выше, постоянно досаждали ее южным провинциям, а также внутренним областям. Ясно, чем занимался в противолежащем полушарии новый знакомый Панина: он боролся с этими ордами – раскатывал в многосуточном танковом патруле их диверсионные группы, стремящиеся протащить в столицу соседней Анголы – Луанду связки динамита и гексогена, дабы взорвать возведенный там семидесятиметровый памятник Ильичу с алмазными глазами. Однако, кроме этого, лейтенант, оказывается, брал штурмом северную линию обороны все той же Южной Африки, не с целью захвата чужой территории – нет. Лишь с задачей проделать из Намибии неширокий (всего сто километров) коридор к окруженной империализмом, но желающей самостоятельности Лесото. Пока не получилось.

После рассказа этого везучего танкиста, умудрившегося выскочить из схлопнувшегося у Кимберли «котла», Панин хорошо представлял, как все это случилось. Ясное дело, советский танковый корпус пропустили намеренно. Ракетные танки и мотопехота спокойно двигались вдоль берега Оранжевой реки, страдая только от налетов авиации и насекомых, а когда линии коммуникации достаточно растянулись, их обрезали. Ну а потом началось избиение. Вот про подробности последнего стоило послушать.

И Панин слушал, впитывая, как губка.

33. Нервные ночи загнивающего мира

И снова медленно ползет черепаха-время, карабкается помаленьку вдоль спирали эволюции, может, именно сейчас входит в новый виток. Кто может в текущий момент это знать? Буратов не знает, а Владимир Ильич, который утвердил в наших мозгах эту временную спираль, остался на другом витке, и хоть заспиртованный покоится на веки вечные в мавзолее, никакой связи с ним нет. Но, может, теперешний Вождь и Учитель все же поддерживает с ним некое тайное сношение, дабы не свернуть с идеально правильного курса. Каким образом? Ну, хотя бы морзянкой? Или лучше все ж таки телефон? Буратов внезапно понял, что впадает в некое подобие транса – в голову лезла всякая чушь – последствие хронического недосыпа. Да, выбрал себе профессию – романтики полные штаны. А где лучше? На заводе танковом? Там уже полтора года смены по двенадцать часов, как при свергнутом царе-батюшке, а за бракованную железяку или опоздание можно загреметь на вывал леса, далеко на восток. Хотя, нет, теперь все валяльщики сосен и елей эшелонами в обратку переброшены – в штрафных батальонах – колючую проволоку немецкую грудью и зубами рвут, да дорожки для танков в германских минных полях копытят. Так что через путевку в трудовые фабричные подвиги тоже можно схлопотать романтики по уши. Куда ж крестьянину податься? Да и какой из Буратова крестьянин – в анкете «из рабочих». Было бы точнее «из рабочей», батьки-то давно нет – окочурился от перевыполнения норм. Буратов тяжело вздохнул, встряхнулся. В помещении было холодновато – всегда так, когда машины застопорены. Все металлические предметы вокруг приобрели видимую шершавость – иней. Куда деваться, февраль месяц. Февраль тысяча девятьсот сорок второго года. Скоро великий праздник – День Красной Армии. Где встретим? В Париже? Все-таки война сильно затянулась. Как поначалу-то замполиты распелись: «К середине осени Гитлеру капут! Все рядовые по домам вернутся». Черта лысого, на родной Украине снега выше колена, весна на носу, а вермахт никак до конца не угробят. Вечно так с этими планами – наобещают с три короба, а потом вроде бы ничего и не говорили. Но с этими герингами, геббельсами вроде бы все ясно – в любом случае к концу зимы – кранты, так ведь новые войны разгораются каждый день. Вот, скоро два месяца, Кожемякин объявлял сводку: японские милитаристы напали на Соединенные Штаты. Это же наши союзники, получается, в беде? Или уже не союзники? Хрен разберешься в этой политической экономике. Вроде и с япошками договор о ненападении, хотя и с немцами был раньше. Друзья были, товарищи – не разлей вода. Что-то там у них в правящей партии было от социализма или от рабочего движения. Как она называлась-то? Не далее как весной в каждой газете кричали и поясняли, а сейчас и название-то забыл. Память дырявая до жути. Буратов обвел глазами прикемаривший расчет. А эти, подумал он, окончательно стряхивая сонливость, вообще, наверно, не помнят, как им обещали увольнение в запас до конца осени. Странное животное человек.

По праву начальника он решил на некоторое время покинуть боевой пост – выбраться на палубу взбодриться. Вряд ли, в случае чего, сразу же понадобится главный калибр. Когда он нырял в люк, расчет смотрел на него преданными просящими глазами – им всем так хотелось курить. Ничего, думал Буратов, вначале спускаясь, а затем снова поднимаясь по трапу к другому люку, злее будут. Это было повторение высказываний капитана Кожемякина, самому Буратову было совсем неудобно и стыдно так думать. Однако все равно даже выпущенные на палубу люди не смогли бы курить – это было запрещено на враждебной территории по ночам, такая милость разрешалась лишь среди бела дня, и, ясное дело, не при наличии боевой тревоги. Поэтому сам Буратов тоже не собирался курить.

На палубе было несколько светлей и, понятно, несколько холодней. Буратов вздохнул морозный воздух. Справа к нему приблизился один из наружных вахтенных.

– Это вы, товарищ младший лейтенант?

– Я, Панченко, не волнуйся. – Буратов узнал матроса по голосу.

– Ну, что там, товарищ младший лейтенант? Договорились?

Он имел в виду переговоры, ведущиеся в боевой рубке с прибывшими французами.

– Нет, еще разговаривают, – пояснил обстановку Буратов, хотя не входил в число допущенных к секретному совещанию. Его пост находился непосредственно под бронированным капитанским мостиком, но за два часа кряду разговоров наверху он не расслышал ни слова.

– Угу, – промычал закоченевший боец и двинулся вдоль корабельной палубы дальше.

Буратов приблизился к борту и посмотрел вниз. Почему, интересно, вода здесь не замерзает? По родному Днепру сейчас они бы только на ледоколе смогли передвигаться. Раньше зима для флотилии являлась периодом интенсивной теоретической учебы. Хорошо было: город в двух шагах, танцульки в офицерском клубе, да и морячки были не издерганы – увольнения перепадали. Моряк в сухопутном городе – это похлестче всяких севастополей, там их куда не ткни понатыкано, а здесь невидаль ходячая: девки падали. Однако, может, в Париже тоже будет неплохо? Буратов размечтался.

Из ступора его вывела французская речь. На очень короткое мгновение он испугался, что его мечты о Париже чудесно и неожиданно реализовались. Буратов поднял голову: там, почти над его головой, приоткрылась стальная дверца и на открытую площадку вышла вся компания высоких договаривающихся сторон. Капитан судна Кожемякин беседовал с прибывшими французами через переводчика – красноармейца Зингера. Стоя внизу, Буратов улавливал и понимал некоторые чужестранные слова – это было последствие изучения по ночам недавно выданного каждому бойцу русско-французского разговорника со встроенным словарем. О чем шел диалог, разобрать он, конечно, не мог. Может, о совсем несущественном, ведь, скорее всего, все важное уже было обговорено в рубке.

Буратов бочком вернулся к распахнутому люку и полез в темноту, на рабочее место.

34. Шпионы и ветераны

Танкист был уже в зюзю. Речь теперь не могла идти о стратегии и тактике, она наконец-то додвигалась до состояния: «Ты меня уважаешь? И я тебя ува-жа-жа-ю!» По товарищеским побуждениям Панин, наверное, был бы обязан сопроводить лейтенанта до гостиницы, но данное социалистическое учреждение для приезжих военных находилось у черта на куличках – в Текстильщиках, – не стоило разведчику иных метагалактик переться с пьяным попутчиком мимо патрулей и лишних свидетелей, без любимого сопровождаемым ракетного танка, оставленного в субтропических лесах Африки. Поэтому, когда опаленный южным солнцем младший офицер во второй раз завопил на всю улицу «Смирно, негры!» (они с Паниным как раз подходили к трамвайной остановке), пришелец с иных измерений растворился в темноте. Маленькое предательство родной и любимой армии, вот как это выглядело со стороны. Бывает.

35. Очищение загнивающего мира

Итак, достигнута договоренность с какими-то местными коммунистическими движениями о военном сотрудничестве. Представитель Союза – Кожемякин смело может дырявить дырочку для очередного ордена. Предыдущий он получил за досрочный прорыв к Рейну, этот, значит, будет за Сену… Сколько там в Европе осталось больших рек? Не густо. Луара совсем рядом, она к этому ордену автоматически зачтется, тем более что проводимая сейчас военная операция касается и ее. Благо Кожемякин наконец-то удосужился посвятить офицерский состав в суть грядущей кампании. Почему только нельзя было сделать это раньше? Наверное, все согласно плану, да и к тому же кто мог знать заранее о новых союзниках? В общем, дело будет происходить следующим образом: местные партизаны и наши море-речные десантники обеспечат необходимую сигнализацию кострами в нужном районе; на костры родная доблестная авиация сбросит десант первой волны, который, в свою очередь, обеспечит высадку всего остального Первого Краснознаменного десантного корпуса. А уж их проблема понятна: где рассредоточившись, а где концентрируясь, они должны будут захватить и удерживать мосты на всех реках и речушках южнее Парижа, вплоть до упомянутой Луары – двенадцатой по мощности реки Европы, если считать вместе с истинно советскими, разумеется.

Может, в это же время еще один-два корпуса выбросят севернее столицы для тех же целей? Все возможно, кто будет ставить нас в известность обо всей глобальности замысла? Если это так, то немцам, оттесненным в Арденны и, вероятно, мечтающим отступать далее, придется совсем не сладко. Близка, близка победа над фашистами. В сводках как-то мелькало, что несколько эсэсовских дивизий, отступая, вторглись на территорию нейтральной доселе Швейцарии. Ну и прекрасно, у наших дипломатов-оперативников будет повод экспроприировать награбленное капиталистами за века золото и ценные бумаги, пустить их в дело повышения благосостояния трудящихся.

И вот, в связи с грядущими победными планами, «Флягин» теперь лишился десантников на борту. Как просторно стало в кубриках! Но, конечно, за ребят все очень переживают: сжились, спаялись с ними дружбой за этот тяжелый переход. Буратов и сам расстроился, пожал напоследок руку буквально каждому, как и все остальные, конечно. Абрамов на прощание пошутил, что морская и воздушная пехота будут теперь воевать в одной упряжке. Ясное дело, командир пехотинцев доволен по уши – сколько их на бережок не выпускали.

Кроме очищения трюмов от пехотинцев, есть и другие изменения во внутренней жизни корабля: для связи с местным населением на борту у «Флягина» несколько французов, а еще – наложено табу на обстрел пассажирских поездов, и заикаться о предыдущих стрельбах запрещено строго-настрого. А вообще, для монитора «Флягина» боевая вахта, конечно, не закончена. Он продолжает двигаться вниз по течению и, если всякие беды, типа бомбардировок, пронесет мимо, скоро минует узкие притоки и будет плескаться в Сене, девятнадцатой по протяженности реке Европы.

36. Шпионское житие

Была еще одна трудность, с которой он столкнулся в этом новом мире. Готов ведь был к чему угодно, а вот такой банальщины как-то вовсе не предвидел.

Дело в том, что ведь надо было не только накапливать впечатления и таскать в условленное место совсекретные кассеты, нужно было, кроме того, просто жить. А жизнь по функциональному определению предусматривает обмен с окружающей средой не только информационными потоками, а еще и материей. Говоря попросту – надо было что-то есть. В привычном Панину обществе пищу следовало обменивать на универсальное средство взаиморасчетов – деньги. В первые дни Панину для их добычи следовало постоянно нарушать одну из заповедей христианства – «не укради». Это были нервные минуты, когда он имел прямую возможность угодить в милицию в качестве мелкого карманника. Затем, после новой переброски туда-обратно, Панин заимел увесистую пачку местной валюты в купюрах самого разнообразного достоинства. Конечно, это были фальшивки, но как умело они были сотворены… Приятно было смотреть на Владимира Ильича, украшающего полтинники, на Иосифа Виссарионовича, озаряющего сиянием сотенные. Увесистые были купюры, шуршащие где надо под пальцами, с добротными водяными знаками в виде гербов двадцати двух республик. Еще бы они не были похожи на настоящие: их изготовили не в какой-нибудь подпольной чеченской типографии, а в самом подлинном Монетном дворе, пришлось, наверное, по этому поводу втянуть в сферу секретности еще десяток людей, но финансистам не привыкать, они приспособлены держать язык за зубами не хуже ракетчиков. Так что в смысле наличия денег Панин был, по здешним меркам, чуть ли не миллионером Корейко.

Но вот в чем оказалась закавыка. В этом прелестном мире социализма, развитого и почти прикончившего капитализм на Земном шаре, продолжала существовать проблема дефицита, и ладно бы только на какие-нибудь модные тряпки – в условиях отсутствия конкуренции со стороны «левисов» и «вранглеров» это как-то не слишком ощущалось, – но ведь была еще и проблема дефицита съестного.

Нет, вообще-то, что-нибудь в продаже всегда имелось, но за какой-то, не слишком аппетитного вида, картошкой часто приходилось стоять в очереди два-три часа. А ведь это была не отдаленная провинция, а матушка-Москва, столица страны, покрывающей уже не одну шестую, а, слава Сталину, одну пятую площади суши. Панин с трудом представлял, что делается в других, менее славных городах. Там, в оставленном на время мире, он умудрился родиться в иные времена. Может, в его глубоком детстве родителям тоже приходилось подолгу потеть в магазине «Овощи-фрукты», следя, как бы какой-нибудь пройдоха, вклинившись без очереди, не перехватил последний на сегодня килограмм яблок – Панин не мог этого помнить.

Вообще-то, как решался вопрос снабжения чем-либо в провинциях, было понятно – аналогичная методика наличествовала и тут. Официально она могла именоваться как угодно, периодически меняя личину, не затрагивая суть. Карточно-талонное распределение – вот что это было. «От каждого по способности – каждому по труду» в действии. До уравниловки будущего изобилия коммунистического завтра еще далековато – ждите спокойно, в двадцатом веке не получилось, в двадцать первом пробуксовывает, может, в двадцать втором повезет. Возможно, когда на Марсе будут яблони цвести, тогда и наедитесь яблок вволю – не червивых.

А сейчас той же девушке Авроре как представителю рабочего класса выдавали в профсоюзе талоны на сахар, сигареты и прочее или, того лучше, сразу отсыпали мешок картошки, привезенный предприятием из подшефного колхоза. Вот именно преимущество последнего вида снабжения и стояло Панину поперек горла. Он-то ни к какому рабоче-служащему классу не относился. А по талонам, также умело в госбанке имитированным, продукты выдавались далеко не всегда.

Иногда Панин рисковал прикупать кое-что у спекулянтов – мелких пережитков почти сто лет назад закопанного в могилу внутреннего капитализма. Но «сорняки старого мира» продолжали выкорчевываться властью с неугасимым революционным порывом, а потому, производя сделки обмена фальшивых денежных знаков на материальные носители белка и витаминов, можно было ненароком угодить в облаву. Простые смертные, при поимке, могли отделаться пятнадцатью сутками или выговором на предприятии, а чем бы кончил Панин – человек поддельный в этом мире с головы до пят?

Вот и приходилось иногда стоять в очередях.

37. Гости из загнивающего мира

А француз – парень неплохой. Веселый, на гитаре красноармейца Салова чудеса выделывает, конечно, когда Кожемякин разрешает шуметь. Зовут его Жорж Сюри, но настоящее ли это имя или какая-нибудь конспиративная кличка, покрыто мраком. Буратов с ним в хороших, приятельских отношениях. Даже водил в башню главного калибра на экскурсию, с письменного согласия Кожемякина, разумеется. Так что у «Флягина» тут передвижной филиал ВДНХ, и французский товарищ имел возможность убедиться в достижениях советской военно-прикладной науки. Потрясен, правда, не был, из Буратова явно никудышный экскурсовод. Жалко, не присутствовал этот Жорж, когда товарняк на рельсах от сотрясений подпрыгивал или когда достижение его родимого милитаризма – «Гочкисы» десятитонные от общения со снарядами буратовскими рассыпались. Права народная русская мудрость: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Словом, весь толк от экскурсии только тренировка в языке. Встретим освобождение Парижа во всеоружии!

38. Речные тупики загнивающего мира

– Младший лейтенант Буратов, вы кандидат в члены партии? – спросил капитан судна Кожемякин, как будто был не в курсе.

Но вопрос был задан без улыбочек, то есть официально, и, следовательно, требовал прямого, по-военному короткого ответа.

– Так точно, командир, – рапортовал Буратов.

– Товарищ командир, – поправил Кожемякин автоматически.

– Так точно, товарищ командир.

– Разговор у нас с вами, товарищ Буратов, будет очень серьезный и не предназначенный для неподготовленных комсомольских ушей.

– Понял, товарищ командир.

– Прекрати паясничать, Володя, – с досадой высказал Кожемякин, расстегивая верхнюю пуговицу бушлата.

– Да не паясничаю я, командир.

– Товарищ командир, – снова автоматически поправил Кожемякин.

– Не паясничаю я, товарищ командир, – отремонтировал словосочетание Буратов.

– Что-то мы зациклились, Володя, – произнес Кожемякин, почесывая висок. – Дело вот в чем. Будет к тебе не слишком почетное, но очень ответственное задание партии и командования. Ты как?

– А когда я от заданий или приказов отлынивал, командир?

– Товарищ ко… Тьфу! Черт возьми! – ругнулся Кожемякин. – Задание очень серьезное, но несколько необычное. Кстати, я тут буду намедни фамилии вносить в кандидаты на награждение. Есть возможность попасть в списочек на боевое «Красное Знамя».

«Что-то не так», – панически подумал Буратов, но виду, разумеется, не подал.

– Очень интересно, – сказал он вслух.

– Так вот, Володя, кандидат в члены партии и будущий коммунист, если ты по наивности надеешься, что за стрельбу по деревянным вагонам можно заслужить «Красное Знамя» – ты глубоко ошибаешься.

«Еще и танки были, целых три штуки!» – громко, но про себя, возразил Буратов.

– Если бы ордена за такое давали, Володя, то любой летчик советского бомбардировщика не смог бы взлететь – грузоподъемность самолета не потянула бы к небу все его ордена уже после первого месяца боев. Понимаешь?

– Понимаю, командир.

– Товарищ ко… О горе мне!

– Извините, товарищ командир, – подрихтовал обращение Буратов.

– Так, так, тихо, товарищ младший лейтенант. Стоп. – Кожемякин начал потеть лбом, несмотря на присутствие в Северном полушарии зимы. – Значит, понимаешь, Володя? Вот и хорошо, что понимаешь. Что за это награждать, право? Любой горазд крушить на расстоянии, правда?

– Правда, това…

– Уймись, – прервал, покраснев от предчувствия, Кожемякин и продолжил: – А вот глаза в глаза попробуй. Вон как наша пехота. Вот где смелость надобна нечеловеческая.

– Да, против танка врукопашную оно, конечно… – дополнил, сам не ведая для чего, Буратов и осекся под странным взглядом командира. – Я слушаю, слушаю.

– Я к чему веду, Буратов. Убивать на дистанции надо, конечно, уметь, но воли такой, как вблизи, не требуется, так ведь.

– Само собой, това…

– Так вот, Володя, крепись. Не могу прямо приказывать, не входит это в твои непосредственные служебные обязанности, сам понимаешь, но как старший партийный товарищ прошу.

– Что? – тихо похолодел Буратов.

Однако Кожемякин замолчал и твердо посмотрел на подчиненного. Его взгляд прибил Буратова к принайтованному к корабельному полу табурету.

– Ты готов? – таинственно спросил Кожемякин.

Буратов уже ничего не мог сказать, его язык отнялся в предчувствии – он просто кивнул.

– Боевое «Красное Знамя», – произнес Кожемякин, вставая, – думай о нем. – Затем он извлек откуда-то из дальней ниши и мягко, без звона и даже шороха, положил перед Буратовым начищенный до блеска «вальтер».

– Хорошая штука, хоть и немецкая, – почти приятельски прокомментировал Кожемякин. – Никогда не стрелял? Мелочи жизни, из нашего же родного стрелял? Ну а какая разница? Вот так взводишь, так досылаешь патрон, – его большие руки замелькали над столом. – На, попробуй. Только я обойму пока выну – нечего шуметь, если что.

Буратов взял пистолет. Чуть не уронил. Действительно благо, что Кожемякин извлек боеприпасы. Кисти не тряслись, но сразу ни черта не получилось, хотя чего проще. Даже руку оцарапал. Последнее, похоже, и вывело из ступора. Он привстал, так было чуточку удобнее. Провел операцию несколько раз. Наконец родилась идеальная последовательность движений – еще бы – артиллерист-механик.

– Вот видишь, – с приторной веселостью отметил Кожемякин. – Немцы умеют делать вещицы.

– Ну, – твердеющим голосом спросил Буратов. – Что делать-то?

– Ты, Володя, для чего шел в Военно-Морской Флот?

– Служить.

– Кому служить?

– Родине, ясное дело. – Голос Буратова начал твердеть.

– Родине и партии, – поднял указательный палец капитан «Флягина».

– Конечно, народ и партия едины, – дополнил Буратов.

– Мне нечего возразить, дорогой мой офицер.

– В чем будет заключаться мое задание? – с железной, пугающей самого себя прямотой осведомился Буратов, взвешивая в руке пушинку «вальтера».

– Боевое «Красное Знамя». Думай о нем, Володя, думай о нем.

– Слушаю.

– На борту нашего судна находится шпион.

– Что?

– На борту вверенного мне судна – речного монитора «Флягина» – в настоящее время находится иностранный шпион, законспирированный империалистический агент и фашистский прихвостень.

– Да?! – Буратов лихорадочно листал в голове лица собственного экипажа.

– Есть данные, что он имеет задание войти в доверие и потопить наш славный, много переживший боевой корабль.

– Известно, кто это? – спросил Буратов холодея – что-то там в подкорке мозгов уже откапывало решение загадки. Он сам, подсознательно, наваливался на эту крышку сундука Пандоры, боясь окончательного разумения.

– Нам все известно, товарищ Буратов.

– Все?

– Между прочим, данный агент и тайный фашист втерся и вам в доверие.

– Мне? – Проклятый ящик Пандоры в голове уже почти открыл зев, но страшно было глянуть распахнутыми мыслями на то, что оттуда вывалилось.

– И не только вам, Буратов, но даже мне. – Кожемякин сделал какое-то неуловимое движение, и на стол опустилась бумажечка со знакомыми каракулями.

Где-то в груди у Буратова остановилось сердце. Это был его рапорт с просьбой ознакомить, провести на экскурсию коммуниста Сюри в артиллерийские казематы. То, что ниже красовалась размашистая, как и он сам, подпись Кожемякина, ничего не меняло. Ящик Пандоры в голове открылся окончательно.

– Жорж? – с трудом выдавил Буратов.

– Так называемый Жорж Сюри – тайный фашист и враг прогрессивного строя.

– Он же, вроде, наоборот – антифашист, борец с оккупантами, – выдвинул совсем неуместное возражение Буратов. Он сразу пожалел о сказанном.

– «Наоборот антифашист», любезный мой Володя, – торжествующе улыбнулся Кожемякин, – это, как известно, фашист. Правда?

Буратов смолчал. Каталась, каталась от виска к виску резонирующая волна паники.

– Ладно, Володя, это все литература. Главное дело – практическое дело. Думаете, мне самому приятно давать вам такое распоряжение? Ничуть не приятно, тем более вам – артиллеристу, спецу по баллистике. Если бы на борту все еще была пехота, то о чем речь. Резать людей по ночам… – Кожемякин на миг запнулся, уразумев, что употребил слишком выпуклое сравнение, но все-таки закончил, – это их непосредственные обязанности. Моргнул бы Абрамову, и все дела. С меня взятки гладки, пусть он сам назначал бы кого захочет. Но надо исходить из реальности – десанта тут уже нет. Надо самим управляться. Вы, Володя, у меня на особом доверии. А если у меня, сами понимаете, то и у партии. Вот как нужно все провернуть. – Кожемякин заговорил быстро и четко, по-деловому. – Он чувствует к вам расположение. Выведите его на палубу, подальше к корме. Я обеспечу, что в нужное время там никого не будет. Итак, в процессе мирной беседы пальнете в него пару раз. Можно больше. А один раз обязательно, хотя это очень трудно, я знаю, – пояснил Кожемякин спокойным, как лед, голосом, – пальнете ему в голову. Труп сбросите в воду. И «вальтер» туда же. Хотя можете оставить его себе, если очень хочется. Вы понимаете, почему все должно делаться так – никаких тебе трибуналов, приговоров перед строем? Нельзя убивать в наших людях веру в союзников. Даже если они сейчас и не нужны нам как союзники, то, может, в будущем будут нужны, правильно?

– Когда? – мертво спросил Буратов – он еще надеялся на отсрочку, длинную, длинную отсрочку.

– Сегодня, примерно в одиннадцать вечера по-местному. Сверим наши часы. – Неизвестно когда Кожемякин уже встал и нависал сзади над Буратовым, теребя его левую руку с часами. – Видите, все со временем в норме. Не берите все это сильно в голову. Думайте, как я уже советовал, о «Красном Знамени», о партии. Или вообще ничего не думайте, тоже помогает.

39. Планеры

Знаете, конечно, что Наполеон Бонапарт, прежде чем проиграть войну в России, потренировался в проигрыше в Испании. И вроде бы армии крупной против него тут не было, так, выслали британцы экспедиционный корпус, а все же величайший стратег всех времен и народов продул начисто. Почему? По какой такой причине? Партизаны замучили. И тут сразу видится вторичное сходство с Россией. Приходилось величайшему, для удержания территории, держать чуть не в каждом населенном пункте войска, и чем больше, тем лучше, ибо маленькие отряды вырезались испанцами начисто. Ему бы бросить к черту этот полуостров, так нет, спесь имперская не позволяла. Да и опасения того, что стоит уйти и тут же начнут вражины-англичане создавать там плацдарм для распространения вширь. Ну и, конечно, верил он в свою звезду и надеялся, в конце-то концов, победить. Не вышло!

И если в России безбрежной способствовали партизанам леса, то в Испании – горы. Вся страна – сплошные горы. Как тут воевать, когда везде пещеры и негде построить редуты, как на поле Бородинском.

А потому Красная армия генералиссимуса Сталина не собиралась повторять ошибки Бонапарта, тем более обожглась недавно, здесь же – с Испанской Республикой, и нельзя было в грязь лицом снова падать. А потому танки решили в горы не вводить, пусть на равнинах Франции резвятся, да и не дошли они покуда до южной оконечности страны, чтобы осуществить плановое вторжение.

И посему, надежда на доблестную авиацию. Давайте, чкаловы, трудитесь, кончились ваши мирные пропитанные подвигом будни, теперь дела посерьезнее – коммунизм распространять с неба на землю.

И пошло в эфире: «Над всей Испанией небо в облаках!» Условный пароль – начало радостной эры. Жаль, республиканцы не дотянули, вот бы согрели душу.

А в небе уже не облака, соколы ясноглазые, и от числа их, неизмеримого визуально, темнеет небо. Вначале, конечно, все по отработанному сценарию. Первыми – дипломаты с каменными лицами. «Что, братец Франко, может, подпишем мирный договор?» – «А надо ли, мы же не граничим непосредственно». – «Ошибаетесь, господин Франко, чуть-чуть осталось нашим танкам от Ла-Рошели сюда докатиться, глазом моргнуть не успеете. У нас уже начальники новых пограничных застав назначены. Едут спецвагоном с тревожными чемоданчиками в руках, рабоче-крестьянского происхождения». – «Ну, давайте, заключим, чего же не заключить, в самом деле. Но, вообще-то, мы страна мирная, нейтральная, может, так оставим, как есть?» – «Ваше право, мы к чужим народам со своими порядками не суемся. Но только, чтобы на границах будущей социалистической республики Франции – покой и порядок, никаких провокаций». – «Ну что вы, как можно?»

Потом, как положено, авиация на подавление аэродромов. Превосходство в воздухе – гарантия победы!

Ну а уже затем та самая воздушная армада, от которой гаснет солнце. Нет, самолетов, конечно, столько не наберется. Хотя, может быть, если со всех фронтов собрать и в одну сторону выпустить… Но так делать негоже, что, по-вашему, Норвегию без авиаподдержки требуется отвоевывать? Или Иран с Ираком, возможно, без авиаприсмотра оставить? Нет, нельзя, война без прикрытия авиации и без воздушной разведки – это гиблая война. Кто не верит, на немцев, вокруг Берлина окопавшихся, посмотрите: их с фланга обходят, а они ни сном ни духом – сидит их авиация на голодном пайке, без топлива.

Но самолетов в небесах действительно чрезмерно много. Что такое?

Их меньше, чем кажется. Дилетанты вы, не специалисты. Не самолеты это – просто планеры краснозвездные. Тех, что поменьше, может наш «Як» ухватить штук пять-шесть за раз. Большие, конечно, типа пятидесятиместного инженера Цыгина, тех по одному тащат. Еще бы, там, кроме десантников в зимней экипировке, еще и легкое орудие, правда, разобранное на запчасти.

Еще убийственно действует, и не только своими размерами, наш доблестный планер «БДП». Если видит он врагов с высокого неба, уже оттуда начинает поливать огнем, создали его для воздушного боя – торчат у него из носа, кормы и боков семь крупнокалиберных пулеметов. Вот бы фрицы удивились, но нет их уже в небесах, всех повыбили, а кто с парашютом прыгнул, уже валят леса в холодной Воркуте – нужно дерево для новых планеров, потому как нечего на такие одноразовые игрушки тратить бесценный металл.

40. Шпионские обобщения

Правда, и здесь, в очередях, можно было извлечь кое-какие детали, незаметные из архивно-библиотечного далека. Например, становилась понятна озлобленность окружающего народа. Еще бы, вначале, до двухчасовой очереди, отстой у станка восемь-десять часов при шестидневной рабочей неделе – в условиях загона капитализма на отдельно взятую часть света, агрессивность его, понятное дело, возросла, а потому экономика продолжает работать в условиях военного времени – за опоздание на службу, минуток на пятнадцать, можно угодить в семидневную рабочую неделю с продолжительностью рабочего дня двенадцать-четырнадцать часов и в регион с менее приятным для здоровья климатом. А еще – давка на транспорте. А еще – детишек надобно из садика забрать. Правда, воспитатели там приученные – боятся жалоб как огня, если надо, до восьми вечера будут за подопечными присматривать, да не просто присматривать, как какие-нибудь частнокапиталистические гувернантки, а песенки про дедушку Ленина учить: «Камень на камень, кирпич на кирпич – умер наш Ленин Владимир Ильич!» Да весело, с притопом да с прихлопом. То, что этот стишок впоследствии может вызвать клин в особо негибких мозгах от соударения с узнаваемой в школе формулой: «Ленин и теперь живее всех живых, наше знамя, сила и оружие!», как-то в учет не берется.

Так вот, набегается тот пролетариат служащий за день – еле ноги домой приволочет, включит телевизор, а там ему программа «Время»: «Здравствуйте, товарищи! Успешно, с перевыполнением втрое завершает пятилетку Харьковский тракторный завод – вон сколько тракторов навыпускал – солярки не напасешься. Грузятся те трактора на пароходы, дабы своими мирными гусеницами мять бока австралиям да гренландиям. А Тагильский завод жертвует сто тысяч рублей на строительство мемориала трагически погибшей со всем прогрессивным населением Кубы. Кто желает, может присылать деньжата на счет такой-то и такой-то, дабы не забывали радиоактивную Кубу наши славные, еще более счастливые, чем мы, потомки». Наслушается этого служащий пролетариат, водочки – по талону с боем взятой – хлебнет, и атакует его ярость безмерная. Куда сей поток направить? Надо бы на империализм, но далеко тот гад – за океанами окопался, лежит не дышит, рябчиков с ананасами дожевывает. Вот тут-то из телевизора и скажут: «Благодаря усилиям органов внутренних дел задержана группа вредителей на атомной станции Чернобыля. В результате тщательно проведенного следствия накоплено сто сорок томов доказательств с признаниями о том, что шпионская банда собиралась, по указке с Аляски, взорвать нашу милую сердцу станцию, посредством метода, использованного ранее, в восемьдесят шестом году, однако, вопреки желанию „троцкисто-горбачевцев“, не приведшего к серьезным последствиям. Попутно главной акции преступная свора постоянно распускала слухи об утечках, якобы вредных для здоровья местной фауны и флоры, хотя любой школьник Советского Союза знает, что вокруг социалистических атомно-энергетических объектов никакой фауны и флоры не водится, поскольку мешают они трудолюбивой работе мирных протонов и нейтронов. Уважаемые товарищи телезрители, партийные и не очень, можете присылать свои письма-мнения по поводу гнусностей названной банды, а также свои пожелания по поводу метода наказания однозначно виновных».

И сразу есть куда обратить свою ненависть, за день трудового подвига накопленную.

Мудра партия.

41. Большое будущее маленькой страны

А скажите мне, можно ли страну захватить дивизией? А батальоном? А ротой? Нет, не просто арестовать правительство, а именно захватить и контролировать? Нельзя? А взводом? Тем более? Вот и не угадали – можно, только надо подобрать соответствующую страну. Да, конечно, маленькую. И в Европе такие страны есть.

Первый раз Андорре досталось от заблудившихся и не вышедших к нужной цели истребителей-бомбардировщиков «Су-2». Сильно досталось. Руководил эскадрильей опытный, но покуда плохо знакомый с местными условиями и местностью подполковник авиации Жмыхов В. В. Его только недавно прикомандировали в полк после госпиталя. А в госпиталь он попал из северной Норвегии. Теперь, наблюдая внизу, вместо сплошной снежно-белой равнины, сады и возделанные поля, Жмыхов В. В. сильно терялся и постоянно сбивался с намеченного маршрута. Двигающиеся за ним следом самолеты вели выпускники Осоавиахима – их научили держаться плотным строем, подобно гусям, и не терять ведущего из виду. Еще их научили взлетать, садиться, а также, обязательно, сбрасывать бомбы. Ориентироваться на местности они совсем не умели. Они много чего еще не умели, но что втолкнешь в голову в результате трехмесячных курсов, приравненных ныне к полновесному военному училищу, приравненному во всем, кроме присвоения офицерского звания. Так что, когда их ас-подполковник принял столицу Андорры – деревеньку с таким же названием – за французскую железнодорожную станцию Акс-ле-Терм, никто из них также не увидел разницы. Отбомбились летчики-сержанты успешно.

Потому, когда в Андорре приземлились два боевых резиновых планера, старый институт буржуазно-феодальной власти уже неделю не существовал, так как административное здание мэрии сгорело вместе со всей остальной столицей в только недавно утихшем пожаре. Перво-наперво воины-десантники умело сдули и скатали в увесистый, но транспортабельный тюк свои чудо-планеры, подготовив их к эвакуации на «большую землю»; затем закопали их в большие самодельные ямы, прикрыв сверху кусточками и мелкими деревцами; потом выпуляли в окружающую природу половину наличного боезапаса, после чего с криками «ура!» взяли рукопашной атакой остатки обгорелой, изрытой воронками столицы страны; ну а затем помогли освобожденному от эксплуатации человека человеком народу выбрать новое, правильное правительство, тут же провозгласившее социализм и демократию. Обычно последним делом занимался второй или третий эшелон наступающих армий, специально обученные советизации внутренние войска, однако в данном конкретном случае, в связи с мизерностью территории и эксперимента для, было решено предоставить инициативу десантникам. Конечно, по этому поводу в поход отправились только проверенные коммунисты и комсомольцы, да еще ряды их были усилены дополнительными замполитами.

В общем, все прошло как водится, и даже лучше. Правда, не удалось предотвратить ночной исход многих жителей со своих насиженных мест на территорию соседних государств Испании и Франции, однако созданный по инициативе местных активистов совхоз имени Красной армии экспроприировал и национализировал оставленные несознательными элементами участки земли и хозяйственные постройки.

Тепло, со слезами на глазах, как с родными, прощались жители освобожденной, маленькой, но свободолюбивой земли с воинами легендарной Красной армии, которые загружали в прибывший за ними транспортный «ВП-1» (воздушный прицеп-"один" конструкции Антонова) свои откопанные и сырые надувные планеры. Но жители не отчаивались, с ними для обороны отечества со стороны фашистской границы остался сравнительно небольшой гарнизон передовой страны социализма.

Очень скоро маленькая страна Андорра забудет гнетущие годы феодализма и рабства, чувство неуверенности в себе. На ее территории расцветут прекрасные сады, взовьются ввысь белые корпуса больниц и санаториев, а в центре новой столицы, возле памятников всем революционерам мира, состоится закладка прекрасной школы для поколения будущих коммунаров.

42. Прокуроры с крыльями

Испания. Почти родная русскому революционному сердцу страна. Гренада, Гренада, Гренада моя. Не освободить ее от фашизма? Уж кого-кого, а ее первую. Точнее, хотели первую, еще в тридцать шестом, но… Кто теперь помешает? Дрожи, коварный Франко, здесь вам не тут – не придется сидеть до самой кончины на троне. А если и придется, то кончина наступит гораздо раньше.

В деле – любимые горные стрелки. Даже еще похлеще – горные стрелки-десантники. Те, что просто горные, и так по уши заняты отлавливанием в Альпах и на Балканах последних немецких горно-пехотных полков. Но и там – немного. Основное количество горных дивизий, прошедших Карпаты и Апеннины, возвращены в Союз, доукомплектованы, снаряжены русско-персидскими словарями и картами и брошены назад, на Кавказ, точнее, через него, в направлении экватора. Впереди полно работы. Но с ними все ясно, хоть Восток и тонкое дело, ведь где-то, наверное, горы Кавказа плавно перейдут в Гиндукуш, а уж оттуда можно будет освободить от международного произвола лам Тибета и прочих жителей восьмитысячников.

Но то перспектива. Как пойдет дело в Испании? Хватит ли силенок, ведь даже Наполеон в свое время продул там кампанию? Однако что нам Наполеон, он начал поход не с того конца – от Парижа в Москву, но мы-то движемся правильно.

А сил не маловато, ведь надо не забывать товарищей, которые там остались и которые ждут не дождутся, когда милые сердцу купола парашютов затмят небо несчастной родины Сервантеса, дабы сделать ее окончательно и бесповоротно счастливой.

Не прячьтесь далеко, гражданин Франко. Идет за вашим перемещением уверенная слежка по пятам, и если еще не изъяли вашу подлую жизнь из мерзкой плоти, так, наверное, не было на то верховно-данного указания. Нужны вы, видимо, для суда праведного, неумолимого, как восхождение по исторической спирали, когда народы мира решат вашу судьбу на первом заседании в строящемся в центре Москвы Дворце Мирового Совета.

А покуда живите, возводите вокруг Мадрида пояс противовоздушной обороны. Только знайте, смех да и только ваш пояс, супротив стоместного планера, разработанного русским умельцем Москалевым. И не забудьте про парящую безмоторную машину «А-7», которых по три штуки за раз несут наши доблестные «илы». И про летящие на крыльях танки «КТ-1» Антонова тоже не забудьте – что их бронированному дну ваши пялящиеся в небо пулеметы.

Так что до скорой встречи в суде, товарищ Франко!

43. Страхи другого полушария

– Входите, входите, Роман Владимирович! – радостно привстал ему навстречу абсолютно незнакомый генерал-майор с эмблемой химических войск. – Знакомьтесь, вокруг очень уважаемые люди. Многие из них чрезвычайно давно желают на вас посмотреть хотя бы одним глазком. – Генерал весело подмигнул Панину. – Вот член-корреспондент Академии наук – Сулаев Адам Евсеевич. Это известный психолог Вансович Чан Маркович. Вот это…

В помещении было пятеро, но, даже несмотря на давнишнюю специальную подготовку, имена-отчества всех Панин не запомнил. Да и были ли они подлинные? Самого генерала звали Уруков Вадим Гиреевич. Затем взаимно представили Панина.

– Единственный в своем роде, – сказал о нем Уруков, – все равно что Гагарин. Уже два «прыжка» туда и обратно, и не на день-два – по месяцу. Да, впрочем, что вам рассказывать, вы и так всю его подноготную под микроскопом изучили. Да, да, – повернулся он к Панину, – вас изучили, как муху, понимаете. Но куда денешься, Роман Владимирович, мы с вами люди служивые. Дан приказ ему на запад, и будь добр, выполняй, правильно я говорю?

Говорил он неправильно, и дело было вовсе не в русском языке: Панин был не первым, кого «метнули» туда и обратно, просто те люди были «подопытными кроликами», «летчиками-испытателями», так сказать, а вот он пошел в «настоящий бой» и, наверное, действительно – первым.

– Хотим, Роман Владимирович, чтобы вы нам чего-нибудь рассказали о том, как там. Что хотите. Можно то, что вас самого больше всего поразило.

Вот тебе «здрасте», подумал Панин, извольте давать интервью. Может, еще и автографы попросят по окончании лекции. И что прикажете рассказывать этим академикам и членам-корреспондентам?

– Хорошо, господа, – сказал он тем не менее совсем спокойно и не растерянно, – можно начинать с любого места и момента.

– Вот именно, Роман Владимирович, – неожиданно поддержал его Адам Евсеевич Сулаев, – все направления в нашем мире изотропны.

– Значит, что меня поразило, – начал по новой Панин. – Кроме самого «перехода», переноса этого, сквозь гравитационную сингулярность. – Он скривился про себя, снова припомнив, что перед ним академики – не хватало сморозить какую-нибудь наукообразную чушь. Хотя, наверное, уже сморозил. Лучше о чем-нибудь приземленном. Не ученый я, не теоретик, всего лишь капитан ФСБ. – Мавзолеи эти чуть не убили наповал. Правда, я глаза выпучил, когда увидел. Вообще, Москва эта неизвестная…

Он понял, что главное было начать, а там все полилось само собой. Не слова его им были необходимы – видеть его, ощущать, что он тоже из плоти и крови. Может, нужно было этим «яйцеголовым», кроме голого знания, еще и это – чувственное подтверждение, аксиома наяву, так сказать. Он мог ошибаться, кто знает. Но приняв как должное свою роль – накрытого стеклом подопытного таракана, – он абсолютно смирился.

И общение состоялось, и, как оказалось, не только в форме монолога. Ему самому кое-что рассказали. Например, он знать не знал, только догадывался, об альтернативном проекте. Конечно, можно было предположить, что одной Москвой-2 дело не ограничится, но знать наверняка он раньше не мог.

– Да, – говорил ему генерал-майор Уруков, – заслали они своего собственного разведчика в Нью-Йорк. Кстати, мы к нему тоже одного эфэсбэшника приставили, как и они к вам, Роман, Ричарда Дейна. Он с ним общается при возвращении, так что у нас данные, как и у них, из первых рук.

– Знаете, Роман Владимирович, что самое смешное? Мы-то, русские люди, давно ко всяким диктатурам попривыкли, у нас это неотъемлемая часть истории, а им-то каково. Не знаю, на что они там надеялись. У них там такое… – Сулаев махнул рукой. – Президенты по три срока сидят. Рейган – четыре. Мартина Лютера Кинга прикончили, так никто даже расследования не вел.

– А Кеннеди? – автоматически спросил Панин.

– Какое там, – встрял Уруков. – Его же когда у нас подстрелили, в открытой машине везли, с женой в обнимку. А они там только на броневиках, и шпарят сто двадцать в час, ПТУРСом не наведешься. Да и вообще, кто его официально стрельнул – Освальд? Так ведь он до этого три года в Минске работал слесарем каким-то. Представьте, что бы с ним было – приедь он туда при полувоенной хунте? Кто бы ему винтовку продал?

– У них там оружие вообще не продается, – пояснил Сулаев. – Правда, у всех подлежащих призыву первой очереди – дома, в сейфе опечатанном, автомат – на случай массированного воздушного десанта русских. Да и вообще, что о Джоне Кеннеди говорить? Он там вообще президентом не был. Самым лучшим президентом у них был Эдвард Кеннеди, бывший летчик и сын миллионера. Он говорил – больше всего в жизни ему хотелось во время войны бомбить Берлин, но, кроме русских, никому более не выпала такая честь, а потому пришлось ему довольствоваться Японией. Однако когда погиб его брат – Джон, Эдвард понял, что бомбил кого надо. Катер Джона Кеннеди протаранил японский крейсер. Можно сказать, в отношении брата будущего президента самураи использовали метод борьбы с кораблями, известный во времена триер. Эдвард президентствовал два срока. А Джонсон так и прокантовался помощником.

– Эдвард Кеннеди сидел бы и третий срок, если бы Вьетнам досрочно не продул, – дополнил кто-то из присутствующих.

– А знаете, – довел до всех Панин, хотя они, наверное, изучали его доклады, – я там случайно про дело Горбачева прочитал. Да, Михаила Сергеевича – секретаря Ставропольского горкома. В восемьдесят пятом осужден как космополит и шпион империалистов.

– Жуть, – сказал Сулаев.

– Кажется, дали десять лет плюс последующая бессрочная ссылка. И Раису Максимовну с ним туда же.

– Веселая там жизнь, – подтвердил Уруков. – Вы там, Рома, себя берегите. Вон агент их – ваш двойник в Америке – не вернулся. Сам не вернулся, и посылки с разведывательными донесениями перестал передавать. Такие дела. Благо, если просто погиб, а если под пытками кое-что выдал?

– Мрачно, – всерьез ужаснулся Панин.

– Мы вас, Роман Владимирович, не совсем зря просвещаем на счет тамошней жизни, – таинственно и без улыбки сообщил ему генерал-майор. – Если попадетесь, будете выдавать себя за американского агента.

– Не попадусь, – с напускной уверенностью высказался Панин.

– Мы тоже так думаем, – с серьезной миной согласился Уруков.

44. Кит и слон

Кто победит в антагонистической схватке кита и слона? Если слон побьется с носорогом или там кашалот с акулой, тут еще как-то можно взвешивать, спорить, а вот в первом случае? Вопрос, конечно, где биться? Дураку ясно, что кит, если захочет, утопит слона, но уложите кита на бережку, и что он сделает против бивней? Проблема кажется абстрактной и оторванной от реальности? Но это не так, с ней постоянно сталкиваются стратеги, и так было во все периоды истории.

Да, конечно, в столкновениях государств все не выражено так резко. Не бывает страны, пытающейся укрепиться на побережье и не имеющей ни одного корабля, как нет и державы, владеющей только флотом и ни единым сухопутным воином. Однако в той или иной мере проблема кита и слона присутствует очень часто.

Сейчас она возникла вновь. Слон уже задавил носорога и, расширяя ареал обитания дальше, пока случай подвернулся, вышел на берег моря. Он еще не считает возможным бороться с китом в его стихии, он только отращивает ласты и изобретает жабры, но сделать пастбище из побережья уже хочет. Он заискивающе раскланивается с китом, снимает шляпу и делает реверанс, утверждает, что вышел просто прогуляться и помочить ножки, однако бивни его уже чрезмерно массивны и, хотя оплетены розами, явно не смахивают на предметы туалета.

А кит бессилен против резвящегося наглеца, он может фыркать, пускать фонтаны или строить радугу брызгами хвоста, но ему явно слабо выскочить и забодать наглеца лбом или перекусить пополам. Поэтому, маскируя свою растерянность, он вынужден делать вид абсолютной отрешенности от происходящего на берегу.

А слон, продолжая кланяться, давит ногами-тумбами всяких козявок и, бочком-бочком, расширяет ареал обитания – он мечтает окружить море и сделать кита маленькой аквариумной рыбкой.

45. Заботы генералиссимуса

– Как наш подопечный, товарищ психотерапевт? – Иосиф Виссарионович был в хорошем настроении, это чувствовалось, внушало надежду. Уже долго, на редкость долго, Сталин находился в приподнятом настроении: он награждал, хвалил, иногда журил, гораздо реже карал. Так складывались обстоятельства в этом мире: чего не веселиться, коль из колоды судьбы выпадали козырные тузы и короли.