Милый ангел Маккалоу Колин

Четверг

23 июня 1960 года

Сегодня вечером, поднимаясь в ванную, чтобы принять вечерний душ, я убедилась в том, что воображение не сыграло со мной шутку. С тех пор как в моей жизни появился Дункан, Гарольд перестал меня выслеживать. Свет в коридоре теперь всегда горит, а Гарольда нигде не видно. Я не слышу тихих шагов за спиной, не встречаю его, возвращаясь от миссис Дельвеккио-Шварц. В последний раз я видела его в тот день, когда он назвал меня шлюхой. Значит, вот как надо бороться с психопатами. Заводить себе влиятельных любовников.

Вторник

5 июля 1960 года

Я совсем забросила свой дневник. Начала уже третью по счету тетрадь, но заполняю ее очень медленно, особенно с тех пор, как у меня появился Дункан. Только теперь я поняла, как много времени отнимает мужчина, пусть даже чужой муж. Дункан все продумал, чтобы почаще видеться со мной. По субботам он уезжает «играть в гольф», проходит восемнадцать лунок, а потом задерживается в клубе, чтобы «выпить с ребятами». По воскресеньям он проводит у меня все время с утра и до прихода Фло, — конечно, его эти визиты не радуют, но я не желаю ради него отказываться от общения с ангеленком. Иногда встречу со мной он выдает за необходимость привести в порядок бумаги, в других случаях — за экстренную операцию или какое-нибудь совещание.

Мне не верится, что его жена до сих пор ничего не заподозрила, но Дункан уверяет, что она в полном неведении. У нее свой график, похоже, даже чересчур плотный. Она помешана на бридже, а Дункан терпеть не может эту игру и не прикасается к картам. По-моему, бдительность усыпить гораздо легче, если хотя бы делать вид, что разделяешь интересы супруга. Но кажется, Кэти не очень-то догадлива. А может, просто эгоистка до мозга костей? Но факты налицо: отдельные спальни (Дункан не хочет будить ее, возвращаясь домой среди ночи), ссылка в отдельную ванную (Кэти называет ее «мужской»). Кстати, Дункан терпеть не может ванную Кэти, прилегающую к ее спальне, — там все стены в зеркалах. Кэти одевается лучше всех в Сиднее, ей уже под сорок, поэтому она бдительно следит за собой — и за «гусиными лапками» возле глаз, и за обхватом талии. Теннису она предана почти так же, как бриджу, тем более что он помогает сохранить фигуру. Если ее снимки появляются в газетах, на страницах светской хроники, она на седьмом небе от счастья. Вот почему по субботам Дункан меня не навещает: он обязан выгуливать жену, сопровождать куда-нибудь в свет, предпочтительно туда, где будут фотографы и журналисты, пишущие о жизни богатых и знаменитых.

Какая пустая жизнь. Но это я так думаю. А Кэти, видимо, мечтала о такой жизни со школьной скамьи. Куча денег, два симпатичных сына, возраст которых она скрывает, бесподобный дом в тихой Варунге, на участке площадью два акра, с плавательным бассейном, и никаких соседей под боком. У Кэти есть садовник, прислуга, которая моет полы, пылесосит, стирает и гладит, кухарка, которая готовит еду по вечерам, когда Кэти ждет дома Дункана, автомобиль «хиллмен-минкс», неограниченный кредит в лучших магазинах и двух модных салонах красоты. Откуда я все это знаю? Не от Дункана, конечно, а от Крис и ее подружки-медсестры, которые не устают восхищаться Кэти Форсайт. Она получила все, о чем только может мечтать женщина.

А мне вполне хватает объедков с ее стола. То, что ей не нравится в Дункане, меня вполне устраивает. Мы с ним подолгу болтаем обо всем, что его интересует, — от симптомов саркомы до его личного секретаря в приемной на Макуори-стрит, мисс Огастины. Ей за пятьдесят, еще одна старая дева, которая боготворит Дункана, как единственного сына. Образец деловитости, деликатности, энтузиазма и так далее. Даже разработала особую систему делопроизводства — услышав об этом от Дункана, я незаметно улыбнулась. Ничего себе способ подчеркнуть собственную незаменимость! Что бы Дункан без нее делал!

Всего пять недель назад он постучал ко мне и пригласил поужинать в «Челси», но перемены очевидны. Тешу себя мыслью, что это перемены к лучшему. Дункана теперь легко рассмешить, его темные болотно-зеленые глаза грустнеют гораздо реже. Он даже похорошел. Наша медсестра поражается: оказывается, она всегда знала, что мистер Форсайт красив, но никогда не замечала, что настолько. Он буквально цветет — просто потому, что его оценили как мужчину. В отличие от записных ловеласов он не сознает, насколько притягателен для женщин, поэтому мою благосклонность воспринимает как чудо.

Надеюсь, все останется как есть — по крайней мере до тех пор, пока Кэти Форсайт ничего не подозревает. Страдает только мой дневничок, но это слишком низкая плата за любовь и общество желанного и удивительно милого мужчины.

Пятница

22 июля 1960 года

Наконец-то я увиделась с Тоби, а то уже боялась, что он куда-то запропал. Когда я захожу в гости к Джим, Боб или Клаусу, его лестница всегда поднята к самому потолку, а звонок не звенит. Джим и Боб относятся ко мне по-прежнему, хотя и не понимают, почему я предпочитаю мужчин, а Клаус каждую среду учит меня готовить еду. Теперь я умею не только жарить во фритюре и без него, но и тушить, а Клаус обещает, что скоро мы примемся за десерты.

— В желудке есть особое отделение для десертов, — охотно объяснил он, — но если ты научишься вовремя запирать его на замок, в моем возрасте ты этому порадуешься, дорогая Харриет.

Судя по его фигуре, свое отделение для десертов он так и не научился держать запертым.

Сегодня я не собиралась к Джим, Боб или Клаусу — просто решила узнать, не опущена ли лестница Тоби. И она была опущена! Мало того, шнур звонка висел на прежнем месте.

— Входите! — отозвался Тоби.

Ему никак не удавалось установить на мольберте огромный пейзаж, поэтому он приделал его к импровизированной раме, — разумеется, выкрашенной в белый цвет, — приколоченной к мольберту. Подобных картин у Тоби я еще никогда не видела. Если уж он писал пейзаж, то какую-нибудь фабричную трубу, руины электростанции или дымящийся террикон. Но этот пейзаж был изумителен: огромная долина вся в мягких тенях, утесы из песчаника, подрумяненного заходящим солнцем, обступающие долину горы, бесконечные леса.

— Где ты такое увидел? — ошеломленно спросила я.

— За Литгоу. Эта долина называется Волган, она со всех сторон окружена горами — только узкая дорога вьется по ней, спускается по склону холма и заканчивается возле старинного паба, в Ньюнсе. В войну, когда Австралии не хватало топлива, там добывали сланцы. Я бываю там каждое воскресенье, делаю наброски, пишу акварели.

— Это очень красиво, Тоби, но почему ты изменил своему стилю?

— В фойе нового отеля в Сити не хватает как раз такого пейзажа — мне Мартин рассказал. — Он хмыкнул. — Обычно у дизайнеров интерьеров есть договоренность с каким-нибудь галеристом, но Мартин решил, что это мой шанс. Он пейзажи не пишет, только портреты да еще кубизмом балуется.

— А по-моему, такую картину и в Лувре повесить не стыдно, — искренне сказала я.

Он вспыхнул, явно обрадовался и отложил кисти.

— Кофе хочешь?

— Да, пожалуйста. Но вообще-то я зашла спросить, когда мы можем встретиться, чтобы ты оценил мои кулинарные достижения.

— И спугнул твоего приятеля? Нет уж, Харриет, спасибо! — отрезал он.

Я покраснела.

— Слушай, Тоби Эванс, этот приятель приезжает в гости, только когда я соглашаюсь принять его! Когда я встречалась с Налем, не припомню, чтобы ты упрекал меня в чем-нибудь, кроме ветрености, а теперь, можно подумать, у меня в любовниках сам герцог Эдинбургский!

— А ты подумай, Харриет, — отозвался он из-за ширмы, — и поймешь, в чем дело. По Дому ходят слухи, что он не из тех, кто ездит к девушкам в Кингс-Кросс. Если не считать тружениц вроде мисс Честити и мисс Терпения.

— Тоби, ты кретин! Я ни за что не связалась бы с человеком, который покровительствует мадам Фуге и мадам Токкате!

— Слабо верится.

— Да ладно тебе! Кстати, у меня вопрос. Как дела у нашего профессора Эзры Сумчатти?

— Эзра здесь не бывает — Пэппи сама ходит к нему. Кстати, кто этот твой аристократ?

— А что, местные сплетники еще не доложили? — съязвила я. — Он ортопед из Королевской больницы.

— Кто-кто? — переспросил Тоби, вынося из-за ширмы кофе.

— Ортопед — врач, который лечит болезни ног.

— А миссис Дельвеккио-Шварц называла его мистером, а не доктором.

— За пределами больниц врачей редко зовут докторами, — объяснила я. — Но наша хозяйка не могла назвать его мистером: я сама представила его как доктора.

Он не смутился, только поднял брови.

— Значит, я слышал это от Гарольда, — сказал он и сел.

— От Гарольда?!

— А что такого? — удивился Тоби. — Я часто захожу к Гарольду поболтать, иногда мы встречаемся в коридоре. Он самый отъявленный сплетник во всем Доме — все о нас знает.

— Да уж, могу поверить, — пробормотала я.

Мнением Тоби я дорожила, поэтому попыталась объяснить, почему сошлась с Дунканом, помочь ему понять, что в нашей связи, пусть и незаконной, нет ничего безнравственного. Но развеять скепсис Тоби не удалось, я не смогла даже поколебать его. Чертовы мужчины со своими двойными стандартами! Можно не сомневаться: это Гарольд Уорнер настроил его против меня. Только он не упустил бы шанс поссорить меня с теми, кто мне нравится. Как обидно слушать несправедливые упреки от Тоби! Сам он настолько порядочный и прямой человек, что просто не может заподозрить другого в тайном умысле. Почему же он не видит, что я не скрываю своих отношений с Дунканом? Будь моя воля, о них узнал бы весь мир. Но Дункан стремится сохранить нашу тайну, чтобы не потревожить покой его драгоценной Кэти.

Я перевела разговор на картину, радуясь уже тому, что Тоби где-то пропадал не из-за меня. Скорее это выходки Пэппи погнали его в Литгоу. Разговорившись, он сообщил, что купил земельный участок недалеко от дороги на Уэнтуорт-Фоллс и уже начал строить на нем хижину.

— Значит, из Дома ты уедешь? — спросила я.

— В будущем году придется. Когда мою работу отдадут роботам, в городе мне не выжить, а в Голубых горах я смогу выращивать овощи, посажу плодовые деревья, буду покупать другую еду, потому что цены там гораздо ниже. А если мою картину купят для отеля, мне хватит и на хороший дом — мой собственный, чистый и удобный.

Мне хотелось расплакаться, но я сумела улыбнуться и сказать, что очень рада за него. Черт бы побрал Пэппи! Это она виновата.

Среда

24 августа 1960 года

Ну и ну! Целый месяц в дневник не заглядывала! С другой стороны, о чем писать, когда жизнь вошла в колею и ее привычное течение ничто не нарушает? В Кроссе я уже обжилась, и теперь у меня нет лишних поводов для волнений. Мы с Дунканом похожи на супружескую пару с большим стажем, разве что в постели энтузиазма не утратили. Он все еще просит у меня разрешения приезжать по вторникам и четвергам, но я отказываю наотрез: даже у близоруких дур вроде Кэти Ф. есть глаза. Неожиданные отлучки на неделе могут встревожить ее и заставить задуматься, с чего это вдруг Дункан воспылал страстью к гольфу на озерах, откуда до Королевской больницы гораздо ближе, чем до Варунги, — иными словами, на полях, где его никто не знает.

Может, я просто устала от его скрытности, но инстинкт самосохранения подсказывает: пока Кэти Ф. живет в блаженном неведении, мне не придется думать о переезде в роскошные особняки и обязанностях жены врача. Дункана это раздражает, но оскорблять жену признаниями он не намерен. В конце концов, Кэти — мать его сыновей, а дядя из больничного правления на нее разве что не молится. Как это выразился Дункан? Надо следить за тем, чтобы не всколыхнуть больничный пруд? Вот и мне в пруду Кингс-Кросса не нужна муть, благодарю покорно.

Сегодня в тихих водах нашей лаборатории образовалась приливная волна. Крис и Деметриос женятся. Крис в экстазе. Вся «травма» видела кольцо, подаренное в честь помолвки, — необычную гроздь бриллиантов, рубинов и изумрудов, бывшую собственность матери жениха. Носильщик-грек, которого местные снобы еще недавно в грош не ставили, ухитрился заарканить лаборантку из рентгенологии, и теперь ему прочат «большое будущее». Вдобавок всей больнице со слов Крис известно о курсах автомехаников и гараже, за который Деметриос уже внес первый взнос. Место выбрано с умом — на Принсес-хайвей в Сазерленде, вдали от конкурентов. Деметриосу суждено процветание. Бедная медсестра, подружка Крис, приняла удар с достоинством, что делает ей честь. Поговаривает о том, что переселится в общежитие для медсестер, если не найдет себе новую соседку по квартире. И кроме того, Крис выбрала ее подружкой невесты. Крис и мне предложила ту же роль на свадьбе, но я тактично отказалась, хотя на свадьбу пообещала прийти. А заодно подзадорила медсестру: заявила, что когда-то отлично играла в баскетбол, поэтому непременно поймаю букет невесты. Доктор Майкл Добкинс по-прежнему работает в Королевской больнице. Как только на сцене появился Деметриос, Крис зарыла топор войны, а наша медсестра решила, что такой компетентный и бдительный врач больнице пригодится.

Так-так. Даже если Крис не переживет завтрашний день, она покинет этот мир полностью осведомленной. Деметриос расхаживает по больнице гордо, как индюк, а на лице у Крис — новое выражение: «А я знаю, что такое «как следует потрахаться»!» Я не ошиблась, секс ей пошел на пользу.

Свадьба назначена на следующий месяц, церемония состоится в греческой православной церкви. Крис прилежно ходит к священнику и, думаю, укрепится в вере настолько, что со временем станет ортодоксальнее ортодоксов. Эти новообращенные хуже занозы в заднице.

Воскресенье

11 сентября 1960 года

Я встречала Дункана, Фло жалась к моей ноге, когда по лестнице с грохотом спустился Тоби. Увидев нас, он замер, на лице отчетливо отразились сомнения — до сих пор ему удавалось избегать встреч с Дунканом. Спохватившись, Тоби пожал плечами и подошел к нам. Невысокому мужчине неловко подавать руку тому, кто намного выше, но Тоби вышел из положения с честью: попытался вести себя с рослым гостем, как с равным.

Проходя мимо нас к двери, Тоби мимоходом бросил мне:

— Не знаешь, что с Пэппи? Она кошмарно выглядит. — И ушел.

Беда в том, что в последнее время я слишком редко вижусь с Пэппи. Но завтра утром я встану пораньше и разузнаю, в чем дело.

Понедельник

12 сентября 1960 года

Тоби был прав: Пэппи выглядит ужасно. Вряд ли она еще похудела, дальше худеть уже некуда, — просто стала совсем бесплотной. Уголки ее красивых губ опустились, взгляд затравленный — мечется, ни на чем не останавливаясь. На меня она тоже не смотрит.

— Что стряслось, Пэппи? — спросила я.

Она запаниковала:

— Харриет, я опоздаю на работу, а у меня и так нелады с сестрой Агатой: она сердится, что у меня усталый вид, что я не выкладываюсь на работе, опаздываю или прогуливаю понедельники. Если я и сегодня не приду, меня уволят!

— Пэппи, обещаю тебе: я сегодня же схожу к сестре Агате и совру ей первое, что в голову придет: что ты попала под автобус, что тебя похитили работорговцы, что за тобой следят и переживания сказываются на работе. Словом, с сестрой Агатой я все улажу, можешь мне поверить. Но ты не выйдешь отсюда, пока не объяснишь, в чем дело, только и всего! — одним духом выпалила я.

Пэппи вдруг понурилась, закрыла лицо руками и зарыдала так безутешно, что и я расплакалась.

Успокаивать ее пришлось долго. Я напоила ее бренди, помогла сесть в кресло — почти уложила в него, подставив под ноги низкую скамеечку. Прежде я всегда втайне преклонялась перед Пэппи — такой взрослой, умной, опытной, любящей и щедрой. Но теперь я поняла, что ее любовь и щедрость чрезмерны. Внезапно я почувствовала себя ровней Пэппи, потому что мне принадлежало то, чего не было у нее, — здравый смысл.

— Ну, что случилось? — тихо спросила я, садясь рядом и крепко держа ее за руки.

Она подняла заплаканные, опухшие глаза.

— Харриет, что же мне делать? Я беременна!

Странное дело: когда женщину переполняет радость, она говорит, что у нее будет ребенок. А если она охвачена ужасом, то говорит, что беременна. Как будто выбор слов подчеркивает эмоциональное и смысловое различие между чудесным зарождением новой жизни и страшной болезнью. Я вгляделась в ее зареванное лицо, страдая от нахлынувшей грусти: тем же путем шла и я, разве что мне достался более заботливый мужчина.

— А Эзра знает? — спросила я.

Она не ответила.

— Эзра знает?

Пэппи сглотнула, покачала головой и попыталась ладонью утереть вновь проступившие слезы.

— Возьми. — Я подала ей чистый платок.

— Я уже все перепробовала, — с тоской зашептала она. — Падала с лестницы. Билась животом об угол стола. Спринцевалась аммиаком, потом мыльной водой. Купила с рук эрготамин, но от него меня только вырвало. Даже расплавила гашиш с сыром на хлебе и съела — и опять рвота. Я все испробовала, Харриет, все до последнего средства! Но я по-прежнему беременна. — Ее лицо превратилось в маску ужаса. — Что же мне делать?

— Милая, первым делом надо сообщить Эзре. Это и его ребенок. Эзра должен узнать о нем, верно?

— Харриет, как я была счастлива! И что теперь будет?

— Скажи Эзре, — настаивала я.

— Я так радовалась! А теперь все пропало. Ему нужна раскрепощенная партнерша, а не дети.

— Сколько уже? — спросила я.

— Точно не знаю. Но кажется, почти двадцать недель.

— Господи Боже! Почти половина срока!

— Ничто не помогает, ничто.

— Значит, ты хочешь ребенка.

Пэппи передернулась, потом ее затрясло.

— Да, да, хочу! Но как я могу его родить, скажи на милость? Эзра мне не поможет, у него и так семеро детей! Жена не дает ему развод, хотя и знает обо мне. Как я могу ему сказать?

— Пэппи, детей делают вдвоем. Ты обязана его известить! Сколько бы детей у него ни было, он несет ответственность и за твоего ребенка. — Я дала ей еще кофе, сдобренного бренди. — Но почему ты так долго молчала? Ты ведь знала, что мы тебя не бросим.

— Я… просто… никак не могла признаться, даже миссис Дельвеккио-Шварц, — прошептала она сквозь слезы. — Я сама спохватилась, только когда прошло два цикла. Потом провела подсчеты, приняла меры, но было уже слишком поздно. Ох, Харриет, что же мне делать? — вырвался у нее крик.

— Первым делом позвони Эзре в университет и скажи, что сегодня вы обязательно должны увидеться. А там посмотрим, — предложила я с притворным оптимизмом.

Пэппи отказалась наотрез, тогда я отошла к телефону в спальне, который установил у меня Дункан, позвонила сестре Агате и сообщила, что Пэппи так больна, что мы обе не сможем выйти на работу. Потом я разыскала Эзру и велела быть у нас в течение часа. Будь на моем месте Пэппи, он попробовал бы отвертеться, но в моем голосе звенела сталь, и он подчинился.

Пэппи уснула, я пыталась читать, но мысли путались, смысл строк ускользал. Противозачаточные пилюли — символ женской эмансипации, думала я. Именно поэтому их так трудно, почти невозможно раздобыть. Они в руках мужчин. Священники называют эти пилюли греховными, лицемеры-политики ополчаются против них. Но вряд ли мужчинам удастся всегда контролировать распределение этих препаратов. Благодаря пилюлям у женщин появится весомое преимущество. Пилюли — это сила.

Конечно, я понимала, что Эзра отнюдь не противник противозачаточных средств. Он считал, что раз Пэппи работает в больнице, значит, может достать любые лекарства. Откуда ему знать, как устроена система здравоохранения? Мог бы хоть спросить у Пэппи. Может, даже спрашивал. Пэппи рассказывала, что однажды пользовалась диафрагмой. Но они с Эзрой каждые выходные чередовали секс с гашишем и кокаином. Вероятно, наркотики притупили их бдительность, заставили забыть об осторожности. Ох, Пэппи, лучше бы ты ограничилась фелляцией!

Она проспала полчаса, потом я разбудила ее, заставила принять душ и приготовиться к встрече с Эзрой.

— Я вся опухла от слез, — пожаловалась она.

— Пока ты спала, отек прошел. Значит, Эзру ты не испугаешь, — твердо заявила я.

— Прости, что не доверилась тебе сразу, Харриет. — Слова все время застревали в горле. Даже выговорить их не удавалось. И я твердила себе: если я никому не проговорюсь, ребенка не будет — надо лишь еще немного подождать. Но напрасно. Странно, да? В отчаянии человек на все способен, но только не избавиться от беременности. Только не на это.

— Значит, ты все-таки не хочешь ребенка? — подытожила я, ведя ее по коридору.

— Да я бы с радостью! О, можешь мне поверить! — воскликнула она. — Ведь это его ребенок, а я его так люблю! И хочу родить, потому что ради ребенка стоит жить. Но это совершенно невозможно. Кто будет нас обеспечивать? Матерей-одиночек не берут на работу, ты же знаешь, Харриет.

— Кажется, им платят крошечное пособие, но его не хватает даже на то, чтобы сводить концы с концами, если не подрабатывать. А если родить ребенка и отдать его на усыновление?

— Нет, ни за что! Уж лучше убить его, не дожидаясь родов, чем отдавать! Ты только представь, каково это — расти, зная, что от тебя отказалась родная мать! Да и я буду вынашивать малыша, точно голодный булочник, пекущий булку, которую съест кто-то другой. Нет, единственный выход — аборт. — Ее глаза снова увлажнились. — Харриет, никакой надежды не осталось! Со мной все кончено. Что делать?

— Эзра поможет, — еще раз повторила я, хотя сомневалась в этом.

— У него для этого нет денег.

— Чушь! У него есть дом, где хватает места жене и семерым детям, квартира в Глибе, деньги на покупку наркотиков, — перечислила я. — Ну, готовься, Пэппи: Эзра будет здесь через двадцать пять минут.

Ждать его не пришлось. Когда хлопнула дверь, я думала, Пэппи придет сразу же. Но через десять минут не выдержала и сама отправилась к ней.

— Он ушел! — изумленно произнесла она.

— Совсем ушел?

— Да, навсегда. Он не поможет мне, Харриет, у него просто нет денег.

— На то, чтобы испортить тебе жизнь, ему хватило, — мрачно напомнила я. Мерзавец! Будь Эзра где-нибудь в пределах досягаемости, я охотно всадила бы скальпель ему в мошонку. И знаменитому философу пришлось бы искать работу в венском хоре мальчиков.

А потом началось сражение, и я его проиграла. Почему чувства лишают людей здравого смысла — всего, до последней капли? Пэппи хочет этого малыша, но не желает подавать в суд на драгоценного Эзру или хотя бы обратиться за помощью к его жене. Нет-нет, не надо мучить Эзру! Его карьеру и положение в обществе надо уберечь любой ценой! Пэппи твердила, что единственное решение — аборт, повторяла, что этот ребенок проклят, потому что отец от него отказался, уверяла, что не сумеет вырастить ребенка, который не нужен родному отцу. И так далее, и тому подобное. Наконец она спросила, не дам ли я ей взаймы денег на аборт. Видно, у самой Пэппи ничего не осталось — все спустил милый Эзра на дорогие наркотики.

Я оставила ее в покое и поднялась к миссис Дельвеккио-Шварц, которую следовало поставить в известность. На этот раз рыдала я, а домовладелица утешала меня и подсовывала стаканы с бренди.

— Неужели карты об этом не предупредили? — спросила я, когда отдышалась. — Мы должны были сделать хоть что-нибудь!

— Черта с два, принцесса, — ответила она. — Нельзя прожить чужую жизнь, а если люди не спрашивают, что говорят о них карты, рассказывать им не стоит. Так карты не работают. И гороскопы с Хрустальным Шаром тоже.

— Во-первых, у нее срок почти двадцать недель, — еще немного успокоившись, сообщила я. — Во-вторых, я знаю, что она очень хочет родить этого ребенка, сколько бы ни говорила об аборте. Может быть, мы соберем немного денег и поможем Пэппи?

— Нет! — отрезала женщина, которую я всегда считала воплощением добра, щедрости и всепрощения. — Думай, Харриет Перселл, думай! Да, мы можем на первых порах помогать Пэппи, но Тоби скоро съедет отсюда, Джим и Боб сами довольствуются жалкими крохами, и что же будет дальше? А если и ты решишь все-таки поселиться в особняке и покинешь Дом, что тогда? Вся ответственность ляжет на меня?

Она встала, обошла вокруг стола, остановилась надо мной и впилась жутковатым взглядом мне в глаза.

— Думаешь, я не догадываюсь, что со мной? — спросила она. — У меня опухоль мозга, я зажилась на свете — никто и не думал, что я протяну так долго. Могу прожить еще столько же, но гарантий никаких. Меня осматривал сам великий Гилберт Филлипс — он и сказал, что в мозгу у меня опухоль. Он никогда не ошибается: если он говорит, что у человека опухоль, значит, так оно и есть. Она не злокачественная, но все равно растет, и я это чувствую. Паршивый врачишка из больницы Винни почти пять лет назад назначил мне какие-то новомодные гормоны — и бац! Родилась Фло. Вот я и отказалась от них. Пришлось просто жить, сколько получится. Как и всем нам. Так что не мешай Пэппи принимать решение, слышишь, принцесса?

Я сидела, как парализованная, и смотрела на миссис Дельвеккио-Шварц, словно видела ее впервые.

Когда ко мне вернулся дар речи, я испробовала последнее средство — сказала, что могу позволить себе обеспечивать Пэппи. А миссис Дельвеккио-Шварц осведомилась, что скажет мой муж, когда я выйду замуж. И так далее.

— Ладно, — сдалась я. — Пусть решает Пэппи. Но я знаю: она оставила бы ребенка, если бы к ней вернулся рассудок. Двадцать недель — что теперь поделаешь? Кто отважится делать аборт на таком сроке?

— Спроси у своего доктора Форсайта, — посоветовала миссис Дельвеккио-Шварц.

Больше не могу писать, я вымотана. Сколько потрясений в день способен выдержать человек и не свихнуться? Мне кажется, будто земля качается под моими ногами, а я едва удерживаюсь на ней, растерянная и одинокая. Но если даже мне тяжело, то каково сейчас Пэппи? И великанше с верхнего этажа, в мозгу которой растет опухоль?

Вторник

13 сентября 1960 года

У нас с Дунканом есть свои договоренности — например, на случай, если мне надо срочно увидеться с ним, или ему — со мной. В девятом часу вечера он подобрал меня на Кливленд-стрит и повез домой. По дороге мы обычно болтали, и мне это нравилось: доктор Форсайт был на редкость деликатным и чувствовал, когда можно заводить серьезные разговоры, а когда не стоит.

Бедняга! Я нанесла ему удар прямо в солнечное сплетение — едва войдя в квартиру, спросила:

— Дункан, у тебя нет знакомых, которые согласились бы сделать аборт на сроке около двадцати недель?

— А в чем дело? — озабоченно спросил он, стараясь казаться спокойным.

— Это для Пэппи, — пояснила я.

— Если я правильно понял, этот спесивый профессор дал деру? — И Дункан направился к шкафу, где всегда хранился бренди.

Остальное я рассказывала второпях, упомянув и про опухоль миссис Дельвеккио-Шварц.

— Очень сочувствую Пэппи, — сказал он, подавая мне полный стакан. — А она не думала родить ребенка, а потом отдать его на усыновление? Так часто делают.

— Когда я предложила этот выход, она набросилась на меня как фурия.

Дункан отпил бренди и передернулся.

— Кажется, я начинаю привыкать к этому пойлу со вкусом кошачьей мочи… Кстати, о кошках: а где великолепная Марселина?

Несколько минут он нежничал с Марселиной: плутовка буквально таяла в его руках. Потом сказал:

— Если опухоль мозга диагностировал покойный Гилберт Филлипс, значит, она действительно есть. Должно быть, он заметил характерное окостенение на обычном рентгеновском снимке черепа.

Мои зубы лязгнули о край стакана.

— Боже, Дункан, что же будет с Фло, если ее мать… умрет? И Дом пропадет. Это невыносимо!

Он отпустил Марселину и присел на подлокотник моего кресла.

— Будущее покажет, Харриет, а пока опухоль никак не дает о себе знать, и неизвестно, сколько еще проживет миссис Дельвеккио-Шварц — три года, тридцать лет или еще больше. Наша первоочередная задача — Пэппи, а не домовладелица. Пэппи может оставить ребенка?

— Она бы оставила, но такие расходы ей не под силу. Если она уйдет с работы, ей будет нечего есть и нечем платить за жилье. Черт побери, Дункан, почему миф о падшей женщине жив до сих пор, хотя на дворе уже вторая половина двадцатого века? Неужели мы так и не научимся рассуждать здраво? Бог сотворил беременность, а не брак! Брак был придуман, чтобы помочь мужчинам разобраться с наследниками, а женщин он превращает в людей второго сорта!

— Не строй из себя спесивого профессора, Харриет. Давай лучше поговорим о суровой действительности. — Его взгляд стал строгим.

— Пэппи хочет сделать аборт, а я не могу отговорить ее.

— И ты просишь, чтобы я свел ее с врачом, — серьезным тоном продолжил он. — А ты понимаешь, что вынуждаешь меня нарушить закон?

Я фыркнула.

— Дункан, не дури! Я же не прошу тебя делать аборт своими руками — просто спрашиваю, не знаешь ли ты такого врача. Назови мне фамилию, одну фамилию, и все! Остальное я сделаю сама.

— Вряд ли комитет по этике и дисциплинарная комиссия будут разбираться, кто больше виноват, Харриет. Как только я назову тебе фамилию врача, я стану преступником.

А ведь он прав!

— Но что же мне делать? — спросила я. — Единственная альтернатива — бабка с вязальной спицей из трущоб, конечно, если не откажется. А еще можно спросить дам из соседнего дома, но, по-моему, им привычнее устранять все ошибки еще до шестинедельного срока с помощью эрготамина.

— Ладно, дорогая. — Он поцеловал меня. — Я сделаю все, что ты просишь. До сих пор ты отказывалась от всех подарков, какие я тебе предлагал. Наконец-то ты согласна хоть что-то принять от меня. За городом есть отличный и очень тихий санаторий, где помогают таким пациенткам, как Пэппи. Там первоклассные врачи, лекарства и сестры. Я позвоню одному знакомому и попрошу, чтобы Пэппи приняли туда завтра утром. — Он поднялся. — Но прежде мне надо поговорить с Пэппи наедине.

— А это дорого обойдется? — переполняясь благодарностью, спросила я. — У меня в банке скопилась тысяча фунтов…

— Одолжения коллег ничего не стоят, Харриет.

Дункан пробыл с Пэппи примерно полчаса и вернулся печальный.

— Можно мне воспользоваться твоим телефоном? — спросил он.

Я прошла следом за ним в спальню, разделась и забралась в постель, и он разволновался. Он не ожидал, что я попытаюсь утешить его после событий этого вечера, но я никогда не забываю возвращать долги. Как странно, думала я, наблюдая, как он раздевается: обычно мы сбрасывали одежду вместе, поэтому мне никогда не удавалось как следует разглядеть его. В свои сорок два года Дункан был для портных подарком, а не обузой.

— У тебя бесподобное тело, — сказала я.

Эти слова застали его врасплох. Он затаил дыхание и замер. Неужели ему никогда не делали комплименты? Видимо, жене это и в голову не приходило, а я уже знала, что к моменту женитьбы весь опыт Дункана исчерпывался полузабытым сексом во хмелю.

Среда

14 сентября 1960 года

В шесть утра меня разбудил стук в дверь — такой настойчивый, что сразу было ясно: он не прекратится, пока я не открою.

Тоби ворвался в комнату и замер, мрачно глядя на меня.

— Меня прислала миссис Дельвеккио-Шварц, — буркнул он. — Я хотел узнать, где Пэппи, но она не говорит. Пэппи дома нет.

Хмурясь, я побрела варить кофе.

— Нет уж, я лучше сам, — оттеснил меня в сторону Тоби. — Я хочу знать, что с Пэппи, так что сосредоточься и рассказывай.

И я рассказала. Он слушал, скрипя зубами и сжимая пальцы в кулаки.

— Я найду этого ублюдка и изобью его до смерти!

— Лучше сначала узнай, что думает об этом миссис Дельвеккио-Шварц, — уткнувшись носом в кружку, пробормотала я. — Пэппи не даст упасть ни единому волосу с головы Эзры, она твердо решила уберечь его от всех забот, в том числе и от ребенка. Подавать на алименты или извещать обо всем жену Эзры она отказывается, она на все готова, лишь бы не вносить разлад в семейку Сумчатти! Миссис Дельвеккио-Шварц ни за что не забудет присыпать рану солью: напомнит, что ты Пэппи не муж, не отец, брат, дядя или кузен, так что ты не имеешь никакого права вмешиваться.