Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире Конигсбург Э.

Глава 1

Эмма точно знала: классический побег из дома — не для нее. Классический — это когда разозлишься на родителей, схватишь что попало, запихнешь в рюкзак и бежишь куда глаза глядят. Эмма же любила комфорт и уют. А вот пикники, например, терпеть не могла: трава колется, солнце печет, глазурь с булочек капает на платье, да еще эта мошкара! Поэтому, решила Эмма, побег из дома должен быть не просто побегом. Убежать — это полдела. Важно, куда прибежишь. И это «куда» должно быть удобным, просторным, теплым, а главное — красивым. Потому-то она и выбрала Метрополитен. Тот самый, знаменитый музей изобразительных искусств Метрополитен в Нью-Йорке.

К подготовке побега Эмма подошла очень серьезно. Во-первых, нужно было накопить денег. Во-вторых — выбрать себе спутника.

Ее выбор пал на Джимми, среднего из братьев. Джимми умел держать язык за зубами, и у него было чувство юмора. А главное, у него водились денежки. В отличие от других мальчишек, Джимми не тратился на дурацкие открытки с портретами бейсболистов. Каждый цент он отправлял в копилочку!

Но Эмма не торопилась сообщать брату, что в его судьбе наметились перемены. Да, Джимми умел молчать, но ведь не целую вечность! А Эмме нужно было, чтобы он молчал целую вечность, то есть до тех пор, пока она не накопит достаточно денег. Устраивать побег без денег — затея совершенно бессмысленная. Уж эти-то простые истины она за свою жизнь усвоила.

Деньги ей давали раз в неделю. Нужно было скопить на билет и еще на кое-какие расходы. Вот тогда и можно будет поставить Джимми перед фактом и приступить к окончательному планированию.

Между тем Эмма почти забыла, почему она решила убежать из дома. Кажется, это было как-то связано с несправедливостью. Ей и вправду приходилось терпеть много несправедливостей: она ведь была старшим ребенком в семье, да к тому же единственной девочкой. Может, мысль о побеге впервые пришла ей в голову, когда она в очередной раз одна-одинешенька доставала из буфета чистые тарелки и накрывала на стол, а братья делали вид, что их это не касается. А может, была другая причина, не очевидная для самой Эммы, зато понятная мне: ей надоело, что ее дни тянулись один за другим, похожие, как близнецы. Ей надоело быть просто Эммой Кинкейд, круглой отличницей. Надоело спорить, чья очередь выбирать воскресную передачу по телевизору. Она устала от несправедливости и от унылого однообразия.

Вот, кстати, еще один пример несправедливости: денег Эмме давали катастрофически мало. Чтобы купить билет на электричку до Нью-Йорка, она должна была целых три недели отказывать себе в любимом шоколадном пломбире. (Вы-то, Саксонберг, ездите в город на машине и небось понятия не имеете, сколько стоит билет на электричку. А я вам скажу. Взрослый билет в один конец — доллар шестьдесят. Но Эмма и Джимми могли ехать по детским билетам, потому что Эмме оставался еще месяц до двенадцати лет, а Джимми и вовсе было девять.) Эмма не собиралась покидать дом навсегда — конечно, она вернется, но пусть сперва они научатся ее ценить! Значит, нужно накопить денег и на обратный билет (к тому времени, между прочим, придется покупать уже взрослый). А самое обидное — Эмма прекрасно знала, что сотни людей из их городка работают в нью-йоркских конторах и, стало быть, могут себе позволить полный билет в оба конца каждый день. Да вот хоть ее папа. В конце концов, их Гринвич — самый что ни на есть пригород Нью-Йорка.

Вообще-то, думала Эмма, до Нью-Йорка слишком близко. Учитывая все обиды, которые ей пришлось претерпеть, следовало бы убежать гораздо дальше. С другой стороны, Нью-Йорк — идеальное место, чтобы пропасть без вести. Дамы из маминого маджонг-клуба[1] называли его городом. Редко кто из них отваживался сунуть туда нос: ах, в городе так шумно, говорили они, так утомительно, так нервно! Когда Эмма была в четвертом классе и их возили на экскурсию по историческим местам Манхэттена, Джонни Рихтера не пустила мама. Сказала, что в этой ужасной суматохе и давке он непременно отстанет от группы и потеряется, а потом ищи его в бюро находок! И еще она говорила, что в этом Нью-Йорке ужасный воздух и ее сыночку будет совершенно нечем дышать.

А Эмма любила город. Он был элегантен, внушителен и многолюден. Лучшее место в мире для человека, который хочет спрятаться и затеряться! Эмма изучила карту города и путеводитель Автомобильной ассоциации Америки. Припомнила маршруты всех экскурсий, на которых побывал их класс. Даже раскопала дома брошюры о Метрополитене и понемножку их читала.

Еще Эмма решила, что должна научиться отказывать себе. Во многом. Для начала придется обойтись без шоколадного пломбира. Это будет полезное упражнение. Хватит с нее и шоколадных сырков, которые всегда водятся в холодильнике. Обычно расходы Эммы на пломбир составляли сорок центов в неделю; оставалось еще десять центов, и она раз в неделю решала, как ими распорядиться. Эти минуты были самыми захватывающими в ее жизни (конечно, до того как она надумала бежать из дому). Но порой у Эммы не оставалось даже этих десяти центов: ее лишали законного заработка всякий раз, когда она забывала о своих обязанностях — например, застилать постель. Она была уверена, что никому в классе не дают так мало денег, как ей. И ни у кого не отбирают деньги за провинности, потому что у всех есть домработницы, которые застилают постели и делают все остальное; а к ним всего два раза в неделю приходят мыть полы. Однажды, вскоре после того как Эмма начала копить на побег, в магазине устроили скидку на шоколадный пломбир. «Всего 27 центов!» — гласила вывеска. И Эмма не выдержала, купила себе порцию — ведь это отложит побег всего на каких-то двадцать семь центов. Приняв решение бежать, она полюбила строить планы ничуть не меньше, чем тратить деньги. У нее оказался настоящий талант — планировать, долго и тщательно.

Джимми — брат, которого Эмма выбрала в сообщники, — шоколадным пломбиром не интересовался, хотя запросто мог бы лакомиться им как минимум дважды в месяц. У него были другие интересы. Полтора года назад Джимми совершил крупную покупку: на все деньги, которые ему подарили на день рождения и Рождество, приобрел в «Вулвортсе»[2] японский транзисторный приемник, а потом еще докупал для него батарейки. Радио, пожалуй, им понадобится. Вот и еще одно доказательство того, что Эмма не ошиблась в выборе.

По субботам Эмма выносила мусорные корзины — занятие, которое она глубоко презирала. Их было так много! У каждого члена семьи — собственная комната и собственная корзина (кроме мамы и папы, у которых то и другое было общее). Вдобавок Стив именно по субботам вытряхивал в мусор стружки из карандашной точилки. Эмма не сомневалась, что это он нарочно.

Однажды в субботу, вынося корзину из родительской комнаты, она слегка потрясла ее, чтобы содержимое улеглось плотнее и не сыпалось на пол. У мамы с папой всегда была самая полная корзина, потому что она у них одна на двоих. Когда Эмма тряхнула корзинку, из-под салфеток со следами помады показался уголок красного прямоугольника. Она извлекла его кончиками пальцев, словно пинцетом. Это оказался проездной билет до Нью-Йорка на десять поездок. Обычно такие билеты оседают не в мусорных корзинах пригородных домов, а в карманах контролеров. Девять поездок контролер отмечает, пробивая на билете дырочки компостером, а на десятый раз забирает билет. Женщина, которая в прошлую субботу приходила к ним убирать, наверно, увидела девять дырочек и подумала, что проездной уже не пригоден. Она-то никогда не ездила в Нью-Йорк, а Эммин папа не следил за такими пустяками, как мелочь и проездные билеты.

Один взрослый билет — все равно что два детских. Теперь Эмма и Джимми могли просто сесть в электричку и спокойно ехать, не покупая билетов в кассе и не боясь, что дежурный по вокзалу начнет приставать с дурацкими вопросами. Какая находка! Из мусорной корзины, из салфеток, выпачканных помадой, Эмма выудила бесплатную поездку. Это знак, решила она. Это приглашение в путь. Решено, они отправляются в среду!

В понедельник днем, на остановке, Эмма попросила Джимми сесть в школьном автобусе рядом с ней: ей нужно сказать ему очень важную вещь. Обычно сестра и братья не дожидались друг друга и были сами по себе — кроме Кевина, за которым все по очереди присматривали, каждый по неделе. Занятия в школе начинались в среду после Дня труда[3]; следовательно, их «трудовая повинность», как называла это Эмма, тоже всегда начиналась по средам. Кевину было всего шесть, он учился в первом классе, и все с ним чересчур носились, особенно мама — так считала Эмма. Еще она считала, что Кевин — маменькин сынок, безнадежно избалованный и испорченный. По идее, к рождению четвертого ребенка родители должны были уже чему-то научиться. Однако же не научились. Кстати, Эмма что-то не могла припомнить, чтобы в первом классе за ней кто-нибудь «присматривал». Мама просто встречала ее каждый день на автобусной остановке.

Джимми подчинился с большой неохотой. Он хотел, как всегда, сидеть рядом со своим другом Брюсом. Обычно в автобусе они играли в карты, каждый день доигрывая вчерашнюю партию. (Если вам, Саксонберг, интересно, то играли они в «войнушку». Игра эта довольно простая и не слишком изысканная. Вы кладете карту, ваш соперник кладет свою, и тот, чья карта старше, забирает обе. Если же у обоих выпадают карты одного достоинства, тут и начинается «войнушка»: игроки снова выкладывают по карте, и победитель забирает все.) По вечерам, перед тем как выйти из автобуса, Брюс забирал свою часть колоды, а Джимми — свою, и оба давали друг другу слово не тасовать карты. Выглядело это так: когда автобус подъезжал к дому Брюса, игра прекращалась, каждый перехватывал свои карты резинкой и, плюнув на карты друга, произносил страшные слова: «Да отсохнет твоя рука, если перетасуешь!» — после чего клал свою стопку в карман.

Эмма находила этот ритуал омерзительным, поэтому не испытывала ни малейших угрызений совести, отрывая брата от его драгоценной игры. Джимми с самым мрачным видом плюхнулся на сиденье и втянул голову в плечи. Нахохленный, с поджатыми губами и нахмуренными бровями, он был похож на маленького стриженого неандертальца. Эмма молчала — ждала, пока брат остынет.

Джимми заговорил первым:

— Слушай, Эм, ну почему б тебе не сказать эту твою важную вещь Стиву?

— Потому что Стиву я не хочу ее говорить — непонятно, что ли?

— А ты захоти! — настаивал Джимми. — Захоти, а?

— Джимми, — Эмма решила, что пора произнести заранее заготовленную фразу, — нас ждет величайшее приключение в жизни! И я выбрала тебя в спутники.

— Выбрала б кого-нибудь другого, — пробурчал Джимми.

Эмма не ответила и отвернулась.

— Ну ладно, — сказал Джимми, — раз уж ты меня выдернула, давай рассказывай.

Эмма по-прежнему смотрела в сторону. Джимми заерзал:

— Эй, выкладывай, говорю, раз уж ты меня тут держишь!

Эмма молчала.

— Убиться! — взорвался Джимми. (У него получалось «убицца».) — Сперва сорвать мне игру, а потом играть в молчалку. Так нечестно!

— В молчанку.

— Чего?

— Не чего, а что. Играть в молчанку. А не в молчалку.

— Зануда! Давай, колись!

— Нам предстоит величайшее приключение в жизни, и я выбрала тебя, — повторила Эмма.

— Спасибо, — фыркнул Джимми. — Это я уже слышал. И что дальше?

— Я решила убежать из дома. Вместе с тобой.

— А почему со мной? Почему не со Стивом?

Эмма вздохнула:

— Потому что из-за Стива я и решила бежать. Не только из-за него, конечно. Короче, не хочу со Стивом. Хочу с тобой.

Джимми против собственной воли ощутил себя польщенным. (Лесть — великая сила, верно, Саксонберг? Дайте ей, как Архимеду, точку опоры — и она перевернет мир!) На смену мысли: «Почему я?» — пришла другая: «Меня избрали! Я — избранный!» Джимми расправил плечи, приосанился и заговорщицки прошептал, почти не разжимая губ:

— Ладно, Эм, все ясно. Значит, рвем когти. Когда?

«Что за выражения?!» — хотела было возмутиться Эмма, но сдержалась.

— В среду. Слушай внимательно. План таков…

— План должен быть сложным! — перебил Джимми. — Чем сложнее, тем лучше. Обожаю трудности!

Эмма улыбнулась.

— Слишком сложный не сработает! Нужно проще, тогда все получится. Это будет в среду, потому что в среду — уроки музыки. Я вытащу скрипку из футляра и сложу туда свои вещи. А ты свои положишь в футляр от трубы. Возьми побольше чистых трусов, маек, носков и хотя бы одну запасную рубашку.

— По-твоему, все это влезет в футляр от трубы? Это же труба, а не контрабас!

— Что не поместится — сунешь ко мне. Портфель тоже возьми. И транзистор!

— А можно я буду в кроссовках? — спросил Джимми.

— Конечно! Вот тебе и еще один плюс: не нужно будет все время носить ботинки.

Джимми улыбнулся, и Эмма поняла, что момент настал.

— И деньги захвати… все, какие есть, — сказала она равнодушным голосом. — Кстати, сколько их у тебя?

Джимми отвернулся к окну:

— А тебе зачем?

— Ради бога, Джимми. Мы вместе или нет? Если мы вместе, значит, у нас не должно быть секретов друг от друга. Так сколько?

— А тебе можно доверять? Не проболтаешься?

Эмма обиделась:

— А я спрашивала, можно ли тебе доверять? Или, может, просто взяла и доверилась?!

Она сжала губы и с шумом выпустила воздух из ноздрей. Будь этот звук чуть громче, можно было подумать, что она презрительно фыркнула.

— Понимаешь, Эм, — прошептал Джимми, — дело в том, что денег у меня много.

В один прекрасный день, подумала Эмма, этот ее братец наверняка станет финансовым магнатом. В крайнем случае — адвокатом и консультантом по налогам, как дедушка.

— Эм… — продолжал Джимми, по-прежнему не глядя на сестру. — Ты только папе с мамой не говори. Понимаешь, я играю… на деньги… Мы с Брюсом играем. По пятницам мы считаем, у кого сколько карт скопилось за неделю, и он отдает мне мой выигрыш. Два цента за карту, а за туза — пять. А у меня всегда больше карт, чем у него, и среди них всегда хотя бы один туз.

Эмма не выдержала:

— Да скажи ты наконец! Четыре доллара? Пять? Сколько?

Джимми уткнулся носом в стекло и нараспев произнес:

— Двадцать четыре доллара сорок три цента.

Эмма ахнула и зажала рот рукой. Джимми повернулся и, довольный ее реакцией, добавил:

— А если подождем до пятницы, будет ровно двадцать пять.

— Как это? Тебе же дают всего двадцать пять центов в неделю! Двадцать четыре сорок три плюс двадцать пять — это двадцать четыре доллара шестьдесят восемь центов. — Эмма всегда была очень внимательна к деталям.

— А остальное я выиграю у Брюса.

— Ну что ты говоришь, Джимми? Откуда ты можешь знать в понедельник, что выиграешь в пятницу?

— Знаю, и все.

— Но откуда?

— Не скажу.

Джимми посмотрел сестре в глаза. Вид у нее был озадаченный, и он победно улыбнулся. А Эмма улыбнулась в ответ, потому что в этот миг окончательно убедилась: из троих братьев она выбрала именно того, кого нужно. Они с Джимми идеально дополняли друг друга.

Она предпочитала осторожность во всем, кроме денег, которых у нее никогда не было, а он обожал риск — во всем, кроме денег, которые у него всегда были. Больше двадцати четырех долларов, ничего себе! Да еще у нее четыре доллара восемнадцать центов. Можно ни в чем себе не отказывать. Это будет шикарный побег!

— Ну, что скажешь? Подождем до пятницы?

Эмма с минуту поколебалась.

— Нет. Решено: в среду. Я тебе напишу подробный план. Никому его не показывай! Прочтешь, запомнишь все указания и уничтожишь записку.

— Я должен ее съесть? — просиял Джимми.

— Еще не хватало! Порвешь на мелкие кусочки и выбросишь в мусорную корзину. В нашей семейке в эти корзины все равно никто не заглядывает, одна я. И то только если там не мокро и нет карандашных очисток. И пепла.

— Нет уж, — сказал Джимми. — Я лучше съем. Люблю трудности!

— Ага, и целлюлозу, — усмехнулась Эмма и пояснила: — Это из чего бумагу делают.

— Знаю я.

Больше они не обменялись ни словом, пока не вышли из автобуса на своей остановке. Вслед за ними выпрыгнул Стив.

— Эм-ма! — завопил он. — Эм! Твоя очередь пасти Кевина. Попробуй только забудь — маме скажу.

Эмма побежала назад к автобусу, схватила Кевина за руку и поволокла за собой.

— Хочу со Сти-и-ивом! — заскулил Кевин.

— Я тоже хочу, чтоб ты со Сти-и-ивом, рева-корова, — ответила Эмма. — Но так уж вышло, что сегодня я за тобой присматриваю.

— А потом кто будет подсматривать?

— В среду начинается очередь Стива.

— Хочу, чтоб каждую неделю очередь Стива! — ныл Кевин.

— Вот все и будет как ты хочешь. И, между прочим, очень скоро!

Но Кевин не понял намека — ни тогда, ни позже — и продолжал дуться до самого дома

Глава 2

Во вторник вечером Джимми обнаружил у себя под подушкой план побега, приколотый булавкой к пижаме. Первый пункт плана был таким: «Забудь про уроки! Начинаем сборы». (Хочу заметить, Саксонберг, что предусмотрительность Эммы приводит меня в восторг. Для нее нет мелочей, она все учитывает, совсем как я. В плане, написанном для Джимми, было даже указание, что делать с трубой, когда он вынет ее из футляра: завернуть в запасное одеяло, которое всегда лежало в ногах его кровати.)

Выполнив все инструкции, Джимми принес из ванной полный стакан воды, сел на кровать, скрестив ноги по-турецки, и откусил кусок записки. Вкус у бумаги был, как у той жвачки, которую он однажды жевал пять дней кряду, только бумага была чуточку тверже. К тому же чернила оказались не водостойкими, и зубы у него окрасились в синий цвет. Джимми героически проглотил первый кусочек и попробовал откусить еще один, но сдался. Он порвал записку, а клочки скомкал и выбросил в мусор. Потом пошел и почистил зубы.

Наутро Эмма и Джимми действовали строго по плану. Как обычно, они сели в школьный автобус, только не на привычные места, а на заднее сиденье. Когда автобус подъехал к школе, все вышли, а они остались. Как и было предусмотрено планом, этого никто не заметил. В автобусе, как всегда, была толкотня и суматоха, кто-то искал тетрадку, кто-то — варежки, все спешили поскорее выпрыгнуть, и никто не глазел по сторонам.

Чтобы Герберт, водитель, не увидел их в зеркале, Эмма и Джимми поджали ноги и пригнули головы. Если бы их застукали, тогда, согласно плану, следовало отправляться в школу и изображать из себя прилежных учеников. Что было бы не так-то просто без учебников, тетрадок и музыкальных инструментов.

Затаив дыхание, Джимми и Эмма лежали на портфелях и футлярах от скрипки и трубы. За это время каждый из них не меньше пяти раз поборол искушение посмотреть, что творится вокруг. Чтобы удержаться, Эмме пришлось вообразить, что она слепа и может рассчитывать только на слух, обоняние и осязание. Когда топот ног, сбегающих по ступенькам, окончательно стих и двигатель снова завелся, они слегка приподняли головы и улыбнулись друг другу.

Теперь Герберт поедет по старой Бостонской почтовой дороге на стоянку школьных автобусов. Там он, как обычно, припаркуется, пересядет в свою машину и покатит восвояси.

За всю дорогу до стоянки Джеймс и Эмма не издали ни звука. Из-за ухабов и выбоин на дороге автобус подпрыгивал и дребезжал, как пустая жестянка на колесах — ну, почти пустая. И хорошо, что дребезжал. Иначе, думала Эмма, водитель наверняка бы услышал, как громко тарахтит ее сердце — совсем как та электрическая штуковина, в которой мама по утрам готовит кофе.

Лицо у Эммы раскраснелось, вспотевшая щека прилипла к сиденью, и это было очень неприятно! Она не сомневалась, что не пройдет и пяти минут после выхода из автобуса, как у нее на щеке вскочит прыщ. И хорошо еще, если один.

Автобус остановился, впереди открылась дверь. Стоит Герберту пройти в конец салона — и все пропало… Наконец они услышали, как водитель топает вниз по ступенькам. Затем дверь закрылась — это Герберт, уже снаружи, просунул руку в окошко и потянул за рычаг.

Эмма покосилась на часы. Она даст Герберту еще семь минут и только потом поднимет голову.

Семь минут истекли, но Джимми и Эмма хотели проверить, могут ли они потерпеть еще немножко. Поэтому они провели скрючившись еще секунд сорок, но было так тесно и неудобно, что эти секунды тянулись, словно скучный школьный урок.

Наконец они встали, глянули в окно и расплылись в улыбках — путь свободен! Спешить было незачем, и они потихоньку двинулись к передней двери автобуса — Эмма впереди, Джимми за ней. Дверной рычаг был слева от водительского сиденья. Эмма собралась было потянуть за него, но замерла, услышав, как сзади что-то звякает.

— Джимми, — обернулась она, — что это там бренчит?

Джимми замер на месте. Звяканье смолкло.

— Где бренчит?

— Да ты же и бренчишь, — определила Эмма. — Что там на тебе? Кольчуга, что ли?

— На мне то же, что всегда. Трусы — одни, синие; футболка — одна…

— Ой, Джимми, уймись. Я спрашиваю: что это на тебе издает такие ужасные звуки?

— Двадцать четыре доллара и сорок три цента.

Только тут Эмма заметила, что джинсы на брате провисли под тяжестью карманов. Между краем рубашки и ремнем белел зазор шириной в ладонь. В центре по- зимнему бледной полоски кожи красовался пупок.

— Слушай, а почему у тебя все деньги мелочью? Звенит же — оглохнуть можно!

— Потому что Брюс платит мелочью — монетками по центу и по пять. А чем он, по-твоему, должен платить? Векселями?

— Ладно, ладно! — махнула рукой Эмма. — А на поясе что висит?

— Компас. Мне его на прошлый день рожденья подарили.

— На что он тебе сдался? Только лишний вес!

— Компас нужен, чтобы находить дорогу в лесу. И дорогу из леса. Без компаса нельзя.

— В каком таком лесу?

— В лесу, где мы заляжем на дно.

— Это еще что за словечки?

— Словечки как словечки. Нормальные. А что?

— Да кто тебе вообще сказал, что мы заляжем на дно?

— Ты! — ликующе завопил Джимми. — Ты только что и сказала.

— Я? Я ничего такого не говорила!

— Еще как говорила! Ты сказала: «Да кто тебе вообще сказал, что мы заляжем на дно?» Вот прямо этими словами и сказала.

— Ладно, пусть. Сказала так сказала. — Эмма изо всех сил старалась сохранять самообладание. Она ведь командир отряда, а командир никогда не должен выходить из себя — даже если отряд состоит только из самого командира и его противного мелкого братца.

— Вот именно, сказала! Я сам слышал: «Да кто тебе вообще сказал, что мы…»

Ну уж дудки, подумала Эмма, я не дам ему еще раз договорить это до конца.

— Знаю, что слышал. А теперь слушай дальше. Мы заляжем на дно в музее Метрополитен в Нью-Йорке.

— Ну вот! — подпрыгнул Джимми. — Ну вот! Опять ты это сказала!

— Я сказала «в музее Метрополитен в Нью-Йорке».

— Ты сказала «заляжем на дно»!

— Хорошо. Не будем цепляться к словам. Мы едем в музей Метрополитен.

До Джимми наконец-то дошло.

— Музей Метрополитен? Убицца! Кому пришла в голову такая чушь?

Эмма окончательно взяла себя в руки. Опять они спорят и ругаются, как дома, а ведь теперь все должно быть по-другому! Они просто на минуту забыли, где они, почему и зачем.

— Значит, так, — решительно сказала она. — Сейчас мы выйдем из автобуса, сядем в электричку и поговорим обо всем подробно.

Джеймс Кинкейд почувствовал, что его надули.

— В электричку?! Мы что, не можем добраться до Нью-Йорка автостопом?

— Ну конечно! Автостопом. Чтобы нас похитили и ограбили, да?

— Ну, ограбят. А чего ты так волнуешься? Денежки- то мои.

— Но мы же вместе! Деньги твои, идеи мои. Так что едем поездом.

— Тоже мне, идеи. Девчачьи сюси-пуси, — пробормотал Джимми, но Эмма расслышала.

— Сюси-пуси?! Кто так выражается?

— Я так выражаюсь! Джеймс Кинкейд, вот кто!

Они снова забыли, что им нельзя привлекать к себе внимание, и вышли из автобуса, громко препираясь. Но все обошлось благополучно.

По пути на вокзал Эмма опустила в почтовый ящик два письма.

— Одно — маме и папе, — пояснила она. — Что мы сами ушли из дому и что не надо звонить в полицию. Завтра- послезавтра они его получат.

— А второе?

— А во втором две крышки от коробок с кукурузными хлопьями. Ты им шлешь две крышки со звездочками, а они тебе — двадцать пять центов. На молоко для хлопьев. Там так написано.

— Эх, послала б ты их раньше, было бы у нас сейчас на двадцать пять центов больше.

— Но хлопья-то мы только сегодня доели! — напомнила Эмма.

Они как раз успели на пригородный поезд, который отправлялся из Гринвича в десять сорок две. Народу в нем было немного (все, кому надо было в Нью-Йорк на работу или за покупками, уехали еще утром), поэтому Эмма придирчиво осмотрела целых два вагона, прежде чем нашла места, показавшиеся ей более или менее сносными: во всяком случае, их синяя бархатная обивка была не слишком пыльной.

До Нью-Йорка было двадцать восемь с половиной миль. Семь из них Джимми уговаривал сестру изменить план и «залечь на дно» в Центральном парке. Но Эмма осталась непреклонна. Зато она назначила Джимми казначеем. Ему предстояло не только хранить их финансовые средства, но и распоряжаться ими, принимая решения по всем расходам. Что ж, подумал Джимми, пожалуй, и от музея Метрополитен может быть польза.

Именно здесь, в электричке, Эмма окончательно перестала жалеть о том, что взяла Джимми с собой. А когда они вышли на нью-йоркском вокзале Гранд-Централ и по длинному подземному переходу направились в зал прибытия, она поняла: на самом деле это очень, очень здорово, что Джимми с ней. (Ах, как хорошо я знаю это ощущение звенящей пустоты, когда идешь по тускло освещенному бетонному пандусу!) И вовсе не из-за его денег и не из-за транзистора. Просто, чтобы бросить вызов Манхэттену, требовалась храбрость как минимум двух Кинкейдов.

Глава 3

Как только они вышли из перехода, Джимми принял свое первое казначейское решение:

— В музей идем пешком.

— Пешком? — Эмма ушам своим не поверила. — О чем ты говоришь? Отсюда до музея кварталов сорок!

— А сколько стоит билет на автобус?

— Про автобус никто не говорил. Я хочу взять такси!

— Эм, ну ты вообще… — Джимми покрутил пальцем у виска. — Какое такси? Скажи еще «вертолет»! Нам больше никто не дает денег, у нас нет доходов, понимаешь? Одни расходы. Ты не имеешь права швыряться деньгами направо и налево. Мы ведь не мои денежки тратим, а наши. Мы вместе, ты не забыла?

— Ты прав, — вздохнула Эмма. — Такси слишком дорого. Автобус дешевле, конечно, — всего двадцать центов за билет. Так и быть, едем автобусом.

— Ничего себе, всего двадцать центов! На двоих это уже сорок. Никаких автобусов. Только пешком.

— Да у нас подметки сотрутся как раз на сорок центов, — все еще сопротивлялась Эмма. — Ты уверен, что надо пешком?

— Еще как уверен. Выбирай дорогу.

— Точно не передумаешь? — Эмма с надеждой взглянула на Джимми, но тут же поникла: ответ ясно читался на его лице.

Не мудрено, что Джимми накопил целых двадцать четыре доллара с лишним. Во-первых, он игрок, а во-вторых — скряга. Раз он такой, подумала Эмма, я никогда, никогда больше не попрошу у него денег на автобус; я буду страдать, но не выдам этого ни словом, ни взглядом. Он еще пожалеет, когда я, изможденная, безмолвно рухну на тротуар…

— Пойдем по Мэдисон-авеню, — сказала она. — На Пятой слишком много соблазнов. Шикарные магазины и все такое. Туда пойти — и плакали наши денежки.

Сначала они шли рядом, но Джимми все время спотыкался об Эммин футляр, поэтому он ускорил шаг и обогнал сестру. Чем медленнее плелась Эмма (она была отличницей и потому точно знала: это все из-за того, что у нее в организме скопилось слишком много углекислого газа), тем размашистее шагал Джимми. Эмме удавалось поравняться с ним, только когда путь ему преграждал красный сигнал светофора. В одну из таких встреч Эмма велела ему подождать ее на перекрестке Мэдисон-авеню и Восьмидесятой улицы, откуда нужно было повернуть налево, на Пятую авеню.

Дойдя до этого перекрестка — наверно, самого оживленного перекрестка одного из самых многолюдных городов мира, — Эмма обнаружила родного брата с компасом в руке. Джимми с важным видом заявил, что им предстоит «держать курс на норд- вест». Эмма устала и вспотела в теплой куртке, а вот ее руки, ноги и нос, наоборот, замерзли. Она не любила ни жару, ни холод, ну а то и другое вместе — это было уже слишком!

— Курс на норд-вест! — передразнила она. — Ну почему не сказать просто «направо» или «налево», как все люди? Тоже мне, морской волк нашелся! Да на Манхэттене со времен Генри Гудзона[4] никто не пользовался компасом!

Не отвечая, Джимми нырнул за угол, на Восьмидесятую улицу, и стал вглядываться вдаль, приставив ладонь ко лбу. Но Эмме необходимо было поспорить. Раздражение закипало в ней, подогревая углекислый газ. Если не дать ему выход, он взорвется!

— Ты что, не понимаешь, что мы скрываемся и нам нельзя привлекать к себе внимание?

Джимми огляделся по сторонам.

— Знаешь что, Эм? А ты умница. Если хочешь скрыться, то Нью-Йорк — лучшее место в мире. Тут никому до никого нет дела.

— Ни до кого, — машинально поправила Эмма.

Она посмотрела на Джимми, который улыбался от уха до уха, и смягчилась.

Брат совершенно прав: Нью-Йорк — лучшее место в мире, а главное — она умница. Усталость отступила, пузырьки углекислого газа испарились. И когда они дошли до музея, Эмме больше не хотелось ссориться.

Они вошли в Метрополитен с Пятой авеню, через главный вход. Музейный охранник щелкнул счетчиком: вошло двое. Охранники всегда считают, сколько народу вошло в музей, и никогда не считают, сколько вышло. (У Шелдона есть приятель Моррис, который работает охранником в Метрополитене, так что Шелдон выведал для меня много интересного. Моррис обожает говорить о своей работе. Он выболтает вам все на свете — кроме того, что касается безопасности. Попробуйте спросить у него что-нибудь, о чем он не хочет или не может говорить, — и услышите в ответ: «Не имею права. Вопрос безопасности!»)

Когда Эмма и Джимми добрались до места назначения, уже пробило полдень и музей был полон. По средам в Метрополитене бывает больше двадцати шести тысяч человек. Они равномерно рассеиваются по двадцати акрам[5] музейных залов и бродят там часами. По средам в музей приходят милые старушки, чтобы скоротать время до начала дневного спектакля на Бродвее. Они всегда ходят парами. Их легко узнать по ортопедическим туфлям с пуговкой на боку. Еще по средам в музей приходят туристы. Их тоже легко узнать: мужчины все поголовно с фотоаппаратами, а у женщин на лицах написано страдание, и не мудрено: все они в туфлях на высоких каблуках. (Про тех, кто носит такие туфли, я всегда говорю: «Так им и надо!») И еще в музей приходят студенты — каждый день, не только по средам. Их особенно легко узнать: в руках у них всегда черные блокнотики и ручки.

(А вы небось ничего этого не знали, Саксонберг? Стыд и срам! Ваша нога в идеально начищенном ботинке никогда не ступала на порог этого музея. А ведь в Метрополитене еженедельно бывает четверть миллиона посетителей! Они приезжают и из канзасского захолустья, где музеями и не пахнет, и из Парижа, где эти музеи на каждом шагу. И все эти люди, между прочим, попадают в Метрополитен абсолютно бесплатно, потому что там ни с кого не берут денег за вход. Вот такой он, этот музей, — огромный, прекрасный и открытый для всех. А еще он очень сложно устроен. Как раз для Джимми Кинкейда.)

Никому не показалось странным, что мальчик и девочка с портфелями и футлярами заявились в музей, хотя им самое время быть в школе. В конце концов, Метрополитен ежедневно посещают около тысячи детей. Охранник на входе только сказал им оставить футляры и портфели в гардеробе. В музеях такое правило: запрещается брать с собой сумки, еду и зонтики. Хорошее правило, решила Эмма. Тем более что табличка над гардеробом гласила: «Бесплатно» — а значит, и Джимми возражать не будет. Но не тут-то было: он увлек сестру в сторонку и страшным шепотом осведомился, как, по мнению Эммы, он будет переодеваться на ночь в пижаму — которая, к ее сведению, лежит, свернутая в комочек, в футляре для трубы.

Эмма объяснила, что ровно в шестнадцать тридцать они покинут здание через главный вход, а через пять минут вернутся со стороны автостоянки, через вход в Детский музей Метрополитена. Воспользовавшись гардеробом, они убьют сразу двух зайцев: во-первых, когда они вернутся за вещами, все увидят, что мальчик и девочка, как положено, вышли из музея; а во-вторых, сейчас с пустыми руками им будет легче подыскать себе место для ночлега. Ах да, есть еще и третий заяц: гардероб же бесплатный!

Эмма оставила в гардеробе не только портфель и футляр, но и курточку, а вот Джимми был обречен бродить по залам в лыжной куртке. Застегнутая на молнию, эта куртка прикрывала его оголившийся живот; к тому же мягкая подкладка приглушала бренчание двадцати четырех долларов. Эмма ни за что не стала бы так перегреваться, но Джимми как любитель сложностей мужественно потел.

Впрочем, сейчас его гораздо больше заботило другое: где бы пообедать. Эмма нацелилась на музейный ресторан, но Джимми твердо решил ограничиться кафетерием в подвальном этаже. Не так шикарно, зато дешево. И он добился своего, будучи главным казначеем, обладателем права вето и достойным кандидатом на звание «Скряга года». Надо сказать, что Эмма не слишком-то и возражала, увидев кафетерий. Там было скромненько, зато вполне чисто.

Цены поразили Джимми в самое сердце. Когда они вошли в кафетерий, у них было при себе двадцать восемь долларов шестьдесят один цент, а когда вышли — всего двадцать семь долларов и одиннадцать центов. А есть все равно хотелось.

— Ничего себе, как дорого! — возмущался Джимми. — Эм, теперь-то ты рада, что мы не поехали на автобусе?

Но Эмма была ни капельки не рада. Она была вне себя от того, что ее родители, да и Джимми тоже, такие скупердяи. Дня не прошло, как она сбежала из дома, а уже должна считать каждый цент! Эмма сочла за благо не отвечать брату. Но Джимми этого даже не заметил, погруженный в размышления о финансовой пропасти, в которую они катились.

— Слушай, как думаешь, охранник не согласится сыграть со мной в «войнушку»?

— Совсем сбрендил?

— Почему? Я взял с собой карты, целую колоду.

— И это, по-твоему, называется «не привлекать к себе внимания»? Охранник Метрополитена, даже если он каждый день видит тысячи людей, как-нибудь да запомнит мальчика, с которым играл в карты!

Для Джимми это был вопрос профессиональной гордости:

— Да я обжуливаю Брюса со второго класса, и он до сих пор ничего не заметил!